Этическая дилемма: клоун или доктор

Харлин Квинзель вот‑то окончила медицинский университет Готэма и защитила докторскую степень по психиатрии, став доктором наук. Она отправилась в знаменитую лечебницу Аркхем, пестрящую различными психбольными — начиная с насильников, заканчивая убийцами; молодого психиатра это не пугало, а провоцировало восторг, словно огонь, который греет, но вот‑вот обожжёт. Квинзель была готова на риск. Зайдя внутрь, она увидела жуткие стены, а в камерах — людей, но они её не особо интересовали; ей была интересна заведующая, которая скоро примет её на работу. Не замечая каблуков под ногами, Квинн побежала. Пройдя в кабинет, она увидела манящую папку, посвящённую Джокеру. Это было именно то, что ей нужно, то, что заставляло кровь бурлить в жилах. — Доктор Анастасиз, это я, доктор Квинзель, — уверенно, но с робостью, словно она кошка с духом льва, гордо сказала Харлин. — Помните, я давала вам своё портфолио для работы в Аркхэме? Я очень рада, что попала сюда — в этот мир, на мой взгляд, интересный, пугающий. Как раз для моей книги про больных. И наконец‑то я могу работать с ним. Анастасиз ответила, холодно отстранившись: — Да, Харли, ты окончила университет недавно. И, знаешь, ещё за два месяца до того, как ты поступила в вуз, ты игриво говорила, что интересуешься пациентом Джокером. — Оторопев, словно это вызывало испуг, заведующая продолжила: — Боюсь, доктор, он вас сломает, причём за один сеанс. Харлин спокойно, словно заранее готовилась к этому вопросу и уговорам оставить сложного и безумного пациента, ответила: — Вы видели моё исследование, мой проект, док: изучение нарциссизма у пациентов с театральным расстройством личности. Джокер — это идеальный объект, и я не готова упустить этот шанс, — уверенно, с улыбкой, но твёрдо сказала девушка, утаивая самый искренний шанс узнать его и помочь как специалист, при этом понимая, что это большая ответственность, так что она будет к этому предельно холодна. Она указала на свой диплом, словно это красный свет на линии: — Видите? Это не просто диплом, это годы моих стараний в учебном заведении, и я вас не подведу. Это, так сказать, просто интересно. Анастасиз с презрением, но и с уважением к ней, перебила: — Этот шанс, как ты говоришь, убивает, Квинзель. И ты прекрасно знаешь это. Я знаю, что вы проходите супервизию у доктора Эйсли, она в курсе и согласна на то, что вы будете проводить терапию с Джокером. Харли Квинн знала, что это необходимо для работы с такими пациентами — из‑за них можно сойти с ума. К счастью, Эйсли согласилась ей помочь. — Да, безусловно. Я научилась устанавливать жёсткие границы и управлять собой. Так что — только пациент, моя тетрадка, док, и, конечно же, исследования. Но так, чтобы это исследование не поглотило меня. — Не волнуйтесь, — ответила доктор Квинзель. — Я справлюсь. Я изучила всё о нём и готова ко всему, даже самому жестокому. Проходит несколько дней, и раздаётся пронизывающий смех шута — словно режет. Этот смех не смешной — он полон безумия. Так думают стены госпиталя: они знают его наизусть и привыкли к его безумию, а люди до сих пор не могут отойти от него, словно от актёра для одного мира. Джокер сидит в фиолетовой рубашке, листая детские сказки, когда неожиданно входит Харлин Квинзель. Девушка садится напротив ограждения — оно стеклянное и прозрачное, но выглядит так, будто между ними нет преград. Доктора Квинзель это одновременно и манит, и пугает. Вдруг из его уст раздаётся звонкий, противный голос. Это невыносимо, с каждым словом словно хочется