7urprises

      28 декабря — странное время, когда старый год уже почти закончился, а новый ещё не начался. Именно в это подвешенное время Пак Чимин стоял в своей комнате. Уже третий час подряд его светлые пряди выбивались из-под пальцев, а пухлые губы нервно подрагивали. Ладони были настолько влажными, что лайнер выскальзывал, оставляя неровные линии.       «Не гений, а позорище», — прошептал он, глядя на своё отражение.       За окном падал снег, люди спешили по предновогодним делам, а он готовился к интервью, которое казалось ему экзаменом на право называться художником.       «Зачем я только на это согласился? Ну что я могу рассказать...»       Закусив губу, он с неприязнью разглядывал нарисованные стрелки. Нервным жестом отшвырнул лайнер и пошёл умываться.       С гардеробом проходила настоящая битва. На худеньком теле любая вещь висела мешком. В черной водолазке он был как заурядный студент, в белой рубашке — офисный работник. И только в пушистом жёлтом свитере он почувствовал себя увереннее, хоть и выглядел в нём как ребёнок.       Мастерская была убрана до стерильной чистоты, словно в ней ни разу не роняли глину, пачкая всё кругом. Каждый сосуд, каждая чаша стояла на своём месте, создавая иллюзию порядка. Но его маленькие ладошки всё равно дрожали, пока он переставлял вазу с подоконника на полку и обратно. Понимая, что идеального места для неё нет.       «Гений керамики», — прошептал он, и слова повисли в воздухе горькой шуткой. В конце концов он оставил её на подоконнике.       Журналист Ким Намджун появился в дверях без стука, и пространство мастерской мгновенно стало тесным. Сняв пальто, стряхнув с него прилипший снег, он повесил его на старомодную вешалку, стоящую у двери. В светлых брюках и мягком коричневом свитере мужчина выглядел стильно, будто сам сошёл с обложки глянцевого журнала. Тёмные волосы, ямочки на щеках от широкой улыбки, очки в тонкой оправе и добрые глаза. Высокий и широкоплечий, он медленно двигался среди хрупких изделий с удивительной аккуратностью. Рассматривая красивого журналиста, Чимин сжал руки, спрятав за спиной. В который раз он почувствовал себя не на своём месте и не понимал, как стал чужим в собственной мастерской.       — Простите, я страшно неловкий, — сказал Намджун, осторожно ступая между стеллажами. — В таких местах всегда боюсь что-нибудь задеть. — Он улыбнулся, и Чимин невольно расслабился. — Внизу в подъезде стоит ёлка, искусственная, но от неё почему-то пахнет мандаринами. Я решил, что это хоть и необычно, но — хороший знак. — Улыбка на его лице стала ещё шире.       Диктофон лёг на стол с тихим щелчком. Первые вопросы были именно такими, которых Чимин боялся: о художественной философии, влияниях, творческом методе. Его ответы звучали неуверенно и скомкано. Краснота заливала уши и шею, когда он пытался выдавить из себя что-то умное. Он видел, как взгляд Намджуна постепенно теряет интерес, и от этого становилось только хуже.       — Я... не знаю, — выдавил Пак наконец. — Мне просто нравится делать красивые вещи.       Пауза легла тяжёлым покрывалом. И тогда Намджун показал на чашу с причудливыми золотыми трещинами.       — А эта?       — Её надо было выбросить, — неожиданно для себя сказал Чимин. — Она треснула в печи. Я забыл проконтролировать температуру.       — Но решили её сохранить?       — Нет. Хотел разбить. Уже занёс... — он замолчал, глядя на чашу. В памяти всплыло как луч солнца, скользнул по трещине. В солнечном свете она оказалась ещё красивее, чем была задумана.       В этот момент Намджун выключил диктофон.       — Знаете, — сказал он, — а давайте поболтаем как друзья? Я столько слышал о вашем мастерстве, что совсем забыл: искусство ведь должно приносить радость. Может, чаю? Если честно, умираю от жажды. — Намджун резво поднялся со стула, но зацепился ботинком за ножку журнального столика.       Споткнулся, взмахнул руками и едва не смахнул стоявшую на краю ту самую чашку с золотыми трещинами, чудом поймав её в последний момент.       — Но в таких делах я как слон в посудной лавке... Хотя, можете мне поручить, например, печенье. Что-то другое — не стОит, я точно что-нибудь разобью.       Чимин вдруг рассмеялся:       — У меня тут вся мастерская — одна большая посудная лавка. Так что вы в правильном месте.       Пока Чимин суетился с чайником, Намджун разглядывал работы. Когда они уселись за стол с чаем и печеньем, разговор пошёл совсем по-другому.       — А вы помните свою первую работу? — спросил Намджун, аккуратно принимая чашку.       И Чимин, улыбаясь, начал рассказывать о том, как друзья выиграли сертификат на мастер-класс и буквально затащили его туда, застенчивого и уверенного в своей неуклюжести.       — Они мне говорили: «Чимин, у тебя самые маленькие пальчики!» — смеясь, рассказывал он. — А когда я сделал свою первую кривую чашку, один из них сказал: «Может, в ней что-то и приживётся, например, кактус».       — Можно я... я его включу снова? — вдруг попросил Намджун, когда Чимин, со смехом рассказывал историю. — То, что вы говорите сейчас... это та самая правда, которую должны услышать.       Чимин удивлённо посмотрел на Намджуна и неуверенно кивнул.       Журналист аккуратно продолжил:       — Значит, ваша карьера началась с подкола друзей? Это многое объясняет!       — Да, я им до сих пор благодарен! — щёки Чимина снова порозовели, но теперь от смеха. — Если бы не они, я бы до сих пор думал, что глина — это только для горшков с цветами.       — Друзья тогда уговорили меня подать заявку на конкурс, — продолжал Чимин, уже забыв о волнении. — «Пусть люди увидят!» Та чашка, конечно, ничего не выиграла. Но... я получил замечательные отзывы. От настоящих профессионалов. Они писали: «У вас — замечательное чувство материала и большое будущее. Подтяните теорию и пробуйте!»       Он говорил ещё долго — о ночах, проведённых в мастерской, о тысячах осколков, которые стали его лучшими учителями, о тихой радости, когда из бесформенного комка глины рождается нечто прекрасное. За окном темнело, предновогодний вечер зажигал огни в окнах напротив.       — Знаете, — сказал Намджун, когда юноша замолчал, — в эти последние дни года все пытаются подвести итоги, стать другими. А вы... вы просто продолжаете быть собой. И, кажется, это и есть самое большое искусство. Самое сложное — не создавать шедевры, а не забывать, что ты всё тот же парень с «маленькими ладошками», которого друзья тащили на мастер-класс.              Он задумчиво покачал головой.       — За последний год, — продолжил Намджун, разглядывая замысловатый рисунок на своей чашке, — я провёл десятка два интервью с «гениями». Все говорят выверенные цитаты. А вы... вы первый, кто говорит о том, что чашку надо было выбросить. Это так... обезоруживающе честно.       После ухода мужчины Чимин остался один в тишине. Он подошёл к стеллажу, где в стороне от парадных работ стояла та самая первая, кривая чашка. Его короткие пальчики провели по шершавому краю. Она была неидеальной. Настоящей.       Сумерки сгущались за окном, но внутри впервые было светло и спокойно. Возможно, в этом и есть смысл — не пытаться стать кем-то другим, а просто разрешить себе быть собой. Неуверенному пареньку, который создаёт свою красоту из глины и надежды. А всё остальное... прилОжится.