Тариф Новогодний

Синее мерцание экрана заливало гостиную, выхватывая из полумрака застывший силуэт Рона. Он сидел на диване, подавшись вперед, и его лицо, обычно такое живое и эмоциональное, сейчас казалось восковой маской, освещаемой лишь вспышками футбольного матча. Гул стадиона из динамиков заполнял всю квартиру, создавая иллюзию присутствия толпы, но на деле лишь подчеркивал их глубокое, звенящее одиночество вдвоем. Гермиона стояла в прихожей, сжимая в руках ключи так сильно, что металл больно впивался в ладонь. — Милый, я ушла! Буду поздно, — крикнула она, стараясь придать голосу будничную легкость. Она намеренно лгала. Весь ворох отчетов был закончен еще вчерашней ночью, пока он спал, развалившись в их огромной кровати. Пятница была свободна, и в её планах значился не душный офис, а маленькая уютная лавка, где её ждал заказ — изготовленные на заказ шахматы. Она хотела потратить этот день на то, чтобы идеально запаковать подарок, подобрать ленту в цвет его глаз и, возможно, приготовить ужин, который растопил бы этот странный лед, сковавший их дом в последние месяцы. В ответ — тишина. Лишь комментатор зашелся в экстазе, выкрикивая фамилию нападающего. — Рон? Ты слышал? — она сделала шаг к дверному проему. Он даже не повернул головы. Свет от телевизора бликовал в его зрачках. — Да, слышал. Удачи там со своими бумажками, — бросил он коротко, словно отмахиваясь от назойливой мухи. Гермиона замерла. В этой короткой фразе не было ни тепла, ни привычного "береги себя", ни даже простого интереса. Только равнодушие — самое страшное, что может случиться с любовью. Оно не кричит, не бьет посуду, оно просто медленно выкачивает кислород из комнаты, оставляя после себя вакуум. Она грустно выдохнула, и этот звук потерялся в шуме трибун. Сердце кольнуло фантомной болью. Она вспомнила, как раньше он мог сорваться с места, чтобы просто проводить её до лифта, или как они могли часами спорить о какой-нибудь чепухе, перебивая друг друга смехом. Теперь же Рон стал похож на далекую затухающую звезду: свет еще доходит, но тепла уже нет. Гермиона вышла в подъезд, и тяжелая металлическая дверь с глухим звуком отрезала её от звуков футбола. В подъезде пахло застоявшимся холодным воздухом и чьими-то духами. Спускаясь по ступеням, она чувствовала, как внутри разрастается холодная, липкая тревога. — Может, я зря это затеяла? — промелькнула колючая мысль. — Нужны ли ему мои подарки и мои сюрпризы, если он перестал видеть меня саму? Она толкнула входную дверь и вышла на улицу. Город встретил её колючим ветром и россыпью огней. Гермиона подняла воротник пальто, поглубже спрятала подбородок в шарф и зашагала по тротуару, стараясь не думать о том, что возвращаться домой ей хочется всё меньше и меньше. Центр Лондона встретил её колючим снегом вперемешку с дождем. Гермиона решительно тряхнула головой, отбрасывая липкие мысли о равнодушии Рона, как смахивают навязчивую паутину с лица. — Он просто устал. На работе завал... всё наладится, — привычно, как мантру, прошептала она себе под нос, ныряя в лабиринт узких переулков, где за вывесками антикварных лавок прятались настоящие сокровища. Её целью была крошечная мастерская, затерянная между кофейней и старой переплетной мастерской. Над дверью висела тяжелая кованая табличка: «Мастерская О’Лири. Дерево, камень, душа». Внутри пахло восхитительно: свежей деревянной стружкой, дорогим воском для полировки и едва уловимым ароматом старого коньяка. Старик О’Лири, в кожаном фартуке, заляпанном морилкой, поднял глаза от верстака. — Мисс Грейнджер! — его голос проскрипел, как старая половица, но в глазах вспыхнул профессиональный азарт. — Вы как раз вовремя. Я только что закончил. Гермиона почувствовала, как сердце забилось где-то в горле. Она шла к этому моменту полгода. Каждая сверхурочная смена, каждый отказ от нового платья или лишней чашки кофе в любимом кафе — всё это теперь лежало здесь, на дубовом столе, прикрытое бархатной тканью. — Можно? — её пальцы дрожали, когда она коснулась края ткани. — Это лучшая работа, которую я делал за последние десять лет, — серьезно сказал мастер, стягивая бархат. Гермиона ахнула. На доске из темного обсидиана и молочного мрамора застыли фигуры. Это были не просто шахматы — это было произведение искусства. Тяжелые, весомые, вырезанные из редкого черного дерева и слоновой кости, они были инкрустированы тончайшей серебряной нитью. Каждая пешка имела свой характер, а ферзь выглядел так величественно, что хотелось склонить голову. Она осторожно взяла в руки коня. Дерево было теплым и гладким, словно шелк. Вес фигуры приятно тяготил ладонь. — Рон любит классику, — прошептала она, скорее себе, чем мастеру. — Но он всегда говорил, что стандартные наборы слишком легкие, их не чувствуешь в руке во время партии. — Эти он