Тариф Новогодний

В гостиной Гриммо шум стоял такой, что, казалось, старинные портреты на стенах вот-вот зажмут уши: Барти пытался научить Пэнси какому-то экстремальному коктейлю, а Джинни и Регулус о чем-то громко спорили, перекрикивая музыку. В этой суете Беллатрикс, чье внимание ни на секунду не переключалось с Гермионы, едва заметно кивнула в сторону тяжелых бархатных портьер. Они выскользнули на балкон так незаметно, словно растворились в самом воздухе. Снаружи Лондон дышал холодом и торжеством. Снег, густой и ленивый, падал в свете фонарей, укрывая перила балкона белой пушистой крошкой. Далекие фейерверки расцвечивали небо над Темзой, и их приглушенные хлопки звучали как аплодисменты самой судьбе. — Наконец-то, — выдохнула Беллатрикс, прижимая Гермиону спиной к своей груди и укрывая её теплым пледом. — Я уже начала забывать, как звучит тишина без твоего смеха. Они стояли, любуясь панорамой спящего города. Гермиона чувствовала затылком биение сердца Беллатрикс, такое ровное и реальное. Они болтали о всякой чепухе: о том, как странно и желанно ощущается прикосновения на коже после стольких месяцев «цифровой» зимы, о том, как Барти умудрился не измениться даже за год, и о том, что завтра наступит первый день их общей жизни. Беллатрикс то и дело прерывала их разговор, поворачивая Гермиону к себе и целуя её — медленно, жадно, смакуя каждую секунду. В этих поцелуях был вкус мороза, терпкого виски и бесконечного облегчения. — Пойдем, — прошептала Гермиона, когда холод начал пробираться под шелк платья. — Я хочу увидеть твою елку. По-настоящему. Она потянула Беллу за руку обратно в дом. Гостиная к этому времени удивительным образом опустела: Барти и Пэнси, видимо, переместили свой барный баттл на кухню, а Джинни с Регулусом исчезли в глубине особняка. В комнате царил уютный полумрак, разбавляемый лишь золотистым сиянием гирлянд и багровыми отблесками догорающего камина. Они опустились прямо на мягкий персидский ковер перед огромной, до самого потолка, елью. Беллатрикс прислонилась спиной к дивану, а Гермиона устроилась в её объятиях, чувствуя, как тепло камина согревает замерзшие ступни. Елка Беллатрикс была произведением искусства в стиле темного барокко: тяжелые серебряные шары, антикварные игрушки в виде фантастических существ и тонкие нити гирлянд, которые переливались, словно живое созвездие. — Она именно такая, какой я её видела через камеру, — тихо сказала Гермиона, рассматривая отражение огня в стеклянном шаре. — Только теперь я вижу её объем и как дрожит свет. Беллатрикс перебирала каштановые пряди Гермионы, её пальцы скользили по шее, оставляя за собой дорожки мурашек. — Весь этот год я представляла, как ты сидишь здесь. Я ненавидела этот дом за то, что в нем не было твоего запаха. А теперь… я даже не хочу моргать, чтобы ты не исчезла. Они сидели в обнимку, глядя на мерцающие огни. Это был момент абсолютной статики среди хаоса времен — две девушки, один ковер и целая вечность впереди, которая больше не пугала своей неизвестностью. В гостиной повисла такая звенящая тишина, что было слышно, как в камине с треском рассыпается прогоревшее полено, выбрасывая сноп искр. Беллатрикс, чья уверенность всегда казалась непоколебимой, вдруг замерла. Её пальцы, только что нежно ласкавшие волосы Гермионы, чуть заметно дрогнули. Она медленно потянулась к густым хвойным ветвям, скрытым в тени нижнего яруса елки, и извлекла оттуда крошечный футляр из черного бархата, почти невидимый среди серебряных украшений. Гермиона затаила дыхание. Сердце, и без того работавшее на пределе в эту безумную ночь, казалось, вовсе перестало биться. Беллатрикс повернулась к ней. В свете камина её лицо выглядело непривычно открытым, лишенным той хищной маски, которую она носила перед всем миром. В её глазах, темных и глубоких, отражалось пламя и пугающая, обнаженная уязвимость. — Я знаю, что это безумно, — голос Беллатрикс был тихим, с той самой хрипотцой, которая заставляла Гермиону забывать собственное имя. — И, возможно, чертовски рано для тех, кто в реальном мире знаком всего пару часов. Но мы обе знаем, Гермиона, что наше «время» течет по другим законам. Я прожила с твоим голосом в голове целый год. Я засыпала и просыпалась, глядя на твое лицо в рамке экрана, мечтая лишь о том, чтобы однажды коснуться твоей кожи. Она щелкнула крышкой коробочки. На черном бархате, впитывая свет гирлянд, вспыхнул крупный, редчайший черный бриллиант, обрамленный тончайшей вязью из белого золота, напоминающей терновые ветви. Кольцо выглядело древним, величественным и смертельно прекрасным — истинное сокровище дома Блэков. — Я не представляю своей