Тариф Новогодний

Квартира встретила её оглушительной тишиной. Гермиона не стала зажигать верхний свет — ей не хотелось видеть разбросанные вещи Рона или ту злосчастную шахматную фигуру на полу. В полумраке она прошла к камину. Дрожащими руками сложила поленья, чиркнула спичкой, и вскоре золотистые языки пламени начали облизывать сухое дерево. Треск огня немного разбавил тишину, но не согрел ту ледяную корку, что сковала её изнутри. Она прошла на кухню и замерла у столешницы. Взгляд упал на холодильник, забитый продуктами: там лежали стейки, которые так любил Рон, дорогая спаржа, бутылка вина, которую они хранили для особого случая. — Может, стоит приготовить ужин? — пронеслась в голове привычная, выработанная годами заботы мысль. Гермиона открыла дверцу шкафчика, достала разделочную доску, но рука так и застыла в воздухе. Она прислушалась к себе, пытаясь отыскать внутри хоть крупицу того праздничного задора, о котором щебетала Джинни, или хотя бы простого аппетита. Но внутри было выжженное поле. Праздник? Какой может быть праздник, когда фундамент, на котором ты строила свою жизнь, оказался гнилым? Каждое движение казалось бессмысленным. Зачем резать салат? Для кого сервировать стол? Для своего одиночества? — В моей душе нет праздника, — негромко произнесла она, и это признание прозвучало как окончательный диагноз. — Там только пепел. Она медленно убрала доску обратно. На кухне пахло медью и холодом. Гермиона поняла, что не хочет ничего «праздничного». Ей не нужны были деликатесы, не нужно было вино. Она налила себе стакан ледяной воды и, прислонившись к холодному кафелю стены, медленно его выпила. Ей вдруг стало невыносимо находиться среди этих вещей. Каждый предмет здесь имел свою историю, и теперь каждая из этих историй была отравлена. Она посмотрела на черную коробку с новым телефоном, которую оставила на кухонном столе. «Тариф, исполняющий мечты», — всплыли в памяти слова странной женщины. Гермиона горько усмехнулась. Прямо сейчас её единственной мечтой было просто исчезнуть отсюда. Оказаться там, где никто не знает её имени, где нет запаха его одеколона и где не нужно делать вид, что у тебя «всё под контролем». Она взяла коробку, вернулась в гостиную и села в кресло перед камином. Огонь уже разгорелся, отбрасывая длинные, пляшущие тени на стены. Гермиона начала медленно вскрывать упаковку. Ей нужно было за что-то зацепиться, чтобы не провалиться в эту черную дыру окончательно. — Ладно, — прошептала она, доставая матово-черный аппарат. — Давай посмотрим, какая «связь» у нас будет теперь. Гермиона плеснула в широкий бокал красного вина — оно было терпким, тяжелым и пахло вишневой косточкой. Ей нужно было это лекарство, чтобы унять дрожь, которая всё еще набегала волнами, когда она вспоминала издевательский смешок Лаванды. Сев в глубокое кресло, она поставила бокал на кофейный столик рядом с черной коробкой. Она достала телефон. В свете камина он выглядел почти инородно. Совершенно гладкий, без единого логотипа на задней панели. Он напоминал обточенный морем кусок обсидиана — глубокого черного цвета, поглощающего свет. Никаких надкушенных яблок, никаких корейских брендов. Просто монолит, холодный и весомый. — Странно, — прошептала Гермиона, вертя его в руках. — И на что я потратила деньги? Она взяла конверт. Плотная бумага, на ощупь напоминающая пергамент, хрустнула под её пальцами. Внутри не было рекламных буклетов или инструкций на двадцати языках — только крошечная золотистая сим-карта, прикрепленная к карточке, на которой каллиграфическим почерком было выведено: «Тариф: Новогодний. Абонент: Г. Г.» Гермиона нахмурилась. Она не помнила, чтобы называла свое имя в салоне, но шок и ярость могли стереть этот момент из памяти. Она подцепила сим-карту, ловким, привычным движением вставила её в слот и, затаив дыхание, зажала кнопку включения. Секунду ничего не происходило. Гермиона уже успела подумать, что её обманули, продав дорогой кусок пластика, но вдруг экран ожил. Это не было похоже на обычную загрузку операционной системы. По экрану не побежали полоски. Вместо этого из центра, словно капля чернил в воде, начала расплываться мягкая золотистая пульсация. Свет становился всё ярче, пока на дисплее не проявилась одна-единственная надпись, мерцающая, как далекая звезда: «С чего начнем менять вашу реальность?» Гермиона сделала большой глоток вина, чувствуя, как тепло алкоголя встречается с ледяным спокойствием, исходящим от экрана. Никаких иконок приложений, никакого меню настроек. Только эта строчка. Она прикоснулась пальцем к экрану, и под её кожей пробежал легкий электрический разряд — не больно, но ощутимо, словно телефон узнал её. Гермиона смотрела на мерцающий экран, где не было привычных иконок соцсетей. Чистота. Абсолютная, стерильная пустота, которая пугала и манила одновременно. Она сделала глубокий глоток вина, чувствуя, как оно обжигает горло. Пальцы привычно заплясали по сенсору. В мире было лишь два номера, которые она знала назубок, которые отпечатались в подкорке мозга так крепко, что их не стерла бы даже амнезия. Номер Рона она мысленно похоронила в ледяных сугробах за окном. Оставался только один. Медленно, цифра за цифрой, она ввела номер Джинни. «Создать контакт: Джинни». Палец завис над зеленой кнопкой вызова. Сердце Гермионы сжалось от невыносимого желания услышать бодрый, полный жизни голос подруги. Ей хотелось закричать в трубку, разрыдаться, рассказать про Лаванду, про разбитый телефон, про ту пустоту, что сейчас гулким эхом отдавалась в ее ребрах. Ей до боли нужно было, чтобы кто-то сказал: «Миона, я сейчас приеду, мы всё решим». Но она замерла. В голове всплыл сияющий образ Джинни в кофейне. «Мы улетаем во Вьетнам... Пэнси такая романтичная...». Сейчас они, должно быть, уже сидели