почувствует, — усмехнулся О’Лири. — Каждая фигура свинцована внутри для идеального баланса. Это подарок на всю жизнь, мисс Грейнджер. Гермиона достала из сумки пухлый конверт. Сумма была огромной — почти три её месячных зарплаты. Когда она передавала деньги, у неё не дрогнул ни один мускул. Деньги были бумагой, а это... это был шанс. Шанс напомнить ему о временах, когда они часами просиживали в гостиной, когда за каждым ходом скрывалась шутка, вызов или признание. — Упакуйте как можно лучше, — попросила она, глядя на то, как мастер бережно укладывает каждую фигуру в ложемент из синего атласа. — Я хочу, чтобы он открывал его долго. Чтобы он почувствовал... Она не договорила. — Чтобы он почувствовал меня, — пронеслось в голове. — Сделаем в лучшем виде, — кивнул старик. — Коробка из красного дерева и сургучная печать. Будет выглядеть как подарок для президента, не меньше. Выходя из лавки с тяжелым, обернутым в плотную бумагу свертком, Гермиона почувствовала странный прилив сил. Холодный ветер больше не казался таким враждебным. Она представляла, как сегодня вечером — нет, завтра, когда Рон выспится и будет в хорошем настроении — она поставит это перед ним. Она увидит, как расширятся его зрачки, как он коснется лакированной поверхности и этот холод, этот серый туман между ними просто рассеется. Она крепче прижала подарок к груди. В конце концов, за любовь стоит бороться, даже если твоим единственным оружием являются шахматы. Колокольня ближайшего собора пробила шесть, и этот звук, казалось, застыл в морозном воздухе, превратившись в ледяную крошку. Гермиона только успела поудобнее перехватить тяжелую коробку, завернутую в крафтовую бумагу, как в кармане пальто настойчиво завибрировал телефон. Она неловко прижала сверток локтем к боку, чувствуя, как холодный ветер тут же пробрался под рукав, и выудила смартфон. Экран светился ярким пятном, на котором плясало имя: «Джинни». — Привет, Гермиона! Ты где, что делаешь? — Голос Джинни ворвался в зимние сумерки подобно глотку горячего имбирного чая. В нем было столько жизни и искреннего любопытства, что Гермиона невольно выпрямилась, а на губах сама собой появилась улыбка. — Привет, Джин! Я в центре, — Гермиона постаралась перекричать шум проезжающего мимо автобуса. — Только что вышла от мастера. Забирала подарок для Рона, представляешь? Хочу устроить ему настоящий сюрприз, так что я сейчас официально — самый счастливый и самый замерзший человек в Лондоне. — Подарок? О-о, я помню, как ты о нем грезила! — Джинни весело рассмеялась, и в этом смехе послышались те самые искорки, которых Гермионе так не хватало в тишине собственной квартиры. — Слушай, раз ты уже в центре, что скажешь на то, чтобы выпить кофе? Я тут буквально в двух кварталах, бегала по делам и чувствую, что, если не получу порцию кофеина в ближайшие десять минут, превращусь в сосульку. Гермиона прикрыла глаза, представляя уютный полумрак их любимой кофейни, запах свежемолотых зерен и мягкие кресла. После холодного молчания Рона и пронизывающего ветра на улице предложение Джинни звучало как спасение. — С удовольствием, — выдохнула она, и из её рта вылетело маленькое облачко пара. —Это как раз то, что мне нужно. — Отлично! Тогда встречаемся в нашей кофейне, на том же месте у окна. Целую, дорогая, поспеши! — прощебетала Джинни и отключилась. Гермиона убрала телефон, но пальцы уже почти не слушались — они онемели от холода, став похожими на восковые. Она огляделась: тротуары были забиты спешащими людьми, а серое небо обещало перерасти в настоящую метель. Драгоценная коробка в её руках казалась неподъемной и ужасно хрупкой — она не могла позволить себе толкаться с ней в метро или бежать по обледенелым плитам. У края дороги затормозила черная машина с желтым огоньком. Гермиона, не раздумывая, подняла руку. — Свободны? — спросила она, когда стекло опустилось. — Прыгайте, леди, пока совсем не замерзли, — ухмыльнулся пожилой водитель в поношенной кепке. В салоне такси было божественно тепло. Пахло дешевым освежителем с ароматом хвои и старой кожей сидений. Гермиона бережно уложила подарок на колени, обнимая его, словно ребенка, и прижалась лбом к стеклу. Город за окном превращался в размытую акварель: огни витрин, красные стоп-сигналы, спешащие люди. Внутри неё боролись два чувства: детское предвкушение встречи с подругой и тихая, зудящая тревога — оценит ли Рон её старания? Поймет ли он, сколько души она вложила в этот подарок? — Куда едем? — спросил таксист, перестраиваясь в соседний ряд. Гермиона назвала адрес кофейни. Машина тронулась, мягко покачиваясь на поворотах, и она, наконец, позволила себе расслабиться, чувствуя, как тепло печки медленно возвращает жизнь её озябшим пальцам. Такси мягко затормозило у обочины, обдав тротуар серой кашицей из талого снега. Гермиона расплатилась, покрепче