i might need you (or i'll break)

      Секс не был чем-то новым для Шейна и Ильи — скорее, он был фундаментом того, кем они являются сейчас. Их история не началась мягко или романтично. Она началась с жары. С огня. С чего-то грубого и безрассудного. Они не начали встречаться в привычном значении этого слова; наоборот. С ненависти друг к другу... они пришли к сексу... а после, в конце концов, к отношениям. А секс? Он был хорош. Очень хорош. Илья точно знал, под каким углом давить на Шейна — идеальный баланс между напором и поддразниванием, давлением и позволением. Никогда слишком много. Никогда слишком мало. Шейн любил это. Он любил его. Но в последнее время... Он испытывал какое-то непреодолимое желание. Нечто безрассудное. Нечто новое. Что-то такое, что могло пошатнуть землю под ними. Конечно, они экспериментировали — больше, чем кто-либо из них когда-либо осмелился признаться вслух. Повязки на глазах, шёлковые галстуки, медленное поддразнивание, от которого у них перехватывало дыхание, а колени подгибались. Но ничто из этого не сравнилось бы с моментом, когда Шейн полностью раскрылся. Это произошло без предупреждения — просто рука Ильи сдвинулась вверх, пальцы коснулись основания его шеи. Невинное скольжение. Рассеянное нажатие, пока он трахал его, вжимая в матрас. Но это поразило Шейна, как жар сухой трут. Всё его тело содрогнулось, дыхание сбилось, удовольствие нахлынуло так быстро, что он едва успел это осознать. А шок на его лице лишь заставил Илью улыбнуться, медленно и понимающе, словно он только что раскрыл секрет, который Шейн никогда не собирался выдавать. И Илья, о боже, заметил. Конечно, он заметил. Его драгоценный, слишком горячий, чтобы ему противостоять, парень заметил. И он знает. Шейн знает, что он знает, почему. Потому что теперь каждый раз, когда всё заходило слишком далеко — каждый раз, когда поцелуи Ильи становились жадными, каждый раз, когда его руки становились чуть грубее, а дыхание Шейна сбивалось, он отстранялся. Не потому, что не хотел. Потому что хотел слишком сильно. Шейну было страшно. Он был слишком чувствительным, слишком легко читаемым. Всё тело Шейна выдавало его — бёдра двигались, ягодицы сжимались, глаза закрывались при малейшем прикосновении. Он ненавидел, что таял слишком быстро, слишком легко, что в итоге скулил в рот Ильи, дрожащими пальцами цепляясь за его рубашку, словно умрёт, если её отпустит. Это смущало его. Даже стыдило. И сегодняшний вечер ничем не отличался. Губы Ильи были на его шее, медленно, с открытым ртом, руки нежно скользили по бокам — и Шейн уже задыхался, его пылающая грудь вздымалась, а он царапал руку Ильи так, будто боролся за свою жизнь. — Всё хорошо? — бормочет Илья, губами касаясь его подбородка. Шейн кивает слишком рефлекторно, его глаза становятся стеклянными, а после он быстро отворачивается. — Я в порядке... — он мямлит, — просто... не сейчас. Проблема Шейна в том, что он позволяет своей голове брать над собой верх. Илья отстраняется с тихим вздохом, но не давит. Он никогда так не делает. Он просто проводит рукой по волосам Шейна и целует его в висок. Но на этот раз — на этот раз — его голос тихий, когда он шепчет: — Ты продолжаешь, э-э, продолжаешь отказываться? Шейн не отвечает. Его горло сжимается. Он хочет сказать: «Это потому, что я сейчас заплачу. Это потому, что ты заставляешь меня чувствовать себя так хорошо, что я не знаю, что с этим делать». Вместо этого он прижимается к груди Ильи и зарывается своим лицом. Илья стискивает его бережно и надёжно. Но на этот раз он сжимает его чуть крепче обычного. Губы спускаются к уху Шейна. Потому что Илья знает. А затем — мягко, почти как предупреждение, шепчут: — В следующий раз не отстраняйся.