в самолете или только что приземлились в мире, где пахнет соленым океаном и свободой. У Джинни начиналась её сказка. У неё было то, что Гермиона только что потеряла — искренность и счастье. — Нет, — прошептала Гермиона, опуская телефон на колени. — Не сегодня. Она не могла стать тем грозовым облаком, которое накроет чужой праздник. Она слишком любила Джинни, чтобы вывалить на неё этот ворох грязного белья и предательства в самый разгар её долгожданного отпуска. Гермиона Грейнджер всегда справлялась сама. И в этот раз она не станет исключением. Девушка заблокировала телефон. Экран погас, превратившись в безжизненный черный прямоугольник. Она отложила его на кофейный столик, рядом с недопитым вином. Она осталась один на один с тишиной. В камине тихо треснуло полено, выбросив сноп искр, и снова стало тихо. Гермиона подтянула колени к подбородку и обхватила их руками. В этой огромной квартире, где каждый угол напоминал о трех годах совместной жизни, она внезапно почувствовала себя крошечной и потерянной. Её взгляд упал на перевернутую шахматную фигуру на полу. Черный ферзь. Одинокий, гордый и свергнутый. — Значит, так, — прошептала она в пустоту, и её голос прозвучал на удивление твердо. Она встала, подошла к фигуре, подняла её и бережно поставила на каминную полку. Это был дорогой подарок, заработанный её трудом. И она не собиралась его выбрасывать только потому, что тот, кому он предназначался, оказался ничтожеством. Гермиона подошла к окну. Метель за стеклом не утихала. Весь мир казался заваленным снегом, холодным и недоступным. Она не знала, что будет завтра. Но одно она знала точно: она не станет звонить и плакаться. Она переживет эту ночь сама. Вино в бокале казалось густым и темным, как венозная кровь. Гермиона сделала еще один глубокий глоток, чувствуя, как приятное онемение медленно ползет по телу, притупляя острые углы реальности. Она подошла к камину, подняла тяжелую шахматную доску из красного дерева — ту самую, которую забирала из лавки с такой любовью, и с глухим стуком поставила её на стол в центре гостиной. Она начала расставлять фигуры. Тихий, сухой стук дерева о камень был единственным звуком в квартире. Белые против черных. Идеальный строй, четкие правила, понятная логика — всё то, чего так катастрофически не хватало её собственной жизни. Закончив, Гермиона села напротив доски и снова наполнила бокал. Свет камина играл на лакированных боках королей и пешек, отбрасывая длинные, причудливые тени. Она была одна. Впервые за три года это одиночество не было тихим отдыхом от суеты — оно было плотным, осязаемым, как стена. — Ну что, поиграем? — горько усмехнулась она, обращаясь к пустому стулу напротив. Она передвинула белую пешку Е2 на Е4. Классика. Рон всегда любил рискованные, сумбурные гамбиты, он играл на интуиции, часто нарушая логику ради азарта. И в жизни он поступил так же — поставил на кон всё ради мимолетной искры с Лавандой, даже не подумав о последствиях. Гермиона подперла голову рукой, глядя, как блики вина танцуют на скатерти. Перед глазами невольно всплывали картины из прошлого, но не с Роном. Она вспоминала, как это — когда тебя действительно слышат. Не просто слушают, кивая головой в такт, пока в телевизоре идет матч, а слышат каждое твое сомнение, каждую невысказанную тревогу. — Где же ты, этот «надежный человек»? — тихо прошептала она, обращаясь к пустоте. — Существуешь ли ты вообще, или я просто выдумала тебя, может ты есть только в моих книгах? Ей до боли, до физической ломоты в груди захотелось почувствовать рядом не просто мужчину, а опору. Того, кто не убежит от её сильного характера, кто не станет соревноваться с ней в успехах, а просто обнимет со спины, когда она в сотый раз засидится над отчетами, и скажет: «Иди спать, я уже всё приготовил». Человека, которому можно доверить свою уязвимость, зная, что он не использует её как оружие при первой же ссоре. Гермиона сделала ход за черных, защищаясь. — Ты бы сидел здесь сейчас, — продолжала она свой диалог с воображаемым спутником. — Мы бы пили это вино вдвоем. И я бы не чувствовала себя так, будто я — лишняя деталь в этом доме. Ты бы не прятал телефон, когда я вхожу. Тебе бы не пришлось лгать. Слеза скатилась по щеке и упала прямо на доску, рядом с белым ферзем. Гермиона быстро смахнула её тыльной стороной ладони. Она не хотела больше плакать. Она хотела ясности. Вино понемногу делало свое дело: мир стал чуть мягче, чуть расплывчатее. Гермиона смотрела на шахматы и вдруг поняла, что эта игра — единственное, что у неё осталось целого и настоящего в этот вечер. Каждая фигура была на своем месте. Каждая знала свою цену. Она снова передвинула фигуру, и в тишине комнаты этот звук показался ей судьбоносным. Внезапно её взгляд упал на новый телефон, лежащий рядом. Он всё еще был темным и молчаливым. Бутылка вина опустела, оставив на дне лишь несколько темных капель, похожих на застывшие слезы. Сознание Гермионы стало вязким и тяжелым, как мокрый снег за окном. Огонь в камине уже не пылал, а лишь лениво тлел, отбрасывая на стены тусклые, багровые отблески, которые пульсировали в такт её участившемуся сердцебиению. Она поднялась со стула, пошатнувшись. Шахматная доска с застывшими в середине партии фигурами осталась на столе — немой свидетель её одинокого поражения. У неё не было сил на ритуалы. Идея пойти в спальню, снимать одежду, расстилать постель, на которой еще утром спал человек, предавший её, казалась невыносимой пыткой. Та комната теперь была отравлена, каждый сантиметр простыней пропитался ложью. Гермиона сделала пару не твердых шагов к дивану и просто рухнула на него, даже не сняв кардиган. Она не укрылась пледом, не поправила подушку. Она просто уткнулась лицом в холодную обивку, чувствуя, как мир вокруг начинает медленно