перехватила драгоценный сверток и нырнула в теплоту кофейни. Колокольчик над дверью весело звякнул, оповещая о новом госте, и на неё тут же обрушился густой, обволакивающий аромат обжаренных зерен, ванили и свежей выпечки. После пронзительного уличного ветра это место казалось уютным коконом. Гермиона стащила шарф, расстегнула пальто и, щурясь от яркого света гирлянд, принялась искать глазами знакомую рыжую макушку. Долго искать не пришлось — Джинни сидела за их любимым столиком в самом углу, где панорамное окно открывало вид на суетливый вечерний город. Завидев подругу, Джинни буквально просияла, её лицо озарилось той самой фирменной улыбкой, и она активно замахала рукой, едва не опрокинув свой латте. Гермиона, стараясь не задеть никого тяжелой коробкой, пробралась через зал. Стоило ей подойти, как Джинни вскочила и заключила её в такие крепкие объятия, что из легких, казалось, вылетел весь остаток холодного лондонского воздуха. — Привет, Миона! Наконец-то! — Джинни отстранилась, но всё еще держала её за плечи, обдавая теплом и энергией. — Ты как из ледника сбежала, щеки совсем белые! — Привет, Джин, — Гермиона улыбнулась, чувствуя, как мышцы лица начинают оттаивать. Она опустилась в мягкое кресло, бережно пристроив подарок на соседний стул. — Тут так чудесно. Кажется, я готова прожить здесь до весны. Джинни внимательно посмотрела на неё, подперев подбородок ладонью. Её яркие голубые глаза, казалось, видели подругу насквозь. Улыбка на лице Джинни чуть померкла, сменившись выражением мягкой тревоги. — Так, — протянула она, пододвигая к Гермионе меню. — Заказывай самый большой горячий шоколад с маршмэллоу, а потом сознавайся. — В чем именно? — попыталась уйти от ответа Гермиона, изучая список десертов. — В том, почему у тебя такой вид, будто ты не подарок мечты только что забрала, а получила выговор на работе, — Джинни понизила голос, подавшись вперед. — Мне кажется, или ты грустная, Мион? Твой голос в трубке звучал так воодушевленно, ты ведь полгода ждала эти шахматы... Разве сейчас ты не должна светиться от счастья, представляя, как Рон ахнет от восторга? Гермиона замерла, глядя на свои руки. Пальцы всё еще были красными от холода. Она хотела бы сказать, что просто устала, что городская суета вымотала её, но врать Джинни было бесполезно, та слишком хорошо знала и своего брата, и свою лучшую подругу. — Понимаешь, Джинн... — начала она, и её голос дрогнул. — Подарок потрясающий. Он произведение искусства. Но пока я шла сюда, я поймала себя на мысли, что боюсь. Боюсь, что он даже не посмотрит на него. Что футбол окажется важнее, чем всё, что я пытаюсь для нас сделать. Джинни нахмурилась, и в её взгляде блеснула сталь. — Он снова ведет себя как бесчувственный болван, да? — Нет, Джин, не говори так, — тихо произнесла она, качнув головой. — Он не болван. Просто… в последнее время он будто за стеклом. Знаешь, как в аквариуме? Я вижу его, он рядом, но я не могу до него дотянуться. Мы почти не разговариваем, только короткие фразы про продукты или счета. Он часто пропадает на собеседованиях, а когда возвращается — сразу в этот футбол или в свои мысли. Она грустно выдохнула. Джинни внимательно слушала, накручивая на палец огненно-рыжую прядь. Вдруг её лицо осветилось догадкой, и она едва не подпрыгнула на месте. — Погоди! — воодушевилась Джинни, и её глаза азартно блеснули. — А что, если всё совсем не так, как кажется? Миона, вспомни, какой сегодня день! У вас же через неделю важная дата! Ровно три года, как вы съехались и официально стали парой. Гермиона замерла, прикусив губу. Она, конечно, помнила. Она жила этой датой последние два месяца. — Может, он готовит какой-то супер-подарок? — продолжала Джинни, всё больше распаляясь. — Поэтому и пропадает, поэтому и ведет себя странно. А вдруг он хочет сделать… ну, ты понимаешь? Предложение! Слово предложение повисло в воздухе между ними, как золотая искра. Гермиона почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она не решалась об этом даже мечтать, боясь спугнуть хрупкую надежду. — Не знаю, Джинн, — она неловко хмыкнула, чувствуя, как узел в груди начал немного расслабляться. — Звучит слишком идеально для того Рона, который сегодня даже не оторвался от телевизора, чтобы поцеловать меня на прощание. Но… возможно, ты и права. Она вспомнила последние вечера. Рон действительно вел себя необычно. — Знаешь, — добавила Гермиона, и на её щеках выступил едва заметный розовый румянец, — он в последние дни буквально не расстается с телефоном. Везде берет его с собой: даже на кухню, когда идет за водой. И постоянно с кем-то очень серьезно говорит вполголоса. Когда я вхожу, он сразу сворачивает разговор или уходит в другую комнату. Она замялась, вертя в руках меню и рассматривая картинку с имбирными пряниками. — Раньше я думала, что