***

Следующие несколько дней ощущаются иначе. Илья не отстраняется, но и не надавливает. Его прикосновения становятся короткими — не затягивающимися. Его рука не оказывается под рубашкой Шейна, как это обычно случается. Не случается никаких мягких поглаживаний большого пальца на бедре, никаких поцелуев, прижатых к изгибу его шеи, когда никто не смотрит. Он просто держит себя в руках. Нежно. Осторожно. Шейна тошнит от стыда. Он знает, что это из-за той ночи, потому что Илья заметил, как его тело становится лужей чувствительности практически без прикосновений. Он знает, что Илья просто пытается уважать его пространство. Но, боже, он бы искренне хотел, чтобы Илья проявил к нему неуважение, пока его мозги не превратились бы в кашу, — но это уже другой разговор. Так что он делает то, чего никогда не делал раньше. Он набрасывается на него во время одного из их киносеансов. Потому что скучает по своему парню. Скучает по тому, как тот целовал его, возвращаясь домой с матча. Скучает по тому, как он просто трогалтрогалтрогал его и брал… Илья почти сразу же обращает на него внимание, и на его лице отражается удивление. — Да? Шейн молчит — напряжённый, тихий, едва сдерживающий себя. Илья берёт пульт, чтобы выключить телевизор. — Что такое? Что-то случи... — Ты перестал меня трогать. Он выпаливает это быстрее, чем успевает подумать. Голос Шейна предательски ломается на половине предложения, на глаза наворачиваются слёзы. Он опускает взгляд, его губы дрожат, он злится на себя за свою эмоциональность. — Почему... почему ты меня не трогаешь? Я не хотел тебя спугнуть. Я просто... мне нужно... Блять, мне нужно тебе кое-что сказать. — Эй. Эй, — Илья притягивает его к себе, крепко обнимая за талию, — Это не потому, что я не хочу, — тихо и ровно говорит Илья ему на ухо, — Я думал, что ты не хочешь. Не до конца, но, может, просто не сейчас? Шейн сжимает рубашку в кулаке, утыкаясь лицом в грудь. — Нет, я просто не умею говорить о своих желаниях. Илья выдыхает, медленно поглаживая его спину, успокаивая. Шейн смаргивает слёзы. Его лицо краснеет, подчёркивая веснушки, разбросанные по щекам. Воздух между ними тяжелеет и становится тише обычного. Илья ворочается, чтобы усадить его к себе на колени, стискивая зубы, словно сдерживаясь. — Думаешь, я тебя не хочу? — рука Ильи поднимается к щеке, большой палец с болезненной нежностью смахивает слёзы, — Я пытался тебя не хотеть. Думаешь, я не замечаю, как ты дрожишь, когда я тебя целую? А когда Илья кладёт его руку себе на грудь, Шейн уже не знает, что делать. — Моё сердце бьётся для тебя. Всегда. Тудум. Тудум. Тяжко. Быстро. По-настоящему. У Шейна перехватывает дыхание. Пальцы Ильи медленно и уверенно скользят к его затылку, словно он касается чего-то хрупкого — и так оно и есть. — Я чувствую, как ты напрягаешься каждый раз, когда я останавливаюсь. Когда я отстраняюсь. — Я просто… — бормочет Шейн, трепеща ресницами, — Есть кое-что… чего бы я хотел. И я не хотел показаться слишком нуждающимся… — Ты нуждаешься, — говорит Илья, наклоняясь так, чтобы их лбы соприкоснулись, смешивая дыхания. — И это сводит меня с ума. Шейн тихо и невольно вздыхает, и Илья улыбается