провалиться. С прищуренным восторгом Джокер начинает своё шоу: — О, новая игрушка, такая серьёзная! Доктор, может, вы Харлин? Или Харли — мне так нравится больше. Знаете, доктор, это позволяет мне улыбаться. Харлин не поддаётся провокациям Джокера — читает его как книгу, которую, он считает, невозможно открыть, но для неё… — Сеанс первый. Объект пытается установить контроль через игру и оценку внешности. Проецирует некую потребность во мнении — а точнее, в хаосе, то есть на того, с кем он говорит. Джокеру скучно слушать заумные фразы доктора — это не весело и не безумно, но играть — весело. — Ха! Забавный доктор, который всё записывает в скучные бумажки. Тебе это интересно? Может, ты боишься дойти до края безумия? — хихикает он. — Боишься, что твоя тень, твой смех станут безумнее? Что твоя собственная тень окажется даже смешнее меня, правда, доктор? Харлин отвечает хладнокровно, но с заинтересованностью. Она остаётся холодной, словно смотрит смерти в глаза, но не боится её; она диктует правила. — «ени, мистер Джей! Я с ней на «ты». Ты даже не представляешь, насколько хорошо, тебе такое и не снилось. Но сейчас я врач, так что давайте говорить о вас, мистер Джей. Мне кажется, тот наивный мальчик, который находится за бронёй маньяка, хочет поговорить со мной. Дай ему высказаться, он так боится быть невидимым, старается делать всё возможное, даже показать миру, какой он может быть. Но Кровавый Джей не пускает его. Джокер перестаёт улыбаться — понимает: перед ним не обычная девушка, а хладнокровный аналитик, которому не нравится веселье. Он видит в Харли зеркало — зеркало, в которое боится смотреть, но с осколками, словно вот‑вот поранит его. Джокер тихо продолжает: — Ты не из тех, кого можно сломать, верно? Ты из тех, с кем можно веселиться и играть, верно, доктор? Харлин снова делает заметку в дневнике и, покусывая губы, говорит: — Объект понимает, что нет уязвимостей, и взаимодействует в роли игры. Это прогресс. Мне нравится, что пациент идёт на контакт» Перебив собственные мысли, она сквозь зубы добавляет: — Это прогресс, мистер Джей. Вы молодец. До встречи через неделю, мистер Джей. Доктор уходит, и впервые Джей расстроен: кому‑то не нравятся его шутки. «Так неинтересно», — топая ногами, словно ребёнок, не получивший игрушку, протестует, словно хочет, чтобы его детское поведение заметили. А он любит, когда его замечают. — «Я сделаю так, чтобы доктор заметил меня», — думает он. После первого сеанса Харлин Квинзель осознаёт: ей жизненно необходим супервизор для терапии с Джокером. Для этого клоуна преступного мира насилие — родной язык. Молодой специалист понимает, что супервизия нужна, чтобы обезопасить себя — и от него, и от угрозы собственному психическому здоровью. На следующей неделе она приходит на встречу с доктором Эйсли. В кабинете супервизора Харлин садится в кресло, мысленно возвращаясь к маниакальной улыбке Джокера. — Дорогая Харлин, — звучит в её голове его голос, и она пытается предугадать каждое его действие, чтобы быть готовой к атаке. — Понимаете, доктор, мой отец был серьёзным человеком, а я очень любил шутить. Но отец не любил шуток, у него была работа. Каждый раз, когда он приходил домой, мой дорогой папа… Я готовил ему сюрприз, — говорит он с грустью, словно река слёз вот-вот прорвёт плотину этого чёртова социопата, любящего шутки. — Харлин, что вы сделаете в такой ситуации? Я надеюсь, вы не прочувствовали его? — спрашивает Эйсли. — Нет, доктор Эйсли, — отвечает блондинка. — Я старалась узнать, что он чувствовал. Пыталась пробить