мне здесь не место

      Его семья всегда была строгой. Возможно, не такой строгой, как у Адама. Возможно, его не били, над ним не издевались. Возможно, он имел возможность быть самим собой, несмотря на косые взгляды, хмурые брови, гомофобные высказывания. Ему не нужно было никуда сбегать, чтобы ощутить счастье или хотя бы безопасность. У него не было нужды скрывать свои увлечение, прятать свой стиль.       Он имел полное право быть самим собой. Быть таким, какой он есть, но…       всегда было одно жирное, очень жирное «но».       – Почему не «100»? – рычала его мать, указывая на алые «98» в листе с контрольной работой по химии. – Почему не лучший?       Он мог быть тем, кем является, только пока соответствовал неким «академическим стандартам». Пока мог снять пирсинг, собрать длинные волосы, смыть макияж перед семейным застольем. Пока мог спрятать скейт в дальний угол шкафа. Пока мог спрятать себя в четырех стенах своей комнаты.       Он всегда, абсолютно всегда, мог быть собой, но лишь наполовину.       Нанджо смеялся:       – В школе ты активно отстаиваешь свои убеждения, а сказать «нет» своей матери не можешь? Но ведь это чушь.       Сердце Каору сжималось. Он прятался за книгами, отводил взгляд и хмурил брови. Юноша не знал, что на это сказать. Не знал, как объяснить своему парню, что для него значит семья, и почему он не может так легко остановить давление.       – Все это слишком трудно, – лишь вздыхал он из-за учебника по химии, а потом язвил. – Тебе, горилла, не понять.       И Нанджо замолкал. Он действительно многого в этой жизни не понимал, хоть дураком и не был. Однако в одном юноша был абсолютно уверен: его парень не хочет говорить на эту тему. Она причиняет ему боль, поэтому Нанджо молчал.       Это продолжалось годами. Молчание, недоговорки, косые взгляды.       Это продолжалось годами. Касания под покровом ночи. Поцелуи в темных переулках. Тихий смех, радостный, искренний, настоящий лишь под потоком ветра – свободного и живого.       Годами продолжались горькие, болезненные стоны в подушку. Ощущение собственной сломанности. Никчемности. Разочарования.       У Каору был дом. Теплый, ясный, любимый. Дом, где его угощали жирной выпечкой и вкусной пастой, где мама Нанджо готовила им кофе с корицей и глинтвейн, где они вечерами играли в «Монополию» и «Uno».       Все началось, когда им было лет по тринадцать. Жизнь впервые заиграла красками, когда Каору познакомился с каллиграфией, а Нанджо – с готовкой. Когда в их руках оказались скейты, они начали меняться постепенно. С каждым месяцем в Нанджо было все больше и больше мужественности. В Каору – все больше яда, сарказма, обманчивой мягкости и… страха.       Его семья всегда была строгой. Не настолько строгой, как у Адама. Это уж точно. Но всё-таки… но…       Иногда Каору завидовал мягкой и ласковой матери своего парня. Иногда ненавидел, что его отец не бросил их. Иногда мечтал просто исчезнуть.       – Геи ужасны, как их только свет носит? – ругался за ужином его отец. Каору хмурил брови, прятал взгляд. Пытался не возразить. Пытался не закричать.       Этот мужчина, взрослый, хорошо образованный, говорил это, зная о Нанджо. Он намеренно причинял сыну вред, боль, почти физическую по своей силе.       И так было всегда.       Сколько Каору себя помнил, его отец стремился навредить, сломать, надавить. Стремился подогнуть под себя, сделать из Каору кого-то, кем он не являлся и являться не будет. Правда, в отличии от матери, он никогда не делал это в открытую. Его отец бросал колкие взгляды, кусал словами, царапал сердце и саму душу. Его отец презирал, избегал, ненавидел. Он не касался сына, брезгливо отводя руки, словно считая гомосексуальзм чем-то заразным или мерзким. Вероятно, «мерзкими» он действительно характеризовал увлечения своего сына. Отец хмурился, щурился, ворчал. Редко, но явно назло он сыпал в чай своего ребенка яд, в виде соли, перца и других специй. Это не было случайностью. Это была мелочность, присущая многим «аристократам». Даже если этот человек получил фамилию и род благодаря жене, он все равно безмерно гордился своим «статусом». Гордость ещё больше разжигала в отце Каору ненависть. Всё существо этого человека говорило об отвращении, которое он питал к хобби своего сына, его увлечениям… его ориентации.       А мать была другой. Она ничего не говорила, не намекала, не била, не избегала, не гиперопекала, не давила на статус — всё нет. Эта женщина была другой. Его мать показывала чего она хочет. Она отдавала приказы: выставляла рамки.       Она старалась слепить из него человека…       Человек, в ее понимании, выглядит очень странно.       