жизни без тебя, — продолжала Беллатрикс, и её взгляд пригвоздил Гермиону к месту. — Ни в 2025-м, ни в 2026-м, ни в каком-либо другом году. Ты — единственная, кто смог пробиться сквозь мою тьму и заставить её светиться. Гермиона чувствовала, как шок накрывает её теплой волной. Она смотрела на кольцо, потом на женщину, которая сидела перед ней на ковре, и весь её рациональный мир, построенный на логике и правилах, окончательно рушился. Ей не нужны были годы проверок и свиданий. Они уже прошли через ад разлуки длиной в год, разделенные не пространством, а самим временем. Беллатрикс подняла глаза на Гермиону, и в этом взгляде была мольба, смешанная с фатализмом. — Гермиона, — произнесла она её имя так, словно это было самое дорогое что у нее было. — Ты станешь моей женой? Слезы снова обожгли глаза Гермионы, но на этот раз это были слезы абсолютного счастья. Она смотрела на Беллатрикс и понимала, что ответ был предрешен еще в ту самую ночь, когда на экране телефона впервые высветилось: «Входящий вызов». — Да, — выдохнула Гермиона, и этот звук был громче любого фейерверка за окном. — Да, тысячу раз да, Белла. Беллатрикс с торжествующим выдохом надела кольцо на её палец, и Гермиона почувствовала, как по руке разлилось тепло, словно кольцо признало новую хозяйку. Беллатрикс тут же повалила её на ковер, накрывая своими объятиями и поцелуями, пока елка над ними продолжала сиять миллионами огней, освещая начало их общей, бесконечной истории. Гермиона чувствовала, как под пристальным, обжигающим взглядом Беллатрикс к щекам приливает жар, а сердце пускается в неистовый галоп, грозя проломить ребра. Весь рационализм, вся её хваленая выдержка и логика рассыпались в прах перед этой девушкой, которая только что предложила ей не просто кольцо, а всю свою жизнь, изломанную временем и ожиданием. Гермиона снова села, дрожащими пальцами она нащупала в потайном кармашке платья маленькую, бархатную коробочку. Она хранила её как величайшую тайну, как последний якорь надежды в те бесконечные дни, когда экран телефона оставался безжизненным и черным. — Признаюсь, я тоже думала о том, что хочу, чтобы ты стала моей женой... — её голос вначале сорвался, но затем окреп, обретая ту самую мелодичную твердость, которую Беллатрикс полюбила через помехи связи. Гермиона сделала глубокий вдох, стараясь унять трепет внутри. В полумраке гостиной, где золото гирлянд отражалось в расширенных зрачках Беллатрикс, этот момент казался застывшим в янтаре вечности. — В ту ночь... перед тем как оборвалась связь, — продолжала Гермиона, и тень былой боли на мгновение омрачила её лицо, — я так и не успела сказать тебе главного. Не успела произнести те слова, которые жгли мне губы. Я люблю тебя, Белла. И за эти страшные дни тишины я поняла, что без тебя мой мир — это просто набор пустых декораций. Я не могу и не хочу представлять свою жизнь без твоего смеха, без твоих колкостей и того света, который ты, сама того не зная, принесла в мою душу. Медленным, торжественным жестом она открыла коробочку. На подушечке, в тонком сиянии магических огней, замерцало кольцо то самое кольцо, что Гермиона купила в антикварной лавке. В его камне, казалось, сосредоточилась вся чистота её намерений и вся глубина её страсти. Глядя прямо в глаза Беллатрикс, Гермиона выдохнула вопрос, который стал итогом их невероятного пути сквозь время: — Беллатрикс Блэк... ты станешь моей женой? Воздух в комнате, казалось, наэлектризовался. Беллатрикс, которая всегда находила ответ на любое оскорбление или вызов, сейчас выглядела так, словно её поразило молнией. Её губы приоткрылись в беззвучном вздохе, а в глазах блеснула влага, которую она никогда не позволила бы увидеть чужим людям. Беллатрикс издала звук, который был одновременно похож на сдавленный всхлип и торжествующий смех — звук человека, который долгие годы шел через пустыню и наконец припал к источнику живой воды. Она взяла кольцо. — Да, — выдохнула Белла, и в этом коротком слове уместилась вся боль их разлуки и весь восторг обретения. — Клянусь всеми звездами на небе, Грейнджер… Да! Она потянула Гермиону на себя, и они, не в силах больше сопротивляться гравитации собственного счастья, мягко обрушились на высокий ворс персидского ковра. Елка над ними казалась гигантским куполом, защищающим их от всего остального мира. Хвоя пахла морозным лесом, а отблески огней на елочных шарах превращались в танцующие созвездия на их лицах. Беллатрикс устроилась на спине, увлекая Гермиону за собой, так что та оказалась в кольце её рук, надежных и теплых. Волосы Беллатрикс рассыпались по ковру черным шелком, перемешиваясь с каштановыми кудрями