вращаться и уходить в темноту. — Всё... — сорвалось с её губ едва слышное, надтреснутое слово. Сон накрыл её мгновенно, но это не было мягкое забытье. Это был тяжелый, лихорадочный провал в темноту, где всё еще слышался голос Рона и издевательский смех Лаванды. Во сне она всё еще бежала по заснеженному Лондону, прижимая к себе подарок, который теперь лежал разбитым у её ног. Она спала в неудобной позе, поджав ноги к животу, словно пытаясь защитить себя от ударов, которые уже были нанесены. В тусклом свете догорающих углей её лицо казалось бледным, будто мраморным, а на щеке застыла дорожка от последней, самой горькой слезы. Новый телефон, брошенный на журнальном столике рядом с пустым бокалом, внезапно коротко мигнул. Экран на мгновение осветил комнату холодным синим сиянием, выхватив из темноты её хрупкий силуэт на диване, и снова погас. В квартире воцарилась абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая лишь редким потрескиванием остывающего камина и тяжелым, прерывистым дыханием девушки, чья жизнь этим вечером разлетелась на тысячи мелких осколков. Зима за окном продолжала свой безмолвный танец, укрывая город белым саваном, словно пытаясь спрятать под ним всё горе, всю боль и всю надежду, которые кипели за закрытыми дверями. Серый, промозглый рассвет едва просачивался сквозь щели плотных штор, когда резкий, настойчивый стук в дверь ворвался в тяжелый сон Гермионы. Она подскочила на диване, вскрикнув от неожиданности. Голова отозвалась тупой, пульсирующей болью — расплата за выпитое накануне вино и часы рыданий. Сначала она не поняла, где находится: затекшая шея, сбившийся кардиган, горький привкус во рту и застывшие шахматные фигуры на столе, похожие на обломки кораблекрушения. Стук повторился, на этот раз громче и тревожнее. Гермиона, едва попадая ногами в тапочки и лихорадочно поправляя растрепанные волосы, дошла до прихожей. В голове крутилась только одна мысль: «Рон забыл ключи? Решил вернуться? Хочет продолжить скандал?» Она рванула дверь на себя, готовая выплеснуть остатки своей ярости, но за порогом стоял совсем другой человек. Это была миссис Хадсон — их соседка снизу, пожилая женщина с вечно добрым лицом, которая сейчас выглядела бледной и крайне взволнованной. Она стояла в домашнем халате, наброшенном поверх ночной рубашки, и нервно заламывала руки, перебирая пальцами край кружевного воротника. — Гермиона, деточка, — пролепетала она, едва завидев девушку. — Прости, бога ради, что так рано, что без предупреждения... я сама места себе не нахожу. — Миссис Хадсон? Что случилось? — Гермиона прислонилась к дверному косяку, чувствуя, как от недосыпа и стресса мир перед глазами начинает слегка плыть. — Мне звонила сестра твоего мужа... Джинни, верно? — Соседка нервно оглянулась на лестничную клетку, словно проверяя, не подслушивает ли кто. — Она звонила мне на домашний! Представляешь? Видимо, нашла мой номер в старом справочнике или у кого-то спросила. Она была просто вне себя от волнения. Сказала, что не может до тебя дозвониться со вчерашнего вечера, что твой телефон отключен. Она... она просила меня проверить, всё ли с тобой в порядке, и умоляла, чтобы ты ей немедленно набрала. Гермиона замерла. Холодный сквозняк из подъезда коснулся её голых лодыжек, окончательно приводя в чувство. Джинни. Конечно. Она ведь наверняка звонила ей и поняла что телефон Гермионы «умер». Для Джинни, которая привыкла к пунктуальности подруги, это был сигнал тревоги. — О боже... — выдохнула Гермиона, закрывая лицо ладонями. Она совсем забыла, что для внешнего мира она просто «исчезла». — Оу, да, да, конечно! Миссис Хадсон, простите, что напугала вас. У меня... у меня просто сломался телефон вчера, старый аппарат окончательно вышел из строя. Соседка с сомнением посмотрела на осунувшееся лицо Гермионы, на её красные глаза и общую помятость, явно понимая, что дело не только в технике, но из врожденной деликатности не стала расспрашивать. — Главное, что ты жива-здорова, милая. Джинни звучала так, будто готова была сойти с самолета и бежать сюда пешком. Позвони ей, пожалуйста, успокой девочку. — Да, я обязательно ей наберу прямо сейчас. Спасибо вам огромное, и еще раз простите за беспокойство, — быстро проговорила Гермиона. Когда дверь закрылась, она бессильно прислонилась к ней затылком. Взгляд упал на новый, матовый черный смартфон, лежащий на кофейном столике. Он был её единственным окном в мир. Но как объяснить Джинни, почему она звонит с незнакомого номера в семь утра? И главное — как скрыть дрожь в голосе, когда придется врать, что всё «нормально»? Гермиона глубоко вздохнула, выпрямилась и подошла к столу. Настало время активировать свой «Новогодний тариф», даже если она всё еще не верила в чудеса. Гермиона вернулась в гостиную, где воздух всё еще казался тяжелым от вчерашней драмы и запаха остывшей золы. Она опустилась на диван, чувствуя, как новый телефон — холодный, почти невесомый — едва заметно вибрирует в ладони. Она нажала на контакт «Джинни». Гудки не успели прозвучать и двух раз. — Алло?! — Голос на том конце провода был надрывным, быстрым и таким громким, что Гермионе пришлось чуть отодвинуть трубку от уха. Она буквально физически почувствовала тревогу, летящую через тысячи километров. — Привет, Джинн, — мягко, почти шепотом сказала Гермиона, прикрывая глаза. От звука этого родного голоса к горлу снова подступил комок, но она заставила себя держаться. — Боже, Гермиона! Я чуть с ума не сошла! — Джинни сорвалась на крик, в котором смешались облегчение и ярость. — Этот идиот... этот никчемный придурок вернулся домой к маме в пять утра! Весь всклокоченный, злой, наговорил какой-то чепухи про твой «невыносимый характер» и заперся в своей старой комнате. Мама в истерике, отец ничего не понимает... Я