это по работе, он так и говорил: Прости, Миона, предлагают хорошую работу. Но после твоих слов… — она смущенно улыбнулась, — я уже начинаю сомневаться. Может, он действительно договаривается с ювелиром? Или заказывает столик в том ресторане на крыше, который мне так понравился прошлым летом? Джинни победно хлопнула ладонью по столу, заставив ложечку в стакане мелодично дзинькнуть. — Вот увидишь! — уверенно заявила она. — Мой брат, конечно, бывает сухарем, но он любит тебя до луны и обратно. Вся эта холодность, просто маскировка. Он не умеет делать сюрпризы, вот и шифруется как может! Гермиона рассмеялась, и это был первый искренний смех за весь день. Атмосфера в кофейне вдруг стала еще уютнее, а огни гирлянд за окном — ярче. Ей очень хотелось верить Джинни. Хотелось верить, что через неделю её жизнь изменится навсегда, и все эти дни отчуждения окажутся лишь долгой прелюдией к самому главному «да». Официант принес две высокие чашки, увенчанные пышными шапками взбитых сливок и крошечными маршмэллоу. Густой, тягучий аромат какао окончательно вытеснил холодные тени из мыслей Гермионы. Она обхватила теплую керамику пальцами и, чуть прищурившись, посмотрела на подругу. — А как ты планируешь встретить Новый год? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно. — У вас с Пэнси есть планы, или это будет тихий вечер у камина? Джинни вдруг замерла с ложечкой во рту, а потом буквально заверещала от восторга, едва не подпрыгнув в мягком кресле. — О-о-о, Миона, ты не поверишь! Мы с Пэнси решили улететь во Вьетнам! — Глаза Джинни сияли ярче, чем рождественские гирлянды за окном. — Представляешь, она вчера просто пришла домой, бросила на стол конверт и сказала: Собирай чемодан, рыжая, мы летим к океану. Урвали какой-то невероятный горящий тур, и уже сегодня вечером мы улетаем! Гермиона замерла с поднесенной к губам чашкой. Новость обрушилась на неё, как внезапный летний ливень. — Во Вьетнам? Сегодня? — Она искренне улыбнулась, хотя где-то глубоко внутри кольнула острая, как льдинка, зависть. Не злая, а скорее тоскливая. — Ого... Да, Пэнси умеет удивлять. Она действительно очень романтичная, когда дело касается тебя. Гермиона тихо выдохнула, и в этом вздохе было всё: и радость за подругу, и горькое сравнение с собственным застывшим "аквариумом" дома. Джинни мгновенно уловила перемену в её настроении. Она перегнулась через стол и накрыла ладонь Гермионы своей. — Эй, не вешай нос, подруга! — мягко сказала она. — Я верю, что всё будет хорошо. Рон — не мастер широких жестов, как Пэнси, он другой. Но я чувствую, что он что-то задумал. Просто дай ему шанс проявить себя, ладно? Гермиона кивнула, глотая сладкий напиток, который вдруг показался немного терпким. — Ох, черт! — Джинни внезапно взглянула на часы и в ужасе округлила глаза. — Мне пора! Пэнси меня убьет, если я опоздаю к выезду в аэропорт, а у меня еще купальник не найден и паспорт где-то под горой журналов! — Конечно-конечно, беги! — рассмеялась Гермиона, провожая взглядом торопливые движения подруги. Джинни вскочила, набросила куртку и, обойдя стол, крепко, до хруста ребер, обняла Гермиону. От неё пахло духами с нотками цитруса и предвкушением приключений. — Значит так, — Джинни вдруг резко отстранилась и заглянула Гермионе прямо в глаза, став непривычно серьезной. — Как только мы вернемся с Пэнси с этого сумасшедшего отдыха, мы поедем тусиииить! Я серьезно, Миона. Никаких отговорок про работу или домашние хлопоты. Она снова улыбнулась, но взгляд оставался теплым и пронзительным. — Я бы очень хотела отметить праздник с вами, честно. Но май-тай на пляже сам себя не выпьет, ты же понимаешь? Но я обещаю: первым делом, как только я коснусь лондонской земли, я приеду к вам. Мы ворвемся к вам с кучей подарков и вьетнамского рома! — Ловлю на слове, — улыбнулась Гермиона. Джинни послала ей воздушный поцелуй и вихрем вылетела из кофейни. Колокольчик над дверью еще долго раскачивался, а Гермиона осталась сидеть одна у окна, глядя на пустую чашку и тяжелый сверток на соседнем стуле. В душе смешались предвкушение праздника и странное, щемящее чувство, что этот Новый год станет для неё точкой невозврата. Слова Джинни подействовали на Гермиону как инъекция чистого оптимизма. Стоило подруге скрыться за дверью, как меланхолия окончательно испарилась, уступив место лихорадочному, детскому нетерпению. Она больше не хотела сидеть в кофейне, какой бы уютной та ни была. Весь смысл этого вечера теперь сосредоточился в одной точке — там, где за закрытой дверью их квартиры ждал Рон. Гермиона быстро расплатилась, подхватила свой тяжелый сверток и выскочила на улицу. Холодный воздух больше не казался враждебным — он бодрил, покалывая щеки. — До переулка Роз, пожалуйста, — выдохнула она, запрыгивая в припарковавшееся такси, которое заказала через приложение