Гермионы. — Знаешь, — прошептала Беллатрикс, и её голос, обычно резкий и властный, теперь звучал как тихий прибой, — я никогда не верила в сказки и любовь. Но сейчас… — она нежно коснулась кончиком пальца нового кольца на руке Гермионы, — я чувствую себя так, словно я победила саму смерть. Я никогда не была так счастлива, Гермиона. Ничто не идет ни в какое сравнение с тем, что я чувствую, просто слыша твое дыхание рядом. Гермиона приподнялась на локте, вглядываясь в черты лица, которые она столько раз пыталась разглядеть сквозь пиксели экрана. Теперь всё было настоящим: и эта крошечная морщинка между бровей Беллатрикс, и лихорадочный блеск её глаз, и неровный ритм сердца, который отдавался в груди Гермионы. — Я тоже, Белла, — призналась она, и её голос дрожал от избытка чувств. — Всё, что было до тебя, кажется мне теперь черно-белым кино. Я строила планы, защищала диссертации, спорила с Роном о цвете штор… и всё это время я была мертва внутри, просто не знала об этом. Ты ворвалась в мою жизнь звонком из будущего и перевернула всё вверх дном. Ты научила меня ждать, надеяться и… верить в невозможное. Я счастлива так, что мне страшно. Кажется, если я сейчас закрою глаза, то могу просто раствориться в этом свете. Беллатрикс в ответ лишь крепче прижала её к себе, зарываясь лицом в её волосы. — Я не дам тебе раствориться, — рыкнула она с той самой собственнической ноткой, которая так будоражила Гермиону. — Теперь ты моя. В 2025-м, в 2026-м и до скончания времен. Мы выторговали это время у самой судьбы, и я не намерена тратить ни секунды впустую. Они лежали в тишине, прерываемой лишь уютным потрескиванием дров в камине и далеким приглушенным смехом друзей, доносившимся из другой части дома. Но здесь, под сияющими ветвями ели, время словно остановилось, даря им долгожданный покой после долгой бури. Две девушки, два кольца и одна общая жизнь, которая только что официально началась на мягком ковре старого особняка. За окнами завывала вьюга, бросая пригоршни колючего снега в старинные витражи, но в гостиной было тепло и тихо. В камине лениво догорал огонь, наполняя комнату танцующими тенями, а огромная ель, касаясь пушистыми лапами высокого потолка, пахла хвоей и мандаринами. Гирлянды, вплетенные в ветви, мягко пульсировали золотистым светом, рисуя блики на потолке, на разбросанных подушках, на пушистом ворсе ковра, куда они опустились несколько минут назад. Они лежали друг напротив друга. Беллатрикс, подперев щеку рукой, смотрела на Гермиону так, словно пыталась насытиться за тот год, что они провели порознь. Гермиона отвечала ей таким же жадным, но более лукавым взглядом. В её глазах плясали чертики. — Знаешь, — протянула Гермиона, медленно проводя кончиками пальцев по плечу Беллатрикс, по ключице, останавливаясь у выреза её шелковой рубашки. — Я долго думала, что надеть сегодня. Что выбрать... что-то строгое или... — Или? — голос Беллатрикс сел до хрипотцы. Она перехватила руку Гермионы, прижалась губами к запястью, чувствуя, как бешено бьется пульс. — Или нечто особенное, — закончила Гермиона шепотом. Она высвободила руку и села, оказавшись выше Беллатрикс. В мерцающем свете гирлянд её каштановые кудри отливали медью, а в глазах горел вызов. Медленно, не отводя взгляда, она потянула вниз молнию на своем платье. Ткань цвета ночного неба послушно распустилась, соскользнула с плеч, и Гермиона, изящно поведя плечами, позволила ей упасть на ковер, к подаркам под елкой. У Беллатрикс перехватило дыхание. Она думала, что готова к чему угодно. Она знала Гермиону, знала каждый изгиб её тела, каждую родинку. Но то, что предстало перед её взглядом сейчас, заставило её сердце пропустить удар, а внизу живота разлился тяжелый, тягучий жар. Гермиона стояла перед ней в одном белье. Но это было не просто белье. Это было произведение искусства, сотканное из кружева. Темно-бордовый, винный цвет, оттеняющий смуглую кожу. Бюстгальтер с полупрозрачными чашками, едва сдерживающими грудь, и пояс с подвязками, который так изящно охватывал талию и бедра, переходя в такие же кружевные стринги. Тонкие ленты подвязок тянулись к чулкам с шовчиком сзади, делая ноги бесконечно длинными и соблазнительными. Беллатрикс замерла. Она смотрела на Гермиону снизу вверх, и в её расширенных зрачках отражались и огоньки елки, и это великолепное видение. В горле пересохло. Никогда за все свои годы она не видела ничего более эротичного и более желанного. — Боже... — выдохнула Беллатрикс. Гермиона улыбнулась той самой улыбкой, от которой у Беллатрикс всегда подгибались колени. Улыбкой кошки, поймавшей канарейку. Она грациозно, словно пантера, опустилась на