как только узнала от мамы, решила сразу набрать тебе, а ты недоступна! Один час, второй, третий! Я уже хотела Пэнси обратно в аэропорт разворачивать! А это что за номер? Чей это телефон? Гермиона тяжело выдохнула, глядя на шахматного ферзя, одиноко стоящего на каминной полке. Пора было произнести это вслух. — Что ж... могу сказать, что мой сюрприз определенно не задался, — её голос дрогнул, но не сломался. — Когда я пришла домой, он был здесь не один. С Лавандой Браун, моей коллегой... Прямо в нашей гостиной, Джинн. На другом конце провода повисла такая тяжелая тишина, что Гермионе показалось, будто связь прервалась. А потом Джинни выдала такую тираду, от которой, казалось, должны были завянуть пальмы во Вьетнаме. — Мерзавец! — наконец отчетливо выкрикнула Джинни, и в её голосе было столько ярости, что Гермионе стало страшно за Рона. — Паршивый, трусливый мерзавец! Как он мог? После всего, что ты для него сделала? После того, как ты тянула его на себе все эти месяцы? Я лично вытрясу из него всю душу, когда вернусь! — А телефон... — Гермиона горько усмехнулась, глядя на разбитый экран старого аппарата, валяющийся на полу. — Телефон я разбила, швырнув в него. Это был последний аргумент в нашем споре о «ласке» и «работе». — О-о-о! — в голосе Джинни послышалось кровожадное одобрение. — Надеюсь, ты попала по его лицу? Скажи мне, что у него теперь красуется синяк в форме твоего смартфона! — Сожалею, но нет, — Гермиона невесело хмыкнула, чувствуя, как напряжение в плечах начинает понемногу отпускать. — Я промахнулась. Пострадала только стена и мой бюджет. Этот номер — мой новый телефон. Решила начать всё с чистого листа, не дожидаясь боя курантов. — Правильно сделала, — уже спокойнее, но всё еще твердо сказала Джинни. — Послушай меня, Миона. Я сейчас же найду рейс обратно. К черту этот Вьетнам, я не оставлю тебя одну в этой пустой квартире разгребать его мусор. — Нет! — Гермиона почти вскрикнула. — Джинни, даже не думай. Ты заслужила этот отдых. Пэнси заслужила его. Если ты прилетишь, я буду чувствовать себя еще хуже, понимаешь? Мне нужно... мне нужно просто побыть одной. Переболеть этим. У меня есть новый телефон, есть работа и, в конце концов, есть целая коробка отличных шахмат. Я справлюсь. Пообещай мне, что ты останешься там и выпьешь за моё освобождение самый дорогой коктейль в баре. Джинни долго молчала, тяжело дыша в трубку. — Ты уверена? — тихо спросила она. — Абсолютно. Я позвоню, если мне станет совсем невмоготу. Обещаю. Гермиона слушала далёкий шум аэропорта в трубке — объявление рейсов, гул голосов, свист турбин и этот контраст с её мёртвой квартирой казался почти осязаемым. — Гермиона, послушай меня внимательно, — голос Джинни вдруг стал низким и очень серьёзным, в нём исчезла привычная весёлость, уступив место глубокой, искренней нежности. — Ты мне как сестра. Я тебя очень люблю. И мне… мне жутко, невыносимо стыдно за моего паршивца брата. Я не знаю, в какой момент он стал таким идиотом, но это не твоя вина. Слышишь? Ни на миг. Гермиона прикусила губу, чувствуя, как в носу снова начинает щипать. Обида на Рона была острой, но поддержка Джинни была тем самым бинтом, который не давал ране кровоточить слишком сильно. — И я люблю тебя, Джинн, — слабо улыбнулась Гермиона, глядя на то, как утреннее солнце робко касается пыли на кофейном столике. — Правда. Спасибо, что позвонила. — Так, а теперь перейдём к делу, — тон Джинни мгновенно сменился на требовательный, командный. — Пообещай мне. Нет, поклянись! Что ты приготовишь себе хотя бы небольшой ужин. Никаких «перебьюсь тостом с чаем». И ты не будешь спать в новогоднюю ночь, уткнувшись в подушку. Я знаю тебя, Миона. Знаю, что ты сейчас решишь никуда не ехать, особенно к родителям, чтобы не расстраивать их плохими новостями раньше времени, и закроешься в четырёх стенах. Так что обещай. Гермиона тяжело выдохнула. Она действительно собиралась именно так и поступить: заварить крепкий чай, зарыться в одеяло и проспать момент, когда один паршивый год сменится другим. Но напор Джинни был непреодолим. — Обещаю, — наконец произнесла она, чувствуя, как на душе становится чуть светлее от этой маленькой ответственности перед подругой. — Смотри мне! — пригрозила Джинни, и Гермиона почти увидела, как та вскинула палец в предостерегающем жесте. — Я позвоню по видео ровно в двенадцать по лондонскому времени. И не дай бог я увижу тебя в пижаме или с кислым лицом! Я проверю наличие праздничной еды и бокала в твоей руке, ясно? — Хорошо, Джин. Я поняла. Буду во всеоружии, — Гермиона невольно тихо рассмеялась. — Вот это другое дело! Ладно, мне пора бежать, Пэнси уже машет мне и делает страшные глаза, мы опаздываем на экскурсию. Целую тебя! Держись там! — Хорошего отдыха, Джинн. Пусть это будет лучший отпуск в твоей жизни, — искренне пожелала Гермиона и нажала кнопку отбоя. Тишина снова сомкнулась вокруг неё, но теперь она не была такой удушающей. В руке всё ещё ощущалось тепло нового телефона. «Тариф Новогодний», — вспомнила она слова странной женщины. Впереди был целый день до праздника. День, который ей предстояло провести в одиночестве, но с чётким обещанием не сдаваться. Гермиона поднялась с дивана, подошла к окну и решительно раздёрнула шторы. Комнату залил холодный, ослепительно-белый свет декабрьского утра. — Значит, ужин, — пробормотала она себе под нос, глядя на заснеженные крыши. — Ну что ж, Грейнджер. Пора наводить порядок. И не только в холодильнике. Гермиона поплелась на кухню, стараясь не смотреть на пустой бокал в гостиной. Организм требовал топлива, но мозг напрочь отказывался воспринимать идею готовки. Она достала из шкафа коробку с хлопьями, насыпала их в глубокую миску и залила холодным молоком. Хруст сухих колечек в тишине пустой кухни казался неестественно