ему, и в этой улыбке он находит что-то благоговейное. — Я не хочу, чтобы ты боялся. Я хотел дать тебе время. Но если ты хочешь, чтобы я… — Он нежно приподнимает подбородок Шейна, — …очень хочешь, чтобы я к тебе прикоснулся… Губы Шейна приоткрываются, глаза стекленеют. — Я хочу тебя, — шепчет он, — Пожалуйста… И вот так самообладание Ильи трескается по швам. Не спеша, а до тошноты терпеливо, он наклоняется, подхватывая Шейна на руки, словно тот является его драгоценностью. Шейн инстинктивно прижимается к нему, утыкаясь носом в шею Ильи, пока он несёт его в спальню в молчании, полном невысказанных обещаний. Он кладёт Шейна на кровать, словно вознося молитву. Одна рука скользит по боку Шейна — сначала нерешительно, затем напористо, заземляя, заставляя его чувствовать себя увиденным и желанным. Губы касаются ключиц, линии подбородка, виска. Шейн тихо вздыхает, выгибаясь навстречу прикосновениям, жаждущий, тёплый и полностью раскрывающийся под каждым медленным поцелуем и шёпотом. А Илья, наконец позволивший себе лечь, не спеша прощупывает каждую его частичку тела. Простыни тихо шуршат под ними. Шейн прикрывает рот рукой — его лицо раскраснелось от слёз, а теперь ещё и от чего-то более глубокого — чего-то жгучего и электрического, гудящего прямо под кожей. Толстовка задирается, обнажая загорелую кожу живота, едва заметно подрагивающую под дыханием Ильи. Илья нависает над ним, смотря на него тёмным и непоколебимым взглядом. Он не спешит. Он не нападает. Он просто смотрит — словно Шейн — что-то, что нужно запомнить, а не поглотить. Что-то замысловатое, но не соблазнительное — потому что Шейн не тот, кого нужно желать, Шейна нужно любить. Он кладёт одну руку на рёбра Шейна, большим пальцем проводя чуть ниже линии ткани. Шейн слегка дёргается от прикосновения, прикусывая губу. — Илья... — Здесь, — бормочет Илья тихим, успокаивающим голосом. — Ты очень чувствительный, да? Он наклоняется и медленно целует Шейна в грудь, а затем ещё раз, чуть вбок. Его губы скользят ниже, едва касаясь кожи, заставляя Шейна дрожать от предвкушения, а не от самого прикосновения. Шейн чувствует, как всё его тело пульсирует, когда его губы его касаются — плечи, ключицы, грудная клетка. Когда губы Ильи достигают впадины чуть выше пупка, Шейн ахает, бёдра судорожно поднимаются, прежде чем он успевает это осознать. Шейн кладёт руку на плечо Ильи — не надавливая, а просто чтобы удержаться на месте. Другую руку он прижимает к губам, заглушая ею жадные звуки. — Очень чувствительный, — выдыхает Илья, и улыбка касается его уголков губ, словно он нашёл сокровище. — Придурок. Блять. Неделя прошла. Я не могу, пожалуйста... — стонет Шейн, его голос едва слышится шёпотом, сам он утыкается лицом в подушку. — Хватит дразнить. — Не дразню, — отвечает Илья, гладя большим пальцем его талию, — Я... ценю. Шейну действительно следовало не трогать его и его ограниченный английский — никогда не следовало учить Илью словам, которые могут прикончить его. Его рот убьёт меня рано или поздно. Руки Ильи скользят под толстовку Шейна, поднимая её сантиметр за сантиметром, всё больше оголяя нежную кожу — без спешки, без жадности. Он не спеша целует каждую обнажённую часть, словно обещая, словно напоминая Шейну, что дело не в голоде, а в том, что он его желает. Что он его познаёт. И на этот раз Шейн не прячется. Его пальцы вцепляются в простыни, дыхание учащается, а глаза — когда они наконец встречаются