буквально за минуту. В салоне было тихо и тепло, пахло старой кожей и мятными леденцами. Гермиона прижала подарок к груди, чувствуя через крафтовую бумагу твердые углы коробки из красного дерева. Она закрыла глаза и позволила воображению нарисовать идеальный сценарий вечера. Вот она открывает дверь. Рон, услышав щелчок замка, не просто бросит дежурное "привет", а обернется, искренне удивленный её раннему возвращению. Она увидит, как в его глазах вспыхнет тот самый огонек, который она так любила. — Посмотри, что я принесла, — скажет она, и они вместе развяжут ленту. Она уже видела, как его пальцы касаются тяжелых, идеально отполированных фигур. Как он замирает, пораженный деталями. Они расставят их на доске, и первый ход — пешка Е2 на Е4 — станет началом их нового диалога. Без обид, без недомолвок. А потом они вместе пойдут на кухню. Она видела это так ясно: запотевшие окна, шипение масла на сковороде, запах розмарина и чеснока. Рон будет неуклюже нарезать овощи, она — поддразнивать его, и они будут смеяться, сталкиваясь плечами в узком пространстве кухни. А позже, когда за окном совсем потемнеет, они разведут огонь. Настоящий, живой огонь в камине, у которого они будут сидеть на ковре, укрывшись одним пледом на двоих, и тишина между ними будет не пустой и холодной, а бархатистой и полной нежности. — Приехали, леди. — голос таксиста вырвал её из грез. Гермиона спохватилась, поблагодарила водителя и почти выбежала из машины. Подъезд встретил её привычным запахом чистоты и тепла. Поднимаясь по лестнице, она чувствовала, как сердце колотится о ребра — гулко и часто. — Спокойно, Гермиона, — уговаривала она себя, доставая ключи. — Всё будет хорошо. Просто будь собой. Она осторожно вставила ключ в замочную скважину, стараясь не шуметь. Ей хотелось сделать этот момент особенным, войти тихо, как сюрприз, который вот-вот раскроется. Дверь мягко поддалась, открывая путь в прихожую. В квартире было темно, только из гостиной лился неяркий свет. Но вместо шума футбольного матча там царила странная, напряженная тишина, прерываемая лишь приглушенным, быстрым шепотом Рона. Гермиона замерла на пороге, затаив дыхание. Подарок в её руках вдруг показался очень тяжелым. Весь тот хрупкий, сказочный замок из надежд и предвкушений, который Гермиона так бережно строила в такси, рухнул в одно мгновение. Звук падения тяжелой коробки из красного дерева об пол прозвучал в тишине квартиры как пушечный выстрел. Глухой стук дорогого дерева о паркет и тишина, ставшая в ту же секунду невыносимо острой. Гермиона замерла в дверном проеме гостиной. Свет торшера, который она всегда считала уютным, теперь казался безжалостным прожектором, выхватывающим из темноты сцену, достойную самого грязного кошмара. Рон был на диване. Его рубашка валялась на полу, брюки были небрежно расстегнуты, а на его коленях, обхватив его за шею, сидела женщина. От резкого звука падения они оба вздрогнули и синхронно обернулись. Мир Гермионы качнулся. Перед глазами поплыли черные пятна, а к горлу подкатил тяжелый, горький ком тошноты. Девушка, чьи растрепанные локоны только что касались лица Рона, медленно выпрямилась, ничуть не спеша прикрыться. Это была Лаванда Браун. Та самая Лаванда из её отдела, которая каждое утро мило улыбалась Гермионе у кофемашины и спрашивала, как дела. — Рон... — Голос Гермионы был едва слышным шепотом, сорвавшимся с сухих губ. В этом одном слове было всё: крушение веры, вырванное с корнем сердце и невыносимая пустота, которой она так боялась. Рон замер, его лицо, секунду назад горевшее возбуждением, теперь стало мертвенно-бледным, почти серым. Он смотрел на Гермиону широко открытыми, пустыми глазами, и в этом взгляде не было ничего, кроме животного страха пойманного на месте преступления. — Гермиона? Ты... ты же должна была вернуться поздно, — выдавил он. Его голос был хриплым. Он попытался отстранить Лаванду, но движения были нелепыми и дергаными. Лаванда, напротив, сохраняла ледяное спокойствие. Она медленно поправила сползшую лямку бюстгалтера и посмотрела на Гермиону с каким-то странным, сочувствующим высокомерием. — Оу, — протянула Лаванда, и в её голосе не было ни капли раскаяния. — Кажется, сюрприз не задался. Ронни, ты же говорил, что она завалена отчетами до полуночи. — Заткнись, Лаванда! — сорвался на крик Рон, наконец-то соскочив с дивана. Он стоял перед Гермионой полураздетый, жалкий в своей наготе и предательстве. — Гермиона, послушай, это не то... это всё не так, как кажется... я... мы просто... — Не то? — Гермиона наконец нашла в себе силы перевести взгляд на пол. Из треснувшей при падении коробки выкатилась одна фигура — черный ферзь, изящно вырезанный из дорогого дерева. Он лежал на боку, напоминая поверженного короля на поле битвы. — Ты хочешь сказать, что мне это кажется? Эти