громким. Она ела механически, глядя в окно, где редкие снежинки лениво опускались на подоконник. Сил на обещанный Джинни «праздничный ужин» в душе всё еще не было, но завтрак немного привел её в чувство. — Так, Грейнджер, — прошептала она, ставя пустую миску в раковину. — План «Спасение утопающих» объявляется открытым. Первым пунктом в этом плане значилась горячая ванна. Гермионе казалось, что если она не смоет с себя этот липкий слой вчерашнего унижения, она просто задохнется. Она зашла в ванную, включила воду и вылила в струю добрую половину флакона с лавандовой пеной. Белые пушистые шапки быстро заполнили пространство, источая успокаивающий, густой аромат. Сбросив одежду, которая всё еще пахла дымом камина и застоявшимся вином, Гермиона погрузилась в обжигающую воду. Кожу покалывало, но это была приятная, живая боль. Она закрыла глаза и откинула голову на холодный бортик. Здесь, в коконе из пара и пены, мысли наконец замедлились. Она вдруг поймала себя на горьком осознании: последние два года она жила исключительно интересами Рона. Она знала, какой сорт эля он предпочитает, какую тактику выбирает его любимая команда в футболе, и даже какая марка носков ему не натирает. Она выкраивала бюджет на его хотелки, на ремонт его развалюхи, на этот проклятый телефон... — А чего хотела я? — спросила она у кафельной стены. Она так долго пыталась быть «удобной», «поддерживающей» и «понимающей», что её собственные желания атрофировались, как нерабочая мышца. Гермиона попыталась вспомнить: когда она в последний раз покупала себе что-то не потому, что это нужно для дома или работы, а просто ради каприза? Просто потому что она хочет. Она провела рукой по поверхности воды, разгоняя пену. Подарок. Ей нужен подарок для самой себя. Не телефон — это была необходимость. Не еда. Что-то, что вернет ей ощущение собственной значимости. Может быть, то шелковое платье изумрудного цвета из витрины на Риджент-стрит, мимо которого она проходила три месяца, считая его слишком дорогим и «непрактичным»? Или тот редкий экземпляр «Истории искусств» в кожаном переплете с золотым тиснением? А может... просто путевку? Туда, где тепло, где нет общих воспоминаний и где можно начать дышать заново? — Хватит экономить на себе ради тех, кто этого не ценит, — твердо сказала она, выходя из воды. Она завернулась в мягкое махровое полотенце и подошла к зеркалу. Сквозь пар на неё смотрела женщина с еще красными глазами, но уже сжатыми в решимости губами. В кармане халата лежал новый телефон. Выйдя из ванной, Гермиона решительно подошла к шкафу. Она вытащила оттуда свои привычные серые джемперы и строгие юбки-карандаши, в которых всегда выглядела как «та самая прилежная отличница», и с каким-то мстительным удовольствием задвинула их в самый дальний угол. — К черту консерватизм, — прошептала она, натягивая простые джинсы и уютное пальто. Центральные улицы Лондона встретили её суетой предпраздничной лихорадки. Огни гирлянд отражались в лужах, а из дверей магазинов доносились рождественские хиты. Обычно эта суета раздражала Гермиону, но сегодня она чувствовала себя сторонним наблюдателем, у которого в кармане была «карта освобождения». Она зашла в бутик, мимо которого всегда проходила, считая его слишком смелым. Прохладный воздух, пропитанный дорогим парфюмом, и вежливый наклон головы консультанта. — Могу я вам помочь? — мягко спросила девушка в безупречном черном костюме. — Да, — Гермиона провела рукой по ряду вешалок. — Мне нужно что-то... что совершенно на меня не похоже. Что-то, в чем я не буду как рядовой клерк. Спустя час она стояла перед зеркалом в примерочной. На ней было платье из плотного трикотажа цвета переспелой вишни с глубоким вырезом на спине, который она никогда бы не позволила себе раньше. Оно облегало фигуру, подчеркивая каждый изгиб. Следом в корзину отправился кожаный пиджак оверсайз и высокие сапоги на дерзкой подошве. Это была не одежда, это были доспехи для новой жизни. — Беру всё, — сказала она, протягивая карту. Никаких сомнений. Никаких подсчетов, хватит ли Рону на новые кроссовки. Затем был магазин элитной косметики. Гермиона никогда не тратила на макияж больше пяти минут, но сейчас она завороженно смотрела, как визажист подбирает ей помаду. — Вам нужен этот оттенок, — консультант протянула ей золотистый футляр. — «Взрывной красный». Гермиона накрасила губы. В зеркале отразилась девушка с холодным, острым взглядом и губами цвета алой крови. Она выглядела опасной. Она выглядела живой. — Да, — усмехнулась Гермиона своему отражению. — Это именно то, что нужно. Она скупила всё: палетки с мерцающими тенями, духи с ароматом кожи и табака, матовые румяна. Пакеты приятно оттягивали руки, шурша бумагой. Выйдя на улицу, она поймала свое отражение в витрине и не сразу узнала эту девушку. В её походке появилось что-то новое — не суетливая поспешность вечно занятого сотрудника, а неспешная грация человека, который наконец-то принадлежит самому себе. Черное такси мягко затормозило у заснеженного тротуара. Гермиона расплатилась, подхватила ворох шуршащих пакетов и уверенно шагнула в подъезд. В лифте пахло хвоей и чьими-то духами, но внутри неё больше не было того щемящего чувства тоски, которое сдавливало грудь утром. Войдя в квартиру, она первым делом включила свет во всех комнатах. Хватит полумрака и теней. Она разложила свои обновки на кровати: вишневое платье, дерзкие сапоги, золотистые футляры косметики. На фоне старых, привычных вещей они выглядели как вызов, как яркое пятно на сером холсте. — Ну что, Гермиона, — прошептала она, снимая пальто. — Пора выполнять обещание. На кухне она включила радио. Оттуда лился легкий джаз, перекрывая свист ветра за окном. Сил на кулинарные шедевры всё еще было немного, но она достала те самые