с глазами Ильи — становятся остекленевшими и открытыми. — Не останавливайся, — шепчет он сломанным голосом. — Не буду, — отвечает Илья ровно и спокойно. И затем его губы снова нащупывают губы Шейна — не грубо, не настойчиво, а медленно, тепло и бесконечно глубоко. И когда Илья шепчет, Шейну хочется плакать. Он физически чувствует, как колотится его сердце, потому что Илья говорит: — Позволь мне ценить тебя. Толстовка Шейна была давно забыта, валяясь где-то на полу в комнате. Нежные поцелуи Ильи довольно быстро переросли в чуть более резкие поглаживания, прикосновения зубов и чуть более сильное надавливание пальцев на тело. Следы, поцелуи, руки — Илья был повсюду. От подбородка Шейна, через шею, вниз по груди и к низу живота. — Сниму, можно? Шейн чувствует каждое слово, которое звучит изо рта Ильи, горячо и обнадеживающе. Он чувствует, что его тело горит, подожжённое. — Пожалуйста. Коротко целуя в губы, Илья расстегивает пуговицы на его штанах, медленно снимая всю одежду разом. — Ты такой… — Илья выдыхает, с его лица слетает ухмылка. — Ахуенно красивый, — Затем он снова шепчет, по-русски. — Такой красивый и весь мой. Целует. Губы Ильи на вкус ощущаются как рай, как слабое сияние заката — но также они кажутся первобытными, распространяющимися по всему его телу. То, как он целуется, заставляет голову Шейна кружиться. И Шейн, конечно, тоже простой человек, ему не требуется много времени, чтобы начать цеплять одежду своего парня. Одно мгновение они оба просто смотрят друг на друга, вдыхают друг друга. Они оба возбуждены, возбуждены до боли в штанах. Шейн клянется, что он чувствует, как его слюноотделение увеличивается в сто раз. — Илья, блять... Мне нужно… — Шейн хмыкает и отводит взгляд, потому что не может поверить себе… не может поверить, что вот-вот кончит. — Да? Но всё в порядке. — Мне нужно, чтобы ты ко мне прикоснулся. Потому что это Илья. Илья целует его, словно икону, словно обещание – каждое его прикосновение предстаёт клятвой. Нет ни единого дюйма тела Шейна, который Илья не любил бы, не трогал или не заявлял о своих правах на имущество. Каждая часть тела Шейна была объектом поклонения, и не было ни одного места, которое Илья искренне бы не исцеловал. Шейн прогибается в пояснице, когда Илья проводит рукой по его телу, скользя пальцами к его истекающему смазкой члену. — А-ах, блять, — Шейн вздрагивает, тихонько сотрясаясь всем телом, — Не могу. М-мне нужно больше — внутрь, сейчас. Илья матерится на русском себе под нос и шепчет тихое: — Хорошо. Шейн зажмуривает глаза, пытаясь найти за что удержаться, но всё вдруг кажется таким далёким — словно он тонет под водой. Комната гудит вокруг него, и он чувствует дрожь кровати, когда тело Ильи на секунду отстраняется от него. Дыхание становится поверхностным, неровным. Он чувствует себя… парящим. Освобождённым. Как будто что-то внутри него размягчается, тает, отдаёт. — Открой глаза. Голос Ильи прорезает туман, словно рука, обвивающая его позвоночник, — низкий, мрачный, пропитанный властностью. Шейн чувствует, как тело реагирует раньше, чем разум успевает что-либо понять, дрожь прокатывается по всему туловищу. — Я сказал, – повторяет Илья твёрже, и приказ давит на Шейна, словно тяжесть, которую он вдруг с удовольствием примеряет. — Открой глаза. И он открывает. Мгновенно. Сначала его зрение затуманено, но затем он видит Илью: спокойного, уравновешенного, полного контроля и тихой силы, — и затем