колени, нависая над Беллатрикс, и провела пальцем по её приоткрытым губам. — Скажи спасибо Пэнси, — хитро промурлыкала Гермиона. — Это её подарок. Она сказала, что если я хочу свести тебя с ума в первую же ночь, то это то, что нужно. Кажется, она была права? Беллатрикс не ответила. Слова застряли где-то в горле, разбившись вдребезги о реальность. Вместо ответа она рванулась вперед, прижимая Гермиону к себе, чувствуя под пальцами невесомое кружево и обжигающую кожу под ней. Она целовала её жадно, отчаянно, прокладывая дорожку от губ к шее, к ключице и ниже. Её пальцы нащупали тонкую застежку на спине. Одно движение и кружево ослабло. Беллатрикс, не прерывая поцелуев, стянула бюстгальтер с плеч Гермионы, отбрасывая его в сторону, на ворох одежды, к игрушкам. Гермиона ахнула от прохладного воздуха, коснувшегося обнаженной груди, но тут же забыла о холоде, потому что губы Беллатрикс накрыли её сосок. Это было мучительно и нежно. Беллатрикс целовала её грудь так, словно это было самым драгоценным, что есть в мире. Она обводила языком напрягшийся бугорок, слегка прикусывала, ласкала, вбирала в себя, и от каждого движения по телу Гермионы пробегала дрожь, оседая сладкой истомой внизу живота. С губ Гермионы срывались тихие, прерывистые стоны. Она запрокинула голову, вцепившись пальцами в темные волосы Беллатрикс, прижимая её ближе, не давая отстраниться. Огни на елке мерцали в такт её участившемуся дыханию, а где-то в доме, заглушаемые стоном, пробили часы, но они его не слышали. — Белла... — выдохнула Гермиона, когда та переключила внимание на вторую грудь, уделяя ей не меньше трепетного внимания. — Белла, пожалуйста... — Что, милая? — выдохнула Беллатрикс, на мгновение отрываясь от своего занятия, чтобы заглянуть в затуманенные страстью глаза напротив. Её собственный голос дрожал от желания. — Что ты хочешь? Говори. Но Гермиона не могла говорить. Она могла только тянуть Беллатрикс на себя, целовать её раскрасневшиеся губы, чувствуя на них собственный вкус, и молить взглядом о продолжении. О том, чтобы эта ночь, этот год, эта сказка под елкой никогда не заканчивались. Беллатрикс медленно, сантиметр за сантиметром, прокладывала дорожку из поцелуев вниз по телу Гермионы. Ее губы скользили по ложбинке между грудей, задержались на мгновение на трепещущем животе, обвели языком пупок, заставляя Гермиону выгибаться навстречу. Руки Беллатрикс блуждали по бокам девушки, поглаживая и сжимая бедра, подбираясь все ближе к тонкой кружевной преграде, которая еще отделяла ее от самого сокровенного. Огонь в камине почти догорел, но жар, пылающий между ними, сделал бы честь и адскому пламени. Гирлянды на елке мерцали неровно, словно сбиваясь с ритма от того, что происходило на пушистом ковре у их ног. Гермиона приподняла бедра в безмолвной мольбе, и Беллатрикс усмехнулась, чувствуя эту дрожь нетерпения. Она наклонилась ниже, касаясь губами кружева, вдыхая терпкий, пьянящий аромат возбуждения. Гермиона застонала от одного лишь этого дыхания, опалившего ее кожу. Но Беллатрикс не спешила. Она хотела растянуть это мгновение. Хотела запомнить каждую секунду их первой ночи. Она взялась зубами за край кружева. Мучительно медленно, она потянула ткань вниз, целуя каждый дюйм обнажающейся кожи. Сначала ложбинку на бедре, сбоку, где кожа особенно нежная. Потом еще ниже, когда кружево сползло на пару сантиметров. Еще рывок и она коснулась губами клитора, но лишь на мгновение, дразняще, проходя мимо. Гермиона закусила губу, чтобы не застонать в голос. Ее грудь тяжело вздымалась, по телу разлилась испарина, кудри прилипли ко лбу. Она смотрела на Беллатрикс сквозь полуприкрытые веки и видела, как та, приподняв голову, окинула ее долгим, томным взглядом из-под ресниц. В этом взгляде была хищная, торжествующая улыбка, от которой у Гермионы внутри все переворачивалось. Наконец, кружево поддалось окончательно. Беллатрикс стянула трусики зубами до самых щиколоток, затем помогла Гермионе избавиться от них движением руки, отбрасывая ненужную уже преграду куда-то под елку, к подаркам и осыпавшимся иголкам. Гермиона осталась в одних чулках. Темно-бордовые ленты пояса контрастировали с загорелой кожей, подвязки тянулись к ажурной резинке чулок, а между ними — влажный жар. Беллатрикс раздвинула ее ноги. Мягко положила ладони на внутреннюю поверхность бедер, разводя их шире, и опустилась между ними, устраиваясь поудобнее на пушистом ворсе. Она сидела, любуясь открывшимся видом: Гермиона перед ней, раскинувшаяся на ковре, в обрамлении огней и хвои, с затуманенными страстью глазами, тяжело дышащая, раскрасневшаяся, открытая и полностью ее. Гермиона тихо