стейки, купленные когда-то для Рона, и решительно бросила их на раскаленную сковороду. Шипение масла и аромат специй мгновенно заполнили пространство, вытесняя затхлый запах вчерашнего предательства. Она нарезала овощи, открыла банку маслин и достала из холодильника ту самую бутылку вина, которую берегла для «особого случая». — Пожалуй, случай сегодня максимально особый, — констатировала она, с характерным хлопком выбивая пробку. Она не суетилась. Она делала всё медленно, наслаждаясь каждым движением. В этом было что-то медитативное: сервировать стол на одного, достать лучший хрусталь, зажечь тонкие свечи. Она создавала праздник для самого важного человека в своей жизни — для себя самой. Да, она будет встречать этот Новый год одна. Но, глядя на пустой стул, где обычно сидел Рон, она не чувствовала боли. Она чувствовала облегчение. Рядом не было человека, который тянул её вниз, не было лжи, которая отравляла воздух, не было необходимости подстраиваться под чужое настроение. — За свободу, — тихо произнесла она, поднимая бокал в сторону окна, где огни Лондона расплывались в снежной дымке. Мясо доходило на огне, свечи подрагивали от сквозняка, а на кухонном столе лежал её новый черный телефон. Он молчал, но это было правильное, чистое молчание. До полуночи оставалось несколько часов. Время, чтобы смыть остатки прошлого и войти в новый год с высоко поднятой головой и губами цвета спелой вишни. Гермиона сидела за идеально сервированным столом, подперев голову рукой. Отражение в зеркале напротив могло бы принадлежать кинодиве из нуарного фильма: идеальный тон лица, острые стрелки и губы, сияющие темным, глубоким вином. Она выглядела безупречно, но внутри, под слоем дорогого трикотажа, всё еще жила та маленькая, раненая Гермиона, которая никак не могла привыкнуть к мысли, что её предали. Она сделала глоток вина и, поддавшись минутной слабости, потянулась к телефону. Пальцы сами, ведомые мышечной памятью, открыли приложение. Она знала, что не стоит этого делать. Знала, что это как ковырять незажившую рану грязными ногтями, но любопытство оказалось сильнее здравого смысла. Поиск. Имя. Загрузка. Её мир на секунду замер, а затем с грохотом обрушился. Профиль Рона выглядел так, будто Гермионы Грейнджер никогда не существовало. Семьсот тридцать два дня их совместной жизни, все эти фото из отпусков, селфи из парка, снимки их первой совместной елки — всё было выжжено под корень. Ни одного следа. Ни одного напоминания о девушке, которая оплачивала его счета и лечила его простуды. Вместо этого лента пестрила свежими кадрами. Пять новых публикаций, сделанных буквально пару часов назад. Вот Рон в баре, весело смеется, прижимая к себе Лаванду. Вот они целуются на фоне рождественских огней — те самые огни, под которыми он обещал Гермионе быть рядом вечно. Подпись гласила: «Наконец-то нашел ту, кто ценит меня, а не мои деньги. Начинаю жизнь с чистого листа. #Счастье #НастоящаяЛюбовь #НовыйГод». К горлу подкатил тяжелый, липкий ком тошноты. Гермиону буквально вывернуло от этой наглости, от этой тошнотворной фальши. — Ну и урод... — прошептала она, и её голос дрогнул. — Господи, какой же ты урод, Рональд Уизли. Её трясло. Не от горя — от омерзения. Как можно было стереть человека за один вечер? Как можно было выставить на всеобщее обозрение свою подлость, выдавая её за «поиск счастья»? Лаванда на фото выглядела торжествующей, её улыбка была похожа на оскал хищника, заполучившего трофей. Хотя какой это был трофей? Мужчина без работы, без чести и без совести. Гермиона резко отложила телефон экраном вниз, словно он мог обжечь ей пальцы. Вино в бокале внезапно показалось горьким, как желчь. — Ты не стоишь даже одной моей слезинки, — сказала она в пустоту гостиной, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Она глубоко вдохнула, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце. Взгляд упал на вилку, лежащую рядом со стейком. Ей хотелось разбить что-нибудь еще, закричать, доказать всему миру, какой он подлец. Но вместо этого она взяла телефон и сделала то, что должна была сделать еще вчера. Она не стала писать гневных комментариев. Она просто заблокировала его. Раз и навсегда. И Лаванду. И всех, кто мог бы прислать ей «сочувственный» скриншот. — Удаляешь меня? — Гермиона горько усмехнулась, вытирая невидимую пылинку с края стола. — Что ж, удачи. Посмотрим, как долго Лаванда будет оплачивать твои счета. Ужин был оставлен на столе — аппетит исчез так же внезапно, как и остатки праздничного настроения. Гермиона подхватила бокал вина и перебралась в гостиную, буквально рухнув в глубину дивана. Тишина квартиры теперь не казалась уютной, она давила на уши, заставляя внутренний голос раз за разом прокручивать те ядовитые строчки из поста Рона. Она нащупала пульт и нажала на кнопку, надеясь, что белый шум телеэкрана выжжет из её головы образ его счастливого, предательского лица. Экран вспыхнул, заливая комнату мягким светом. И, конечно, по закону подлости, там не оказалось ни новостей, ни документалки о миграции пингвинов. На главном канале шел классический рождественский ромком. На экране падал пушистый, явно бутафорский снег, а двое невероятно красивых людей стояли под омелой, обмениваясь взглядами, полными нежности. — Отлично, — процедила Гермиона, саркастично приподнимая бровь. — Просто великолепно. Что может быть лучше, чем наблюдать за картонной любовью, когда твоя собственная реальность только что вылетела в трубу? Она сделала большой глоток вина, не отрывая взгляда от экрана. — Давай, поцелуй её, — прокомментировала она действия героя, её голос сочился ядом. — Скажи ей, что она «та самая». Поклянись, что будешь рядом, пока не встретишь в офисе блондинку в короткой юбке. Героиня на экране всплеснула руками, обнаружив в коробочке