Шейн осознаёт, что дрожит он сам, а не кровать. Он чувствует себя маленьким. Уязвимым. В безопасности. Илья медленно, неторопливо наклоняется, даже не касаясь его, и дыхание Шейна захватывает. Тело Шейна дрожит от предвкушения, когда он видит, как его парень наклоняется, чтобы оставить совсем лёгкий, словно пёрышко, поцелуй на его головке, и всё тело Шейна мгновенно парализует, беспомощный стон вырывается из горла. Его бёдра напрягаются, и что-то внизу живота стягивается, а затем он чувствует, как язык надавливает на его уздечку, а затем проникает в щёлку... — Стой… — Шейн паникует, его голос срывается. Он запрокидывает голову, глаза закатываются, и он чувствует, как погружается глубже — разум становится тёплым и туманным, тело податливым, сердце колотится, мышцы напрягаются под тяжестью языка Ильи. Он проваливается. — Блять. Илья. Б-б-бля… — Он задыхается, закатывая глаза и скуля. Поворачивает голову, чтобы сильнее прижаться лицом к подушке, и хнычет. — Я не смогу… Илья смотрит, как Шейн разваливается на части, его дыхание перехватывает в тихом благоговении. Он видит, как тело Шейна теряет контроль — как его мышцы напрягаются, а затем сдаются; он видит, как Шейн кончает один, другой раз, прежде чем он отчаянно задыхается, пытаясь восстановить дыхание. Блять, он просто всё продолжал... Шейн задыхается, резкий, прерывистый вдох превращается в дрожащий всхлип. Его руки шарят в поисках чего-нибудь, за что можно ухватиться — за себя, за простыни, за что угодно, — словно мир внезапно переворачивается с ног на голову. — Я… я не хотел, – задыхается он, голос тихий и дрожащий. — Илья, я не… — Шейн. — Голос Ильи становится тише, достаточно твёрдый, чтобы согнуть, достаточно мягкий, чтобы успокоить. Он обхватывает лицо Шейна одной рукой, приподнимая его подбородок, пока их глаза не встречаются. Взгляд Шейна расфокусирован, затуманен — словно он блуждает где-то, откуда не может выбраться. — Эй, — бормочет Илья, проводя большим пальцем по веснушчатой ​​щеке. — Посмотри на меня. Шейн пытается — правда, пытается — но его дыхание сбивается, тело дрожит от толчков, которые он не может контролировать. Ресницы трепещут, зрение затуманивается; всё кажется мягким, отдалённым, слишком тёплым и слишком сильным одновременно. — Хорошо, – шепчет Илья, когда Шейн наконец-то задерживает на нём взгляд, пусть даже на мгновение. — Привет. Он наклоняется, медленно, намеренно целуя скулу Шейна, нежно прикасаясь к нему. Шейн растворяется в нём, напряжение спадает с его плеч, словно один лишь голос Ильи может вернуть его в строй. — Всё хорошо, — говорит Илья, нависая над ним. Шейн судорожно выдыхает — наполовину с облегчением, наполовину безнадёжно — его тело становится податливым под прикосновениями Ильи, словно он наконец превозмогает все свои сомнения. — Блять, Холландер… — бормочет Илья, прижимаясь лбом к его виску. — Ты идеальный. Будучи таким. И Шейн — дрожащий, потрясённый, неуверенный и хрупкий — верит ему. — Такой чертовски идеальный. Будучи моим. Из него вырывается какой-то звук — тихий, прерывистый. Шейн сначала даже не понимает, откуда он. Это не может быть Илья; ведь Илья уже отстраняется от него… Стоп. Почему он отстраняется? Нет. Нет, нет, нет. — Ммм… нет, — задыхается Шейн, слепо тянется к чему-то, его зрение мерцает, словно тусклая лампочка. Его пальцы сжимают пустоту. — Куда ты?.. — Мне нужно привести тебя в порядок, — мягко говорит Илья, одаривая нежной