звонки... телефон, который ты не выпускал из рук... Она вдруг всё поняла. Вся та "секретность", которую Джинни приняла за подготовку к предложению, была лишь трусливым шифрованием интрижки. Каждое собеседование, каждый холодный взгляд — всё это были кирпичи в стене, которую он строил, чтобы скрыть свою ложь. — Ты спал с моей коллегой в нашей кровати? — её голос вдруг окреп, приобретя пугающую, звенящую четкость. — Пока я откладывала деньги на твой подарок, пока я мечтала о том, как мы будем сидеть у камина... ты обсуждал с ней, во сколько я вернусь? — Миона, пожалуйста... — Рон сделал шаг к ней, протягивая руку, но Гермиона отшатнулась, словно от прикосновения раскаленного железа. — Не смей. Не подходи ко мне. И никогда больше не называй меня так. Она посмотрела на Лаванду, которая уже вальяжно натягивала свой жакет, и почувствовала лишь бесконечную, выжигающую всё внутри брезгливость. — Убирайтесь, — сказала Гермиона, и этот холодный приказ прозвучал финальным аккордом их трехлетней истории. — Оба. Сейчас же. Маска виноватого щенка сползла с лица Рона мгновенно, обнажая что-то злое, мелкое и ядовитое. Видимо, осознание собственной низости было настолько невыносимым, что единственным способом выжить для него стало нападение. Он выпрямился, и в его глазах, еще минуту назад пустых, вспыхнула агрессия неудачника, пойманного за руку. — Ну и пошла ты! — выплюнул он, и это было похоже на удар хлыстом. — Достала! Слышишь? Вечно ты со своей работой, со своими графиками, со своим правильным миром! Ты вообще себя видела? Ты же ходячая таблица Excel, Гермиона! А я? Ты хоть раз подумала, что я — живой человек? Что я молодой мужчина и мне, черт возьми, нужна ласка, а не твой вечный пересказ рабочих сплетен?! Гермиона пошатнулась, словно от физического удара. Воздух в комнате стал густым, как клей. Она смотрела на него и не узнавала. Человек, с которым она делила постель и мечты, исчез, оставив вместо себя это озлобленное существо. — Ласка? — её голос сорвался на высокой ноте, в которой смешались истерический смех и рыдания. — Рон, ты серьезно? Ты не работаешь уже полгода! Ты сидишь в этой квартире, которую оплачиваю я, ешь еду, которую покупаю я, и смотришь футбол по телевизору, на который я заработала, беря ночные смены! Я брала больше работы не потому, что я люблю отчеты, а потому что нам нужно было на что-то жить, пока ты искал себя! И я всегда, слышишь, всегда была нежна с тобой, даже когда валилась с ног от усталости! — Нежна?! — Рон перешел на крик, размахивая руками. Лаванда за его спиной скрестила руки на груди, наблюдая за сценой с ленивым любопытством зрителя в первом ряду. — У тебя вечно болит голова! Или у тебя чертовы отчеты! Ты превратила нашу жизнь в библиотеку! А по поводу работы — могла бы и не ныть, великая мученица! Тебе же нравится быть главной, правда? Тебе нравится меня попрекать! И, между прочим, ты всё еще ходишь с телефоном, который я тебе подарил! Он ткнул коротким, дрожащим от ярости пальцем в смартфон, который Гермиона сжимала в онемевшей руке. — Мой подарок! Но ты об этом не вспоминаешь, когда читаешь мне нотации, да? Это стало последней каплей. Внутри Гермионы что-то окончательно оборвалось — с тонким, хрустальным звоном. Вся её любовь, вся преданность, всё терпение превратились в чистую, обжигающую ярость. — Твой подарок? — прошипела она, и её глаза сузились. — Ты купил его на деньги, которые "занял" у меня якобы на ремонт машины! Она замахнулась и со всей силы швырнула смартфон в Рона. Он, привыкший к стремительным подачам в футболе, рефлекторно пригнулся. Телефон пролетел в паре сантиметров от его уха и с оглушительным треском врезался в стену, а затем упал на пол. Экран разлетелся паутиной трещин, а корпус жалобно хрустнул. В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Рона и тихим, торжествующим смешком Лаванды. Гермиона посмотрела на разбитый гаджет, затем на Рона. Гнев ушел, оставив после себя лишь выжженную пустыню и бесконечную, ледяную ясность. — Забирай, — спокойно сказала она, указывая на обломки. — Забирай свой телефон, свою любовницу и убирайся из моей жизни. У тебя есть пять минут, чтобы исчезнуть, пока я не вызвала полицию и не вышвырнула тебя отсюда за нарушение границ частной собственности. Когда за Роном и Лавандой с тяжелым, окончательным грохотом захлопнулась входная дверь, тишина в квартире не стала мирной. Она стала мертвой, вакуумной, сдавливающей виски. Гермиона стояла посреди гостиной еще несколько секунд, глядя в пустоту коридора, а потом ноги просто отказались её держать. Она медленно, словно во сне, опустилась на пол прямо там, где стояла, и привалилась спиной к дивану — тому самому, который еще пять минут назад был осквернен их присутствием. Холодный паркет холодил бедра, но внутри неё полыхал пожар. Её била мелкая, неуправляемая