его внутреннего ребёнка, дать ему возможность прожить тяжёлое прошлое. Хотя я предполагала, что пациент лишь хочет внимания, скорее, всё это придумано. Я изучала его досье — и ни о каком отце‑тиране там не было. — Отличная работа, Харлин. Я рада, что ты не поддалась уловке Джокера. Но, знаешь, ты стараешься говорить на его языке — это очень опасно. Есть тонкая грань. Ты осознаёшь эту полоску или не видишь её только для себя? Харлин задумывается на мгновение, ощущая, как внутри нарастает напряжение. Она понимает, что доктор Эйсли права — игра с Джокером требует предельной осторожности. — Да, специалист. Я понимаю. Спасибо, что видите во мне не только магистра психиатрии, но и просто человека, у которого в холодной аналитике бывают чувства, — продолжает психиатр. — Я буду внимательнее. Обещаю не терять себя в этом лабиринте. Доктор Эйсли слегка улыбается, кивая головой: — Хорошо. Помни: твоя главная задача — не спасти его, а сохранить себя. Если почувствуешь, что граница размывается, сразу говори мне, Харлин. Харлин через неделю снова отправляется к Джокеру. Она была убеждена в этом дне, что её никто не может сломить. — Я стойкая, я справлюсь, — позволила себе психиатр проявить чувство. — Я хладнокровный аналитик, но за халатом я — человек, и должна себе напоминать, — словно пробегают эти мысли. На взгляд Харли, они очевидны, но так важны для её действий. Нарвавшись на пациента, всё было… Всё было снова в жутком смехе — это словно его эго, думает Харли. Раздался снова бездушный голос, и девушка понимала, что он от шута в фиолетовом — Джокера. — Знаешь, в чём твоя проблема, Харлин? Ты уверена в том, что твоё эго психиатра спасёт тебя от той сущности, которая тебя пробирает, но позволь мне сообщить: она царапает… царапает, а ты, Харлин, не даёшь ей выйти. Тебе не нужны эти правила, Харлин. Супервизия, диагнозы… И правда, он немного другой. Нужно направить тебя в нужный мир, где ты будешь собой. Харлин чувствует, что это близко к ней, что-то родное, но понимает, что это ложь. Стиснув зубы, молчит. Шут продолжает свою речь, словно пытается увидеть доктора насквозь, ведь Джокер верит, что сам может быть врачом: без халата, лицензии и диплома. — Ты меня не ломаешь — ты хочешь понять, кто я, мой механизм. Но, знаешь, Харли, пока крутишь чужие винтики, не замечаешь, как твоя собственная машина ломается. Что, если тебя сделать как я: агрессивнее, смешнее? Ты будешь лучше меня, но не зазнавайся, Харли. Я люблю быть главным. Харлин закрывает свою папку: ей достаточно того, что там записано. Ей, как она думает, это помогает. — Протокол окончен, пациент. Сеанс закончен. Ваши проекции становятся предсказуемыми. Джокер не любит, когда с ним так обращаются, и, словно пытаясь достучаться до той сущности, кричит ей: — Они верят только тебе! Эта глупая охрана, которая тщательно следит за порядком, этот несмешной контроль… Контроль не смешной! Анастасиз — это глупая заведующая лечебницей. Но это всё ложь! Ты такая же, как я, безумная, но только притворяешься нормальной! — выкрикивает он пару фраз, чтобы доктор услышал. Но она не отреагировала — дверь закрыта. Слышны только фоновые крики, рвущиеся от безумия по ту сторону, и снова этот жуткий истеричный смех. Харлин выдыхает, пытаясь собрать последний воздух в помещении, словно он вот‑вот закончится. — Мне нужно принять вызов, мне нужно пройти это, — твёрдо ответила Квинзель, уверяя себя, что пройдёт через трудности. Как только Харлин собралась выйти, пациента не было. Она покрылась гусиной кожей, словно её вот‑вот что‑то