улыбкой, которая лишь усиливает панику в груди Шейна. — Мне кажется… Шейн издаёт ещё один всхлип. На этот раз такой громкий, что Илья тут же прижимается к нему, и тёплые руки тут же касаются его щёк. — Эй. Эй, посмотри на меня, — бормочет Илья, хмурясь и вытирая слёзы, о присутствии которых Шейн даже не догадывается. — Что такое? Шейн качает головой, дыхание сбивается, бёдра инстинктивно приподнимаются, словно тело не может удержаться и тянется к нему. — Я думал, ты собираешься меня трахнуть, — шепчет он дрогнувшим голосом. — Ты не… но ты не… но ты мне нужен. Илья опускает взгляд и замирает. Его дыхание сбивается. — У тебя... — его голос становится тихим, почти ошеломлённым, – снова стоит? Шейн приподнимается ровно настолько, чтобы оставить дрожащий поцелуй на губах Ильи — мягкий, отчаянный, цепкий. — Никогда… — он шепчет ему в губы, — и не переставало. Илья кивает, на его лице играет хитрая улыбка. — Хорошо. Я трахну тебя, и ты получишь от меня всё. — Он тянется за смазкой, которую достал до этого, выдавливая немного на пальцы, чтобы разогреть. — Потому что ты мой. — Он прижимает пальцы к отверстию. — И ты будешь умницей. Шейн Холландер никогда не разучится привыкать к ощущению пальцев Ильи Розанова внутри него. Они большие, длинные, и он не тратит время на то, чтобы его растянуть. Он двигает пальцами туда-сюда, намеренно избегая простаты Шейна, но изредка задевая её, чтобы вызвать дрожь в его бёдрах. — Господи, блять, — выдыхает Шейн в губы Ильи, растянутые в самодовольной ухмылке. — Б-блять, пожалуйста. Голос Шейна скулящий, и выглядит он так, будто только что сошёл со страницы порно-журнала. Он прикусывает нижнюю губу, глядя на Илью стеклянными, умоляющими глазами — словно не может не просить о большем. — Пожалуйста, в меня... — Его слова почти не имеют смысла, вырываются обрывками, настолько бессвязно, что Илья едва может их разобрать. — Просто, я не... ах, пожалуйста. Илья вытаскивает пальцы и собирается дотянуться до... — Нет, — Шейн практически притягивает его обратно, обхватывая ногами его бёдра, чтобы прижать к себе. — Нет, нет, нет, пожалуйста. Я хочу... Илья смягчается, наклоняется и нежно целует Шейна прямо между нахмуренных бровей. — Да? Скажи мне, любимый. Что ты хочешь? Взгляд Шейна словно затуманивается ещё больше, в нём мелькает что-то тёплое и уязвимое, что-то, от чего у Ильи перехватывает дыхание... что-то... — Чтобы ты в меня кончил. Покорное. — Я-я… — Он хмыкает, опускает глаза и краснеет. Почти не веря своим словам. Но вздыхает с отчаянием, потому что... — Мне нужно, чтобы ты был во мне, Илья. Мне нужно… Рука на подбородке заставляет его поднять взгляд, затем большой палец обводит его губы – его рот смыкается, и он стонет. Затем он чувствует, как головка члена Ильи входит в него. Илья удерживает его челюсть, заставляя его смотреть только на него. — Ты в порядке? — Илья поднимает бровь. И хотя его взгляд мутнеет, он не забывает проверять Шейна. Шейну удаётся лишь кивнуть, прежде чем большой палец Ильи надавливает на его язык и он толкает свои бёдра вперёд, пока не погружается глубоко внутрь. Затем Илья смеётся. Он на мгновение отводит руку от лица Шейна, а затем легонько касается его щеки — не настолько сильно, чтобы причинить боль, но достаточно, чтобы оставить след в памяти Шейна. — Какой же ты, блять, изумительно плаксивый, Холландер. Когда он снова успевает начать плакать? Илья кладёт руку на шею Шейна, кончики пальцев