застонала от нетерпения. Тонкий, умоляющий звук сорвался с ее губ, когда она почувствовала горячее дыхание Беллатрикс там, где ждала прикосновений больше всего на свете. Она приподняла бедра навстречу, шире раздвигая ноги. — Пожалуйста... — выдохнула она, и в этом слове смешалось все: год разлуки, тысячи часов видео-звонков, когда они могли только смотреть и говорить, но не касаться, и бесконечное, всепоглощающее желание. Она хотела почувствовать Беллатрикс внутри себя. Сейчас. Немедленно. Она хотела забыть, где кончается ее тело и начинается тело Беллатрикс. Она хотела этой близости, которая могла залечить рану от долгой разлуки. Беллатрикс медленно провела пальцем по влажной плоти, едва касаясь и дразня, Гермиона дернулась всем телом, глухой стон вырвался из самой глубины груди. — Какая же ты красивая, — прошептала Беллатрикс, не отрывая взгляда от лица Гермионы, от того, как меняется его выражение от малейшего прикосновения. — Наконец-то ты вся моя. И, не в силах больше ждать сама, она наклонилась, касаясь языком клитора, одновременно вводя внутрь два пальца, глубоко и на всю длину. Гермиона вскрикнула, выгибаясь дугой, впиваясь пальцами в пушистый ворс ковра, запрокидывая голову. Огни на елке взорвались каскадом золотых искр у нее перед глазами, сливаясь с той вспышкой наслаждения, что пронзила тело. Беллатрикс двигалась внутри нее в такт движениям языка, и этот ритм был идеальным. И где-то на заднем плане, сквозь шум в ушах, сквозь стоны и прерывистое дыхание, Гермиона слышала, как за окнами все еще воет вьюга, как потрескивают угли в камине. Но все это было далеко-далеко. Здесь была только Беллатрикс. Ее губы и ее руки. Это был не просто оргазм, а словно короткое замыкание вселенной. Гермиона кончила почти сразу, едва пальцы Беллатрикс вошли в нее, а язык коснулся самого чувствительного места. Слишком долго она ждала. Слишком долго эти прикосновения существовали только в воображении, только в тоскливых ночных разговорах по видео связи, когда они могли смотреть друг на друга, но не могли коснуться. Острый разряд пронзил ее тело, как расплавленный металл. Он ударил откуда-то из самой глубины живота, взорвался под ребрами, растекся по груди, по рукам, по ногам, заставляя каждую мышцу сжаться в сладкой судороге. Гермиона вскрикнула и этот стон растворился в мерцании елочных огней, в треске камина, в тихом снежном шорохе за окном. Ее тело выгнулось дугой, пальцы вцепились в волосы Беллатрикс, прижимая и не позволяя остановиться. Перед глазами взорвались звезды и несколько долгих, бесконечных секунд Гермиона просто плыла по течению, не чувствуя ничего, кроме чистого, ослепительного блаженства. А потом она обмякла. Руки обессиленно упали на ковер, голова запрокинулась, грудь тяжело вздымалась, пытаясь поймать сбившееся дыхание. По телу разливалась приятная истома, каждая клеточка гудела, как натянутая струна, которая только что издала самую прекрасную ноту в мире. Беллатрикс подняла голову, облизала губы медленно смакуя и посмотрела на Гермиону. В ее глазах светилось торжество пополам с бесконечной нежностью. Она подтянулась выше, устраиваясь рядом, и осторожно, бережно привлекла Гермиону к себе. Они лежали на пушистом ковре, тесно прижавшись друг к другу. Беллатрикс обнимала Гермиону крепко, но нежно, словно боялась, что та может раствориться, исчезнуть, оказаться сном или игрой уставшего за год разлуки воображения. Одной рукой она гладила Гермиону по спине, медленно, успокаивающе, выводя круги на влажной от испарины коже. Другой перебирала спутанные каштановые кудри, наматывая пряди на пальцы и тут же отпуская. Гермиона уткнулась носом в ямочку на шее Беллатрикс. Ее дыхание постепенно выравнивалось, становясь глубоким и спокойным. — Ты здесь, — прошептала Гермиона едва слышно, и в этих двух словах поместился целый год ожидания. — Я здесь, — так же тихо отозвалась Беллатрикс, целуя ее в макушку. — Я всегда была и буду с тобой. Они замолчали. В гостиной было тихо, только потрескивали угли в камине да изредка поскрипывали ветки ели, осыпая на ковер невесомые иголки. Гирлянды мерцали мягко, словно и они понимали, что главное в эту ночь уже случилось, и теперь можно просто светить, просто создавать уют. Беллатрикс приподнялась на локте, заглядывая в лицо Гермионы. Провела пальцем по ее брови, по скуле, по припухшим от поцелуев губам. Гермиона приоткрыла усталые и счастливые глаза, и улыбнулась той самой улыбкой, от которой у Беллатрикс всегда замирало сердце. — Я люблю тебя, — сказала Беллатрикс. — Знаю, — шепнула Гермиона и потянулась за нежным и долгим поцелуем. За окном все еще кружил снег, укутывая город в белую тишину. Где-то далеко продолжался Новый год, гремели фейерверки, звенели бокалы. А здесь, на пушистом ковре под елкой, время остановилось. Здесь было только двое. Здесь было тепло. Здесь был дом. Они лежали, обнявшись, и слушали дыхание друг друга. И это было лучшее, что с ними случалось. Лучше любого подарка. Лучше всех "долго и счастливо", вместе взятых.                                                                   *** Прошел год. Год с той новогодней ночи, когда они лежали на пушистом ковре под мерцающими огнями елки, и время для них двоих потекло иначе — быстрее, ярче и насыщеннее. Год совместных рассветов и ссор, которые заканчивались страстными примирениями на кухонном столе. Год уютных вечеров на том самом ковре, который теперь стал их личным символом. Год, пролетевший как одно мгновение, но вместивший в себя целую вечность. Гермиона стояла у арки, увитой живыми белыми розами и веточками остролиста, в честь их первой новогодней ночи, в честь той елки, под которой все решилось. Ее платье струилось молочным шелком, облегая бедра и ниспадая мягкими волнами к полу. Кружевные рукава доходили до запястий, а фата, расшитая мелкими жемчужинами, колыхалась от легкого сквозняка, словно дышала в ожидании. Сердце билось где-то в горле. А потом Гермиона подняла глаза и забыла, как дышать. Беллатрикс шла к ней по белой дорожке. На ней был костюм цвета ночного неба — глубокий синий, почти черный, с искрами серебряной вышивки, напоминающей звездопад. Узкие брюки подчеркивали длину ног, пиджак в талию был расстегнут, открывая взгляду тонкое кружево блузы цвета слоновой кости. Темные волосы, распущенные, как любила Гермиона, падали на плечи тяжелыми волнами, а в глазах горел огонь — дикий, нежный и бесконечно родной. Гермиона моргнула. Раз. Другой. Картинка не исчезала. Реальность не рассыпалась миражом. Беллатрикс приближалась, и с каждым шагом мир вокруг сужался до размеров ее фигуры, до блеска ее глаз, до той полуулыбки, которую Гермиона знала лучше собственного отражения. В зале кто-то кашлянул. Кто-то всхлипнул от умиления. Играла тихая музыка — струнный квартет старательно выводил что-то трогательное. Но для Гермионы все звуки слились в один далекий гул, сквозь который пробивалось только одно: стук каблуков Беллатрикс по мраморному полу. Она подошла. Остановилась в двух шагах. Взяла руки Гермионы в свои — горячие и чуть влажные от волнения. — Ты здесь, — одними губами прошептала Гермиона. — Я здесь, — ответила Беллатрикс, и ее улыбка была похожа на солнце, пробившееся сквозь тучи. Священник, пожилой мужчина с добрыми глазами и длинной седой бородой начал говорить что-то о любви, о верности, о священном союзе двух душ. Гермиона кивала, но не слышала ни слова. Она смотрела на Беллатрикс и видела только ее: родинку над губой, которую так любила целовать по утрам, тонкий шрам на левой брови — память о детской шалости, блеск в глазах, который появлялся только когда Беллатрикс смотрела на нее. — ...согласна ли ты, Гермиона Джин Грейнджер, взять в законные жены Беллатрикс Блэк? — голос священника пробился сквозь пелену счастья. — Разделить с ней радость и горе, богатство и бедность, болезнь и здравие, хранить ей верность, пока смерть не разлучит вас? Тишина в зале стала звонкой. Казалось, даже фейерверки за окнами притихли в ожидании. Гермиона сделала глубокий вдох. В груди расправилось что-то большое и светлое. Она посмотрела в глаза любимой и увидела в них отражение собственного счастья. — Да, — сказала она, и голос ее прозвучал твердо и ясно, разлетаясь под высокими сводами старинной церкви. — Да, я согласна. Священник удовлетворенно кивнул и повернулся к Беллатрикс. В его глазах плясали теплые искорки, он провел не одну сотню церемоний, но эти двое были особенными, это чувствовалось в воздухе, пропитанном любовью до самой последней молекулы. — А ты, Беллатрикс Блэк, — голос священника зазвучал торжественно и мягко одновременно, — согласна ли ты взять в законные жены Гермиону Джин Грейнджер? Разделить с ней радость и горе, богатство и бедность, болезнь и здравие, хранить ей верность, пока смерть не разлучит вас? Беллатрикс смотрела на Гермиону. В ее глазах плескалась целая вселенная — дикая, неукротимая, но в центре этой вселенной уже давно горела только одна звезда. Та, что стояла сейчас напротив в молочном шелке и кружевах, сжимая ее ладони так, словно боялась потерять. Она помнила ту новогоднюю ночь. Помнила, как год разлуки сжимал сердце ледяными тисками. Помнила, как впервые за долгие-долгие годы позволила себе поверить в счастье. И сейчас, глядя в эти бездонные карие глаза, она не могла ответить