кольцо, и по её щекам покатились идеальные, киношные слезы счастья. Гермиона издала короткий, сухой смешок, похожий на лай. — О, милая, не радуйся так, — прошептала она в пустую комнату. — Сначала проверь его банковский счет и убедись, что он не оформил на тебя кредит для покупки этого самого кольца. И, ради всего святого, смени пароль на телефоне. Она знала, что ведет себя как озлобленная героиня из книг Диккенса, но это была единственная доступная ей сейчас защита. Сарказм был её щитом, её броней, не позволяющей боли снова пробиться наружу. Она смотрела, как герои на экране кружатся в танце под звон колокольчиков, и чувствовала себя бесконечно старой и бесконечно мудрой по сравнению с этой приторной киношностью. Взгляд Гермионы снова упал на новый смартфон, лежащий на кофейном столике. До полуночи и видеозвонка Джинни оставалось чуть больше часа. — Ну и ладно, — сказала она, обращаясь к мерцающему экрану телевизора. — Пусть у вас будет ваш хэппи-энд. А у меня будет мой. Без вранья и без актеров второго плана. Она откинулась на спинку дивана, чувствуя, как вино мягко туманит разум. Где-то там, за окнами, тысячи людей сейчас загадывали желания. Гермиона же просто хотела, чтобы эта ночь закончилась, забрав с собой всё, что было связано с фамилией Уизли. До Нового года оставались считаные минуты. Город за окном сошел с ума: канонада салютов уже начала сотрясать воздух, а всполохи огней расцвечивали небо над Лондоном. Гермиона сидела на диване, сжавшись в комок, и смотрела, как на экране телевизора тикают цифры обратного отсчета. Этот год. Он пронесся перед её глазами, как крушение поезда, снятое в замедленной съемке. Она вспомнила каждую деталь: как она допоздна задерживалась на работе, чтобы накопить на их общее будущее, как готовила любимые ужины Рона, когда он возвращался «уставшим», как закрывала глаза на его странные звонки и внезапную холодность, убеждая себя, что это просто «кризис в отношениях». Она вкладывала в него всю свою душу, всю свою веру, словно он был самым ценным проектом в её жизни. И вот итог. Пустая квартира, стейки на столе, которые уже давно остыли и покрылись белесой пленкой жира, и осознание того, что её просто вычеркнули, как опечатку в черновике. Обида, горячая и едкая, как кислота, поднялась от самой груди к горлу. Гермиона честно старалась быть сильной. Она купила платье, она накрасила губы, она саркастично шутила над ромкомами, но сейчас, в этой финальной точке года, плотина рухнула. Первая слеза проложила дорожку по безупречному тону лица, смешиваясь с дорогой тушью. А за ней — целый водопад. — За что? — вырвалось у неё вместе со всхлипом. — Просто… за что со мной так? Она разрыдалась в голос, закрыв лицо ладонями. Это не были красивые киношные слезы. Она плакала навзрыд, плечи содрогались, а из груди вырывались надрывные звуки. Сил больше не осталось. Вся эта вымученная бравада последних часов рассыпалась в прах. Она чувствовала себя обманутой маленькой девочкой, которой пообещали чудо, а взамен дали пригоршню пепла. Она правда старалась. Держала спину ровно, выбирала «взрывной красный», убеждала Джинни по телефону, что она в порядке. Но выходило погано. На душе было черно и пусто, и эта пустота всасывала в себя все её надежды на то, что завтра что-то изменится. — Ненавижу… — прошептала она сквозь рыдания. — Ненавижу это всё. Она закрыла глаза и прошептала: — Я просто хочу быть счастливой. Она плакала по потерянному времени, по растоптанному доверию и по тому человеку, которым она была до вчерашнего вечера. Рядом на диване завибрировал телефон. 00:00. Джинни. Это, должно быть, звонила Джинни, как и обещала. Гермиона в ужасе посмотрела на свое отражение в темном экране телевизора: размазанная косметика, красное лицо, отекшие глаза. Она не могла показаться подруге в таком виде. Она не могла разрушить её праздник своей болью. Гермиона схватила салфетку, лихорадочно пытаясь стереть черные разводы под глазами, но пальцы дрожали так сильно, что она лишь еще больше размазала тушь. — Ну же, Грейнджер… соберись… — умоляла она саму себя, задыхаясь от остатков рыданий. — Пожалуйста, только не сейчас. — С Новым ГО-ДО-М! — пропел в трубке незнакомый, удивительно мелодичный женский голос. Он ворвался в её тихую, пропитанную слезами квартиру, как порыв теплого летнего ветра в открытое окно среди зимы. Гермиона замерла, прижимая телефон к уху. В груди всё еще клокотали рыдания, мешая дышать. — Джинни?.. — всхлипнула она, надеясь, что это просто подруга решила так оригинально начать звонок. — Нет, — голос в трубке был весел, полон какой-то искристой, брызжущей через край радости. Там, на заднем плане, слышался смех, звон бокалов и отдаленные взрывы петард. — А вы кто? — Гермиона судорожно вытерла щеку тыльной стороной ладони, размазывая остатки дорогой туши. Сердце колотилось в горле. — Вы ошиблись номером? — Нет! — Девушка на том конце рассмеялась, и этот смех был таким легким, что Гермиона невольно прислушалась. — Вы меня не знаете, я вас тоже не знаю! Просто решила набрать случайные цифры и поздравить человека с Новым годом. Ну, знаете, такая праздничная лотерея. И вот — я попала на вас! Гермионе отчего-то стало невыносимо, до крика обидно. Весь мир вокруг радовался, случайные люди звонили друг другу, чтобы поделиться счастьем, а она сидела в вишневом платье на диване, окруженная призраками своей рухнувшей жизни. Она не выдержала и снова горько, безнадежно заплакала. В трубке мгновенно стало тихо. Веселье на той стороне притихло, словно незнакомка прикрыла микрофон ладонью. — Эй... — голос стал мягким, немного взволнованным. — Вы чего? Вас кто-то обидел? — Ну... так получилось, — выдохнула Гермиона, пытаясь совладать с голосом, который предательски дрожал на каждом слоге. — Давайте я