Илья наблюдает за рассветом над озером у коттеджа, когда к нему присоединяется Шейн и озвучивает свою небольшую просьбу. — Да, — выдохнул Шейн. — Так вот, я хотел спросить… в следующий раз, когда мы будем заниматься сексом… ты бы хотел, э-э, обойтись без презерватива? Потому что я уже давно мечтаю почувствовать тебя кожа к коже внутри себя, и это сводит меня с… Шейн не успел договорить, потому что Илья подтащил его к себе и начал целовать — кусая, яростно и ненасытно.

Когда Илья выходит из больничной палаты после посещения Шейна, его предупреждение "не проболтаться" остаётся проигнорированным. Шейн выдерживает недолго, прежде чем начинает с серьёзным видом рассказывать медсестре о своём последнем посетителе, Илье Розанове.

— У тебя... — его голос становится тихим, почти ошеломлённым, — снова стоит? Шейн приподнимается ровно настолько, чтобы дотянуться и оставить дрожащий поцелуй на губах Ильи — мягкий, отчаянный, цепкий. — Никогда… — он шепчет ему в губы, — и не переставало. Или первый раз Шейна в сабспейсе (и он кончает три раза просто потому что).

Если бы отец Уилла был жив, он бы заставил его взяться за руки, прочитать молитву и лишь после преступить к трапезе. Если бы отец Уилла был жив, его рука или левая нога бы плавали в картофельном супе, взятые за основу бульона. Отчий Бог вызывал у Грэма лишь смех и нелепость — единственный, кто заслуживал молитвы в этом доме, сидел перед ним и сервировал блюдо, облитое клюквенным сиропом.