Каору имел полное право гулять сколько хочет, где хочет и когда хочет. Не было запрета встречаться с кем-либо. Не было запрета увлекаться чем-либо. Но были правила. Правила, согласно которым его отметки должны были быть как минимум идеальными по всем предметам. Правила, согласно которым он должен был скрывать лицо под камерами, чтобы его не узнали и не причислили к их семье. Правила, согласно которым Каору должен был быть готов в любой момент оказаться прилично одетым, собранным для светского мероприятия.       Если обобщать, по мнению его матери приличный человек выглядел, как идеальная общественно-полезная кукла.       А ещё, она абсолютно полностью игнорировала наличие Нанджо в жизни Каору.       Если лет до семнадцать это не имело особого значения: им не запрещали общаться, гулять и даже ночевать друг у друга, то после… мать начала навязывать ему отношения. Свидания, с дочерьми высокопоставленных господ. Она хотела подобрать ему подходящую кандидатуру в жены, чтобы их род увеличился, а влияние окрепло.       – Смотри, как она хороша, – говорила мать, показывая фотографию довольно милой девушки. – Было бы очень полезно, начни ты встречаться с ней. А ещё, она невероятно послушная, хорошо готовит и умеет делать много всего интересного.       Возможно, это действительно было так. Возможно, девушка на фото действительно была идеальной как внешне, так и внутренне. Но… она была девушкой. А Каору совершенно точно, абсолютно полностью и до последнего сантиметра вселенной не привлекали девушки.       К тому же… у него был Нанджо.       – Она совсем оборзела или да? – как бы невзначай спрашивал он у Каору время от времени, слыша эти истории о «невестках», – если так хочет кого-то продать, пусть родит себе ещё ребёнка, который будет соответствовать ее извращенным стандартам.       На это Сакурояшики молчал. Спорить у него не было ни сил, ни желания. Да и смысла в этом особо не было. К сожалению или к счастью, Нанджо был прав во всем.       Последней каплей во всем этом цирке для Каору стала попытка заставить его сделать предложение какой-то богатенькой даме, когда ему исполнилось восемнадцать. Всего через несколько дней он должен был перейти в третий класс старшей школы, начать подготовку к национальным экзаменам. В его планах было поступление в Тодай. Нанджо планировал подать документы в кулинарный колледж в Италию, уехать учиться и жить у родственников. Им предстоял тяжёлый год. Морально. Физически.       А погода в тот день была прекрасна. Солнце ярко светило, озаряя первые почки на деревьях. Голубое небо сияло. Ни одно облачко не проглядывалось даже у линии горизонта. Было удивительно тепло для начала апреля. Лишь ветер буйный и свободный напоминал о том, что на дворе все ещё властвует ранняя весна. Дикая. Необузданная.       Каору сидел за компьютером, практиковал работу в «C++», когда в его дверь постучали.       – Входите, – раздражённо буркнул он, но гостья уже проследовала в комнату, даже не дождавшись ответа. Это была его мать.       «Конечно, кто же ещё», – пронеслось у юноши в голове. Он тяжело вздохнул и посмотрел на женщину с откровенным пренебрежением. Она уже несколько недель неустанно навязывала ему знакомство с некой «Айви» – дочерью отцовского коллеги.       – Милый, нам нужно поговорить, – начала его мать, присев на кровать.       «Я уже знаю, чего ты хочешь», – подумал Каору, но оторвал взгляд от экрана и отодвинулся на компьютерном кресле от стола, заняв положение прямо напротив неё.       – Чего ты хочешь? – устало выдавил он.       – Мне нужно, что бы ты начал встречаться с одной прекрасной леди, – напрямую выдала женщина. – Возможно, сделал бы ей предложение. Это было бы очень полезно для нашей семьи. Она безмерно умна, талантлива и богата…       Пока его мать перечисляла все достоинства неизвестной девушки, Каору сидел, устремив свой взор в пустоту. Ему было неприятно, но уже не больно. Эти пустые разговоры утомляли, а идея «брака» откровенно злила. Юноша хотел возразить, накричать... Хотел закатить скандал. Он имел полное право на личную жизнь, на свободу выбора, на отношения: свои собственные, с человеком, которого он действительно любит.       – Тем более, я думаю, – продолжила она, – что ты должен был уже перерасти все эти ребячества с Нанджо. Коджиро-кун хороший друг. Я не спорю. Но вы не можете быть вместе, вы два взрослых парня. Пойми, дорогой, это неправильно.       Женщина говорила непринуждённо, как ни в чем не бывало, словно и не причиняла в этот момент сыну боль, сравнимую с физической, словно не доламывала последние ошмётки отношений между ними.       Дело было не в том, что на «не замечала», «игнорировала» или «забыла». Она знала все. Она все видела, слышала, понимала. Она просто не признавала.       Следующие слова матери разрушили последнюю балку на мосту, все ещё удерживаемого Каору рядом с семьёй. Стакан оказался переломлен. Решение – принято.       – Будь добр, Каору. Так продолжаться не может. Прекрати своё ребячество, свои игры. Принеси хоть какую-то пользу семье, которая дала тебе все, что у тебя есть. Женись на этой девушке. Ничего не получится – разведёшься. Это действительно очень нужно нам.       – Угу, – лишь буркнул в ответ юноша, спрятав за тихим чихом скупую слезу, вытекшую из раскрасневшихся от сдерживаемого отчаяния глаз. – Я подумаю, – прошептал он.       Его мать покинула комнату. Каору надеялся, она покинула его жизнь. Он больше не планировал пересекаться с ней как минимум всю оставшуюся жизнь.       Не было больше ни слёз, ни истерик, ни погрома комнаты, ни громкого демонстративного ухода. Просто мысли:       «А что эта семья сделала для меня? Дала денег? Не выгнала на улицу сразу же после каминг-аута? Выполнила свои базовые функции? Не отправила в храм на изгнание бесов? Да, за это, пожалуй, действительно стоит быть благодарным», – но благодарности юноша не испытывал. В нем кипела лишь тихая ярость. Разочарования. – «Почему ради этого я должен сломать себе жизнь? Почему должен платить за кровь свободой? Нанджо был прав. Все это время он был прав».       Возможно Каору стоило закатить скандал, сломать что-то, разнести все в щепки, обрывая последнюю привязку. Но он поступил четко, холодно, расчетливо. Поступил так, как было свойственно ему.       Каору собрал в чемодан все учебники, телефон, ноутбук, провода документы. Прихватил все деньги, что имел, реквизиты «страхового» счёта, открытого на случай такой ситуации. Собрал одежду – не всю, лишь самую удобную и любимую. Прихватил пару книг, немного косметики, украшения. Скейтборд – порядком побитый, но такой родной – юноша привязал проволокой, закрепил кодовым замком. В целях предосторожности, на всякий случай.       Он дождался ночи. Такой же ясной, как прошедший день. Такой же темной, какой часто бывает ненависть. Каору понял: это идеальное время уходить.       Он надеялся лишь на одно: Нанджо не спит, откроет дверь, приютит. Он верил: мать его парня не поступит так же, как его собственная. Не упрекнет. Не выгонит. Позволит остаться.       Это был последний шанс обрести свободу. Это был единственный шанс вырваться из этой клетки. Была она золотой, серебряный или платиновой, уже не имело значения. Даже под яркой мишурой «правильности», «порядочности» и «идеальности»… темница навсегда осталась лишь темницей.       А потому глоток кислорода за пределами родного поместья для Каору оказался подобен наркотику, для зависимого в период ломки. Под светом уличных фонарей, в окружении машин и спешащих в ночи домой людей, среди шума города, который никогда не спит… он наконец понял:       «Мне там не место… мое место никогда не было там».       Этого хватило, чтобы ноги заработали, чтобы тело рвануло с места, чтобы колеса чемодана застучали о холодный асфальт.       Этого хватило, чтобы ощутить запах свободы, почувствовать ее, осознать.       Впервые за много лет мир показался Каору прекрасным, живым, чудесным и действительно правильным. Он бежал туда, где он был нужен. Не, он был уверен в том, что его ждали.       Телефон, лежащий в заднем кармане темных спортивных штанов, разрывался от звонков. Была ли то мать, так быстро обнаружившая его пропажу, или Нанджо, взволнованный долгим ответом на сообщение, смысла особо не имело. Каору планировал сломать эту сим-карту при первой же возможности и спустить её в океан. Сменить почту. Забыть обо всем.       Возможно это было по-детски. Импульсивно. Глупо. Но это было его решение, и он не собирался от него отказываться.       Все было кончено.       Назад он не придёт.       Путь до дома семейства Коджиро не занял много времени. Обычно Каору преодолевал это расстояние в течение сорока минут. В этот раз он бежал.       Ветер царапал бледную кожу, развивал длинные тяжёлые розовые волосы, заставляя неряшливый хвост ударяться о спину. Глаза горели. Легкие тоже. Но пути назад не было. И желания свернуть, отказаться от этого момента…тоже…не было.       Он не успел позвонить в звонок, когда дверь в дом Нанджо отворилась. На пороге показались двое: парень Каору и его мать. Они выглядели взволнованно, обеспокоенно.       – Что, черт возьми, произошло? – почти выкрикнул Нанджо, окинув Сакурояшики изучающим взглядом. – Что у тебя случилось? Сначала с обеда не отвечаешь на сообщения. Потом геолокация показывает, что ты шатаешься непонятно где хрен знает во сколько. А ещё трубку не берёшь. Ты время вообще ви…       – Я ушёл, – чуть отдышавшись после бега произнёс Каору, перебив своего парня. – Я больше туда не вернусь.       Выражения лица Нанджо вмиг изменилось. Беспокойство сменилось небывалым облегчением, словно многолетний груз спал с его плеч. Он ничего не сказал, лишь пробормотал что-то вроде: «ну наконец-то ты решился» и отошёл с прохода.       Его мать перехватила Каору на входе. Забрала из его руки чемодан и с ласковой улыбкой на лице произнесла:       – Добро пожаловать домой, милый.       «Домой…» – пожалуй, это действительно было так.       Он наконец-то смог обрести дом.       Его наконец-то приняли.