ложатся чуть ниже его челюсти. Он отстраняется ровно настолько, чтобы со шлепком вставить обратно. — О, господи… А потом он хватается чуть сильнее и делает ещё один толчок. Шейн проваливается ещё глубже. — Ах, — Шейн звучит так, словно ему больно, но его кончающий член говорит Илье об обратном. — Я… о, боже… какого чёрта… я не могу… Тело Шейна изгибается, и его руки взлетают на спину Ильи, царапая ногтями, чтобы за что-нибудь удержаться. — Ты… — выдыхает Илья. Он миллиард раз видел, как его парень кончает, но он никогда не лицезрел его таким… вывернутым. — Блять, Шейн, ты в порядке? Он смотрит, как тело Шейна обвисает, руки падают на кровать. Член Шейна буквально извивается у него на животе и сочится на постель под ними. — Ощущения... странные. — Взгляд Шейна был расфокусирован, и он щурился, пытаясь смотреть только на Илью. — ...не понимаю. Тепло... — Блять, ладно, Шейн, — Илья намеревается выйти, наконец решая, что с Шейна хватит. Но Шейн, несмотря на то, что выглядел так, будто был под кайфом — возможно, от двух преждевременных оргазмов, которые он только что пережил за двадцать минут, — продолжал обнимать (технически, удерживать) Илью ногами. — Шейн, отпусти меня. — Илья морщится, запуская пальцы в волосы Шейна, чтобы убрать их с лица. — Мне нужно, чтобы ты позволил мне встать. Я могу трахнуть тебя и в другой раз, хорошо? Шейн качает головой, уголки его губ опускаются. — Нет, мне... мне нужно… мне нужно, чтобы ты кончил в меня. — Он смотрит в оба глаза Ильи, пытаясь уловить хоть намёк на неодобрение. — Мне это нужно, это моё — пожалуйста. — Блять, ты, я… — Илья обрывает себя стоном на полуслове и кивает. Он берёт Шейна за запястья и прижимает их к изголовью кровати. — Такой чертовски мягкий, Холландер. С губ Шейна успевает спасть ещё одна тихая мольба, прежде чем Илья снова начинает двигаться. — Ох. Боже. Бля-ять, — бормочет Шейн, его дыхание сбивается и он чувствует, как его тело разгорается. Кровать скрипит от медленных, но чувствительных толчков Ильи. — Блять, такой… такой ахуевше красивый, — выдыхает он, надавливая свободной рукой на живот Шейна. — Я почти чувствую себя внутри, еб-бать. Тело Шейна дёргается, руки сжимаются в кулаки у изголовья кровати... Он по-настоящему чувствует, будто левитирует, будто единственное, что он видит и ощущает, — это Илья. Илья Илья Илья. — Илья, п-пожалуйста, — На этот раз он всё же чувствует, как по его лицу текут горячие слёзы. — Тебе нужно кончить… тебе… блять, я хочу этого. Илья кивает и замирает, хватаясь за челюсть так, чтобы слегка повернуть голову, дабы прижаться лбом к его виску. Затем он снова безжалостно двигается. Звук шлепков кожи о кожу разносится по комнате и отпечатывается в мозгу Шейна. Каждый толчок, достигающий простаты, доводит его до предела, и он, не успевая почувствовать приближения оргазма, снова начинает рыдать. — Я сейчас… — Его ресницы дрожат, когда рот раскрывается в немом стоне. Его глаза закатываются, когда его накрывает сухой оргазм. — Блять, это было так ахуенно… — стонет Илья, его движения становятся небрежными, когда он пытается настигнуть собственный оргазм. — Ты снова кончил? Блять, я сейчас, сука… Когда Шейн смотрит на него с усталым и блаженным выражением лица, Илья кончает. Он вставляет по самое основание, втрахивая его в матрас, пока тот извивается на его члене. — Такой восхитительный, о боже. — Илья чувствует дрожь, прежде чем упасть на тело Шейна. Он утыкается носом