иначе. — Да, — выдохнула Беллатрикс, и в ее голосе дрожали слезы, которые она даже не пыталась сдерживать. — Да, я согласна. На всю жизнь. На все жизни, если получится. Глаза Гермионы вспыхнули. Она сжала пальцы Беллатрикс крепче, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза, первая из многих в этот день. Священник улыбнулся так широко, что его борода задралась кверху. — Итак, по власти, дарованной мне церковью и законами этого мира, я объявляю вас женой и женой. Можете поцеловать друг друга. Беллатрикс шагнула вперед, сокращая последние сантиметры, разделяющие их. Ее ладони легли на талию Гермионы, притягивая ближе, а губы жадно и нежно поцеловали. Этот поцелуй длился всего несколько секунд. Но в нем уместился весь год счастья, все бессонные ночи, все ссоры и примирения, утренние кофе в постели и вечерние разговоры при свечах. В нем уместилась вся их любовь — большая и настоящая. Зал взорвался аплодисментами. Кто-то кричал «Горько!», кто-то свистел, кто-то вытирал слезы кружевными платочками. Барти сидящий в первом ряду, шумно хлопал и улыбался так, что уши грозили отвалиться. Регулус рядом с ним пытался делать серьезное лицо, но сдался и тоже расплылся в улыбке. Джинни промокала глаза уголком платочка и держала за руку Пэнси. Пэнси Паркинсон аплодировала громче всех и даже подмигнула Гермионе, когда та оторвалась от поцелуя. Ее подарок, то самое белье год назад — сработал безупречно, и Пэнси знала об этом. Беллатрикс отстранилась первой, но не отпустила Гермиону из объятий. Она смотрела на свою жену и не могла насмотреться. В ее глазах стояли слезы, которые Беллатрикс Блэк позволяла себе только в самые сокровенные моменты. — Я люблю тебя, миссис Блэк, — прошептала она, пробуя новую фамилию жены на вкус. — А я тебя, миссис Блэк, — отозвалась Гермиона, пряча лицо на плече Беллатрикс, чтобы никто не видел, как она сама едва сдерживает слезы счастья. Вокруг гремели аплодисменты, летели цветы и рис, играла музыка, и весь мир кружился в праздничном водовороте. Но для них двоих в этот момент не существовало никого, кроме них самих. Они стояли у арки, обнявшись, и перед ними была целая жизнь. Целый год ожидания позади и бесконечность впереди. Было лето. Самое знойное лето, какое только бывает в Лондоне в редкие дни, когда город сбрасывает с себя вечную серую накидку и предстает во всем своем великолепии. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в акварельные тона — розовый, персиковый, нежно-лиловый. Где-то далеко, за крышами домов, лениво гудел вечерний Лондон, но сюда, на седьмой этаж старинного ресторана в Сохо, долетал только приглушенный шум. Они сидели в любимом ресторане Гермионы. Терраса на крыше давно стала их тайным убежищем, местом силы, куда они сбегали от суеты и обязательств. Уютные плетеные кресла с мягкими подушками, живые цветы в кадках, увитые плющом перила, с которых открывался вид на весь город. Маленькие свечи в стеклянных колпаках уже зажглись на столиках, хотя солнце еще цеплялось за горизонт, не желая уступать ночи. Беллатрикс сидела напротив. На ней было легкое летнее платье цвета слоновой кости — простое, но безупречно сидящее, с открытыми плечами и тонкими бретелями. Темные волосы, собранные в небрежный пучок, открывали длинную шею и линию затылка, которую Гермиона любила целовать по утрам. В ушах покачивались серебряные серьги-звезды — подарок Гермионы на прошлый день рождения. Она что-то говорила официанту, изящно жестикулируя, и улыбалась. — ...да, то же вино, что и в прошлый раз. И, пожалуй, салат с креветками для начала. А ты, милая? — Беллатрикс вопросительно посмотрела на Гермиону. И Гермиона застыла. Она смотрела на Беллатрикс, на то, как закатный свет золотит ее кожу, как ветерок играет выбившейся прядью волос, как она, заказав вино, откидывается в кресле и смотрит на Гермиону с этим своим выражением — будто видит ее впервые и каждый раз заново влюбляется. И внезапно, как удар молнии среди ясного неба, Гермиону накрыло осознание. Боже. Как изменилась ее жизнь. Она попыталась вспомнить себя — ту Гермиону, что была до. Ту, которая просыпалась по утрам от визга будильника, варила кофе в одиночестве, завтракала в одиночестве, читала новости в одиночестве. Ту, которая считала, что знает, что такое любовь. Которая думала, что любила — мальчишек в школе, книжных героев, может быть, даже Рона когда-то, в той другой жизни, которая теперь казалась сном. Как же она ошибалась. До Беллатрикс она вообще не знала, что такое любовь. Даже на самую малость. Любовь — это оказалось не то, о чем пишут в книгах. Не красивые слова и томные вздохи. Любовь оказалась вот этим: сидеть на крыше в летних сумерках и смотреть, как любимая девушка заказывает вино. Просто заказывает вино. И от этого внутри разливается такое тепло. Любовь — это просыпаться ночью от того, что Беллатрикс во сне прижимается ближе, бормочет что-то неразборчивое и кладет голову на плечо. И лежать потом с открытыми глазами, бояться пошевелиться, чтобы не разбудить, и чувствовать, как сердце распухает до размеров вселенной. Любовь — это ссориться из-за того, кто оставил пустую чашку на столе, а через пять минут уже целоваться на кухне, потому что невозможно злиться на человека, когда он смотрит на тебя вот так. Любовь — это знать, что дома кто-то ждет. Не просто ждет, а живет тобой, дышит тобой, существует в том же ритме, что и ты. Это возвращаться с работы и видеть свет в окне, который зажигают не для красоты, а чтобы ты знала: здесь твое место. Любовь — это Беллатрикс, которая гладит ее по спине, когда у Гермионы бессонница. Которая помнит, какой кофе она любит. Которая может разбудить посреди ночи, чтобы сказать "я тебя люблю", потому что не смогла уснуть, не сказав этого еще раз. Любовь — это смотреть в глаза напротив и видеть в них весь мир. Свой мир. — Гермиона? — голос Беллатрикс пробился сквозь пелену мыслей. — Ты в порядке? Ты так странно смотришь... Гермиона моргнула, возвращаясь в реальность. Беллатрикс смотрела на нее с беспокойством, подавшись вперед, готовая вскочить и бежать за помощью, если потребуется. — Я... да, — выдохнула Гермиона и улыбнулась. — Я просто... смотрела на тебя. — И что ты увидела? — в голосе Беллатрикс проскользнули привычные игривые нотки, но в глазах застыла настороженность. — Я увидела свое счастье, — просто сказала Гермиона. Беллатрикс замерла. Ее лицо на мгновение стало совсем беззащитным. Таким ее видел только один человек в мире. — Ты иногда говоришь такие вещи... — прошептала Беллатрикс, и в ее голосе дрогнуло что-то, похожее на слезы. — От которых у меня сердце останавливается. — Правда? — Гермиона наклонила голову, разглядывая любимую. — А знаешь, что останавливает мое сердце? — Что? — То, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу. То, как ты поправляешь мне плед, когда я засыпаю на диване. То, как ты заказываешь мое любимое вино, хотя сама предпочитаешь другое. Беллатрикс молчала. В ее глазах блестели слезы. — Я не знала, что так бывает, — тихо продолжала Гермиона. — До тебя, я думала, что знаю, что такое любовь. Читала книги, смотрела фильмы, даже, кажется, была влюблена когда-то. Но оказывается я не знала, совсем. Даже на толику. Ты – это не просто любовь. Ты – это... другая вселенная. И я счастлива, что живу в ней. Беллатрикс протянула руку через стол и взяла ладонь Гермионы в свою. Поднесла к губам, поцеловала каждый палец, опаляя дыханием. — А знаешь, что смешно? — прошептала она, не отпуская руки. — Я думала точно так же. Что знаю все о любви. Что у меня была страсть, были безумства. А потом появилась ты и я поняла, что все, что было до, было просто... репетицией. Черновиком. Ты – это финальная и единственная версия. Официант деликатно кашлянул, появляясь с бутылкой вина. Он уже привык к этой паре, к тому, как они смотрят друг на друга, как их пальцы тянутся друг к другу через стол, как они умудряются создавать вокруг себя невидимый кокон, в который никому нет входа. Он разлил вино по бокалам и бесшумно исчез. Беллатрикс подняла свой бокал. В прозрачном стекле играл закат, превращая вино в жидкое золото. — За нас, — сказала она просто. — За нас, — отозвалась Гермиона. Они чокнулись — тонкий хрусталь отозвался нежным звоном, растворяясь в летних сумерках. Гермиона сделала глоток и снова посмотрела на Беллатрикс. На девушку, которая изменила все. На девушку, которая научила ее дышать по-новому. И теперь они здесь. Вместе, в любимом ресторане. Пьют вино и смотрят на закат. — Знаешь, о чем я думаю? — спросила Гермиона, глядя, как последние лучи солнца золотят волосы Беллатрикс. — О чем? — О том, что я хочу состариться с тобой. Сидеть вот так через тридцать, сорок лет. На этой же террасе. Смотреть на закат, и чтобы ты все так же смотрела на меня, как сейчас. Беллатрикс улыбнулась — той улыбкой, от которой у Гермионы каждый раз подкашивались колени. — Обещаю, — сказала она. — И через тридцать, и через сорок лет я буду с тобой. Она подняла бокал, и в его золотистой глубине отразились две девушки, две судьбы и одна любовь. Внизу шумел Лондон, готовясь к ночи. Где-то играла музыка, где-то смеялись люди. А здесь, на крыше, под летним небом, заканчивался очередной обычный день двух необычных девушек. Обычный день их общей, бесконечной, счастливой жизни.