дрожь, зубы выстукивали неритмичную дробь, а руки казались чужими, ледяными. Первая слеза — горячая, соленая — сорвалась с ресниц и оставила влажный след на щеке. А за ней хлынул целый поток. — Какая же я дура... — прошептала она в пустоту комнаты, и её собственный голос показался ей надтреснутым и чужим. — Боже, какая же я слепая дура! Жгучие слезы душили, перехватывали горло, мешая дышать. Перед глазами, словно в замедленной съемке, проносились последние месяцы: его вечно выключенный звук на телефоне, его внезапные вспышки раздражения, то, как он отводил взгляд, когда она пыталась его обнять. Все эти детали, такие очевидные сейчас, раньше казались ей просто усталостью, кризисом, поиска себя. Она, лучшая ученица курса, гениальный аналитик, не смогла разглядеть элементарную ложь под собственным носом. Она оправдывала его, защищала перед друзьями, работала на износ, чтобы он ни в чем не нуждался. Её взгляд упал на перевернутого черного ферзя, лежащего неподалеку. Подарок. Её символ любви и надежды теперь выглядел как мусор. Вспомнив о телефоне, Гермиона судорожно, всхлипывая, потянулась к разбитому гаджету. Она взяла его в руки — паутина трещин на экране неприятно колола подушечки пальцев. Этот кусок металла и стекла был последней ниточкой, связывавшей её с Роном, его единственным подарком, за который он так цеплялся в своей жалкой попытке защититься. Она нажала на кнопку включения. Один раз, второй, третий. Она зажала её, надеясь увидеть хотя бы тусклое свечение логотипа, почувствовать короткую вибрацию жизни. Но смартфон оставался мертв. Экран был черным и непроницаемым, как и её будущее в эту минуту. Гермиона уронила руки с телефоном на колени и зарыдала в голос, уткнувшись лицом в сгибы локтей. Она была одна в квартире, которую считала домом, с разбитым сердцем и разбитым телефоном в руках. Время в пустой квартире тянулось, как густой, горький сироп. Гермиона сидела на полу, пока в гостиной не сгустились сумерки, а потом и вовсе не воцарилась глухая темнота. Она плакала долго, надрывно, пока слезы не кончились, оставив после себя лишь жгучую пустоту в груди и пульсирующую боль в висках. В какой-то момент она подняла голову и посмотрела на свое отражение в темном стекле балконной двери. Опухшие веки, растрепанные волосы, пятна туши на щеках. — Хватит, — прошептала она, и её голос, хоть и охрипший, прозвучал неожиданно твердо. — Ты — Гермиона Грейнджер. Ты с отличием закончила университет, ты построила карьеру, ты не позволишь этому жалкому предательству раздавить тебя. Она поднялась, чувствуя, как затекли ноги. Зашла в ванную, плеснула в лицо ледяной водой, смывая следы позора и слабости. Взгляд стал холодным и ясным, как декабрьское небо. Она не собиралась ждать утра. Ей нужно было действовать здесь и сейчас. Гермиона накинула пальто, даже не взглянув в сторону шахмат, всё еще сиротливо лежавших на полу, и вышла в подъезд. Холодный декабрьский воздух ударил в лицо наотмашь, едва она толкнула входную дверь. Метель разыгралась не на шутку: снег летел колючими иглами, ветер завывал между домами, стараясь пробраться под воротник. Но Гермионе это было на руку. Холод отрезвлял. Он заставлял кожу гореть, а мозг — работать четко. Она шла по заснеженному тротуару, мимо сверкающих витрин и счастливых пар, не чувствуя ни зависти, ни боли. Только решимость. Ближайший салон связи встретил её неоновым светом и запахом нового пластика. Стеклянная дверь салона связи захлопнулась за спиной Гермионы, отсекая завывание метели и гул проезжающих машин. Внутри воцарилась странная, почти вакуумная тишина. Яркие люминесцентные лампы заливали помещение ровным белым светом, отражаясь от глянцевого пола, но, к удивлению, Гермионы, в зале не было ни души. Ни очередей, ни консультантов в ярких жилетах, ни привычного шума рекламных роликов на экранах. Только ряды витрин и запах озона, словно перед грозой. Гермиона прошла к центральному прилавку, её шаги гулко отдавались под высоким потолком. Она собиралась уже позвать кого-нибудь, как вдруг воздух у стойки дрогнул. Из густой тени за стеллажом, словно соткавшись из самого света, бесшумно вышла женщина. Она ни капли не походила на обычного работника салона. На ней не было форменной одежды — лишь длинное, тяжелое пальто цвета ночного неба и кашемировый шарф, а её седые, идеально уложенные волосы отливали серебром. Она смотрела на Гермиону не с дежурной улыбкой продавца, а с глубоким, пронизывающим спокойствием человека, который знает о вас гораздо больше, чем положено незнакомцу. — Добрый вечер, мне нужен телефон, — голос Гермионы прозвучал в этой тишине резко. — И новая сим-карта. Женщина не шелохнулась. Она медленно окинула Гермиону взглядом — задержалась на покрасневших от слез глазах, на замерзших руках, на гордо поднятом подбородке. В