в шею Шейна и просто дышит, стискивая руками то, что от него осталось. — Люблю тебя, — невнятно говорит Шейн, и Илья видит, как его глаза опускаются. — Л-люблю тебя так сильно. — Я люблю тебя, — Илья нежно целует его в висок. — Ты молодец. Шейн едва замечает окружающий мир — всё такое тёплое, тяжёлое, приглушённое по краям. Его конечности кажутся сделанными из воды, слишком мягкими, чтобы двигаться, поэтому он позволяет им лежать там, где они лежат. В комнате стоит полумрак и тишина, и где-то над ним, словно мягкий прилив, доносится голос Ильи. — Тише… Я с тобой, — бормочет Илья. Шейн чувствует, как чьи-то руки – уверенные, осторожные – направляют его, приподнимают ровно настолько, чтобы поправить подушки, откидывают волосы со лба. Тёплая ткань мягко, медленно скользит по его коже. Он не может сказать, где и как, но каждое прикосновение пронзает нежно, почти благоговейно. Из него вырывается дрожащее дыхание, тихим прерывистым звуком, и Илья тут же замирает. — Больно? — тихо спрашивает Илья. Шейн моргает, его зрение вновь туманится. — Нет… просто… устал, — бормочет он. — Мм. Я так и подумал. Шейну слышится тихий шорох ткани, опускающееся тело рядом, а затем Илья нежно притягивает его к своей груди, обнимая одной рукой за талию Шейна, словно он из хрусталя. — Иди сюда. Шейн тает, как только его стискивают в объятиях, прижимаясь щекой к груди Ильи. Ровное биение сердца под ухом придаёт ему силы. Его пальцы слабо дрожат, пытаясь крепче обнять Илью. — Ты дрожишь, — шепчет Илья ему куда-то в волосы. Шейн не осознаёт этого. Всё кажется ему слишком далёким. Илья сжимает его чуть крепче: — Я здесь. Можешь расслабиться. И Шейн слушается — закрывает глаза, позволяет миру стать мягким и размытым, позволяет теплу поглотить его целиком. Он не спит, но просто колышется, как на волнах. В безопасности. Проходит некоторое время — может быть, несколько минут, может быть, больше. Тихий гул из груди Ильи был единственным, что связывало его с настоящим. Наконец Шейн почувствовал, как что-то изменилось внутри него, словно его разум медленно выходил из тумана. Его дыхание выровнялось. Пальцы стали сжиматься чуть сильнее. Голова слегка приподнялась с плеча Ильи. Илья сразу обратил на это внимание. — Привет, — тихо сказал он, проведя большим пальцем по щеке Шейна. Шейн вяло моргнул, встретившись с ним взглядом. — Эй… — его голос был хриплым, слабым, но более внятным, чем прежде. — На сколько меня отрубило? — Ненадолго. — Рука Ильи медленно, успокаивающе скользила вверх и вниз по его спине. — На несколько минут. Может, больше. Шейн выдохнул, и тихий смущённый звук зарокотал в груди, когда он ближе прижался к шее Ильи. Илья приветствовал эту близость, наклонив голову и тихо поцеловав Шейна в макушку. — Ты снова тут? — пробормотал Илья. — Да, — прошептал Шейн. — Я… я с тобой. Илья выдохнул, хотя до этого пытался сдерживать дыхание. — Потерял тебя на некоторое время. Уголки губ Шейна слабо дрогнули, коснувшись кожи Ильи. — Прости, что напугал тебя… — Нет, — тут же ответил Илья твёрдым, но мягким голосом. — Всё в порядке. Ты был переполнен эмоциями. Такое бывает… Шейн промычал, его глаза снова затрепетали и полузакрылись. — Я всё ещё… как будто парю. — Всё хорошо, — прошептал Илья. — Просто будь со мной. Я здесь. И он так и делает — отдаёт себя в тёплые руки, ровное сердцебиение, самое безопасное место, где когда-либо мог оказаться, чтобы медленно, медленно прийти в себя.