угадаю? — в голосе незнакомки снова заиграли теплые искорки, она явно пыталась разрядить обстановку. — Дед Мороз не пришел? Или пришел, но пьяным? Или, может, он подарил вам вместо бриллиантов кастрюлю? Гермиона молчала, глядя на одиноко стоящее шампанское и шахматы. Шутка не сработала, но она оценила попытку. — Простите, — девушка в трубке неловко прокашлялась, почувствовав, что попала не в ту ноту. — Я не хотела... Слушайте, ну шампанское у вас хотя бы есть? Праздник всё-таки. — Есть, — ответила Гермиона, переводя затуманенный взгляд на бутылку, стоявшую на столике. Она так и не открыла её, оставив на потом. — Тогда срочно! Слышите? Срочно открывайте и пейте! Прямо сейчас, это приказ из штаба новогоднего настроения! Гермиона шмыгнула носом и взяла тяжелую холодную бутылку в руки. Она скептически осмотрела этикетку. — Всю бутылку? — спросила она с легкой тенью иронии. — Ну, хотя бы одну треть! — авторитетно заявил веселый голос. — Для лечебного эффекта. Гермиона с трудом, но всё же сорвала фольгу и, приложив усилие, вытолкнула пробку. Громкий хлопок и белое облачко пара немного привели её в чувство. Она налила себе полный бокал, глядя, как играют пузырьки. — Вот, молодец! — подбодрила её незнакомка. — А теперь давайте выпьем. Давайте выпьем за то, чтобы у вас всё наладилось. Чтобы этот год ушел, забрав весь мусор, и чтобы вы никогда больше — слышите, никогда! — не встречали Новый год в слезах. Вы этого не заслуживаете, кем бы вы ни были. — Спасибо, — коротко ответила Гермиона. Она сделала глоток — холодное, колкое шампанское обожгло горло, прогоняя горечь. — А можно я вам завтра еще позвоню? — вдруг спросил красивый женский голос. Гермиона нахмурилась, подозрительность снова кольнула её. — Зачем? — Чтобы еще раз услышать ваш голос и узнать, всё ли у вас хорошо, — просто ответила девушка. — Мне не всё равно, правда. Гермиона промолчала. Она не знала, что отвечать на такую пугающую и в то же время спасительную искренность. В трубке на том конце стало слышно, как девушку зовут друзья: «Эй, ты где пропала?! Иди к нам!» — Ой, мне пора, — торопливо прошептала незнакомка. — Но я обязательно вам завтра позвоню, обещаю. С Новым годом! Связь прервалась. Гермиона медленно опустила телефон на колени. Она кожей чувствовала, как та девушка улыбалась в последние секунды разговора. В комнате по-прежнему было темно, на экране телевизора мерцали цифры 00:01, но в воздухе словно что-то изменилось. Этот странный, случайный звонок на новый телефон, у которого не было «истории», ощущался как первая ниточка, связывающая её с будущим. Гермиона поймала себя на том, что глупо улыбается, глядя на погасший экран телефона. Эта сумасбродная незнакомка, влетевшая в её жизнь на крыльях случайного звонка, оставила после себя странное послевкусие — будто в затхлой комнате настежь распахнули окно. Горечь никуда не исчезла, но она перестала быть удушающей. Не успела она поставить бокал на стол, как телефон в руке зашелся в новой, на этот раз бешеной пляске. На экране высветилось лицо Джинни, озаренное ярким вьетнамским солнцем и неоновыми огнями какого-то прибрежного клуба. — С Новым ГО-ДО-М, подругаааа! — прокричала Джинни так, что звук, казалось, должен был выбить стекла в гостиной. На фоне гремела музыка, взрывались петарды и слышались радостные вопли толпы. — С Новым годом, Джинн! — ответила Гермиона, и на этот раз её голос не сорвался. Она сделала еще один глоток шампанского, чувствуя, как внутри расплывается тепло. — У меня есть просто потрясающая новость! — Джинни почти танцевала перед камерой, её рыжие волосы разметались по плечам. — Мы вернемся послезавтра! Прямым рейсом! — Боже, Джинни, ну зачем? — прохныкала Гермиона, закрыв глаза рукой. Волна вины накрыла её: она так боялась испортить им праздник, и вот — они бросают океан ради её разбитого сердца. — Вы же только прилетели! Джин, я справлюсь, правда... Не надо ради меня... — А ну-ка цыц! — В кадре внезапно появилось лицо Пэнси Паркинсон. Она бесцеремонно перехватила трубку, поправляя свои безупречные темные очки, которые даже ночью выглядели на ней как корона. — За тем, Грейнджер! Мы не оставим твою задницу киснуть в унылом Лондоне одну. Ты сама себя видела? Тебе противопоказано одиночество больше, чем Рону — думать головой. Так что жди гостей. И предупреди своих чопорных соседей снизу, мы будем шуметь, пить всё, что горит, и выжигать твою меланхолию каленым железом! Пэнси заливисто, победно рассмеялась, и Гермиона не выдержала. Она рассмеялась в ответ — искренне, до колик, чувствуя, как из нее выходит всё то напряжение, что копилось сутками. — Черт, я вас обожаю... — выдохнула она, вытирая слезы, которые теперь были совсем другими — очищающими. — А мы тебя, с Новым годом, Грейнджер! — Пэнси подмигнула ей, и в этом жесте было столько поддержки, сколько Гермиона не получала от Рона за все годы. — Готовь печень и самое красивое платье из тех, что ты купила. Мы устроим тебе такой рестарт, что весь Лондон вздрогнет. — Утром я наберу тебя и всё подробнее расскажу! — Джинни снова влезла в кадр, перекрикивая оглушительный треск фейерверков, начавших расцветать над её головой. — Целуем! — Договорились, — улыбнулась Гермиона. — Жду вас. Когда она отключилась, тишина квартиры больше не казалась враждебной. Она посмотрела на свои руки, на бокал, на новый телефон. Старый год ушел. Он ушел с позором, забрав с собой человека, который никогда её не стоил. Но взамен он оставил ей тех, кто готов был пролететь полмира, чтобы просто обнять её. Гермиона встала, подошла к зеркалу и, глядя на свою размазанную тушь и красные губы, подмигнула собственному отражению. — Ну что, Грейнджер, — прошептала она. — Похоже, чудо всё-таки произошло. Просто оно пришло не в коробке с бантом, а через телефонный звонок.