её глазах не было жалости, только молчаливое, глубокое понимание. Она едва заметно кивнула, словно подтверждая какие-то свои мысли. — Вы вовремя, — негромко произнесла она. Голос её был похож на шелест старых страниц. — Именно сегодня у нас есть то, что вам нужно. Она протянула руку и достала из-под прилавка коробку. Она была абсолютно черной, без единого логотипа или надписи, матовой и приятной на ощупь. — К этому смартфону идет новая сим-карта и особенный пакет услуг, — женщина положила на коробку тонкий золотистый конверт. — Тариф «Новогодний». Гермиона нахмурилась, подозрительно глядя на незнакомку. — Я не слышала о таком тарифе. Какие там условия? Лимиты на звонки? Интернет? Женщина чуть заметно улыбнулась, и в уголках её глаз собрались лукавые морщинки. Она хитро прищурилась, и Гермионе на мгновение показалось, что в зрачках собеседницы пляшут крошечные искры бенгальских огней. — О, здесь нет лимитов, — прошептала она, подаваясь чуть вперед. — У него лишь одно свойство: этот тариф исполнит все ваши мечты. Но будьте осторожны, мисс Грейнджер... Мечты имеют свойство сбываться именно так, как вы их формулируете. В новогоднюю ночь связь будет особенно сильной. Гермиона замерла. Откуда эта женщина знает её фамилию? И что это за странный маркетинговый ход? Но усталость была слишком велика, а желание перемен — слишком острым. Она чувствовала, как от этой черной коробки исходит едва уловимое тепло. — Сколько это стоит? — спросила Гермиона, уже доставая банковскую карту. — Сегодня – нисколько, — ответила женщина, пододвигая коробку ближе к ней. — Считайте это авансом от самой судьбы. Просто активируйте его, когда будете готовы оставить прошлое позади. Гермиона взяла коробку. Она была неожиданно тяжелой и будто вибрировала в руках, словно внутри билось маленькое сердце. Девушка замерла, её пальцы крепче сжали край прилавка. В её мире, выстроенном на логике, годовых отчетах и горьком опыте последних лет, ничего не давалось даром. Бесплатный телефон от странной женщины, появившейся из ниоткуда, пах либо дешевым мошенничеством, либо каким-то изощренным издевательством, на которое у неё сегодня просто не было сил. — Я не могу просто взять телефон, — отрезала она, нахмурившись. Её голос прозвучал жестко, с той самой сталью, которую так боялись её подчиненные. — В этом мире за всё нужно платить, и я не собираюсь быть кому-то должна. Женщина не обиделась. Она склонила голову набок, и её серебристые волосы качнулись в такт движению. Взгляд её оставался невозмутимым, как поверхность замерзшего озера. — Вы не верите в новогодние чудеса, мисс Грейнджер? — тихо спросила она, и в этом вопросе не было насмешки, лишь легкая, едва уловимая печаль. — Нет, — Гермиона выпрямилась, одергивая пальто. — Чудеса – это статистическая погрешность или результат чьего-то тяжкого труда. Поэтому, пожалуйста, дайте терминал, и я оплачу свою покупку. По полной стоимости. Женщина на мгновение замолчала, словно прислушиваясь к чему-то, чего Гермиона не могла слышать. Затем она едва заметно пожала плечами, и это движение было исполнено странной грации. — Как скажете, — произнесла она, доставая из-под прилавка терминал. Его экран вспыхнул холодным синим светом, разрезая полумрак салона. — Ваше право — выбирать, как именно входить в новую жизнь. Гермиона крепко сжала банковскую карту. Пластик казался ледяным. Она приложила карту к терминалу. В звенящей тишине салона раздался характерный, сухой писк — подтверждение транзакции. На экране высветилась сумма, но Гермиона даже не взглянула на цифры. Ей было всё равно, сколько это стоит. Она покупала не гаджет, она покупала себе право больше никогда не слышать голос Рона из разбитого динамика старого телефона. — Спасибо. До свидания, — буркнула девушка, поспешно убирая карту и подхватывая черную коробку. Она чувствовала себя неловко. Ей хотелось поскорее уйти от этого пронзительного взгляда, от этого странного запаха озона и недосказанности, который заполнял помещение. — С наступающим, Гермиона, — мягко улыбнулась женщина вслед. — Помните: тариф активируется с первым искренним желанием. Не пропустите этот момент. Гермиона не обернулась. Она толкнула тяжелую стеклянную дверь и снова оказалась во власти метели. Снег тут же залепил ей ресницы, а ледяной ветер попытался вырвать коробку из рук. Но она лишь крепче прижала её к себе. Внутри неё всё еще клокотала обида на Рона, но теперь к ней примешалось странное, щекочущее чувство любопытства. Она шла к дому, ощущая, как в кармане пальто вибрирует — нет, не телефон, а сама возможность того, что завтрашний день не будет похож на сегодняшний. Подойдя к своему подъезду, она на секунду остановилась и посмотрела на темные окна своей квартиры. Там, в темноте, лежали осколки её прошлого. Но в руках у неё был ключ к чему-то новому.