обожгло. Пытаясь справиться с напряжением и страхом, Харли побежала к телефону. — Алло, полиция! Пациент Джокер сбежал, найдите его срочно, пока он кому‑то не навредил! Харлин для себя подумала: «Если он думает, что пишет историю, он думал, что я — его лучшая шутка. Но что, если я скажу: шутка смеётся над рассказчиком?» Джокер сидит на крыше здания, и на его взгляд приходит чудовищная и весёлая мысль: «А что, если заразить реку в Готэме токсичным смехом? Это очень‑очень весело. Я надеюсь, скучному летучей мыши Бэтмену понравится, и он не испортит мой план. Я надеюсь…» — звонкий и маниакальный смех раздаётся на крыше города, чтобы каждый его услышал. — «Да, Готэм», — смех стал громче, — «сегодня вы искупаетесь в веселье, и это будет чертовски весело. Это будет незабываемо. Эх, если бы мир знал о таком гении, как я — Джокере, — то мне бы дали премию за мои гениальные идеи и воплощение. Жаль, что этого так и не понял Готэм.» Звонкий смех снова раздался, в этот раз намного безумнее. Джокер снова в улыбке, расширенной до ушей, продумал это… Как только псих хотел распылить баллончик, оттуда повалил розовый дым; мужчина был ослеплён настолько, что кроме дыма мог видеть только красные ромбы — блёклые, но живые, вырвиглазные, несмотря на их блёклость, — а рядом карту шута. — Кто это мог быть? Это не Бэтмен: летучая мышь, даже смех не может издать, не говоря уже о таком веселье. Я — главный шутник, такое невозможно… Невозможно! — кашляя розовым дымом. Пока Джокер хоть как‑то мог оправиться, появился силуэт, знакомый силуэт Бэтмена. — Джокер, твоё изделие дало осечку. Забавно. — Заткнись, Бэтмен! Это не смешно, это никак не смешно. Я — Джокер, это должно было загрязнить реку, а не пускать розовый дым, как кукла Барби. Несмешно! Шутки над Джокером не смешные! Собеседник смотрел на него в недоумении, понимая, что это возможность снова закатать безумного в клетку, но как он захотел войти в этот розовый дым, психа уже не было. — Пока, Бэтмен. Тем временем Харлин Квинзель знала, что Джокер замышляет что‑то зловещее и рано или поздно сбежит из камеры. — Я знаю, что Джокер — псих, но что, если безвредно нивелировать шутку, которая кажется ему смешной? Харлин увидела баллончик, нарисованный в лице её клиента, и ненароком задумалась: — Зная этого психа, этот баллончик будет очень опасен. Нужно его подменить, Харлин. Это для блага. Харлин отправилась в шутовской магазин. Ей не нравилось это — она человек науки, но прекрасно знала, что, чтобы Джокер не натворил… В отделе она увидела баллончик и другие подходящие для дела штуки. — Да. Это то, что нужно, чтобы остановить безумца. Нужно действовать как безумец, но это для его блага, — заявила доктор, зная свою нелюбовь к этому, но прекрасно осознавая, что это сейчас необходимость. Вернувшись в клинику, она заметила, что Джокера уводят куда‑то из камеры, и сразу же увидела в этом возможность: «Ну что, мистер Джей… Вот это по‑вашему: вы же любите шутку, а это шутка безвредная», — подумала Харли и успела подменить баллончики, пока мужчину уводили обратно. Джокер не заметил подмены — предметы были идентичны. «Мой план гениален, скоро весь город будет смеяться», — думал псих.

***

Наше время

Джокер в ярости, глаза налились гневом, а тело перестало слушаться. — Кто посмел опозорить меня перед Бэтменом, так ещё моими методами? Только безумец. Кто? Он или она? Я не уймусь, пока не доберусь до истины. Никто, — кричал безумец в фиолетовом, — никто не может рушить мои планы, кроме Бэтмена. Его гнев переполнил его настолько, что он вовсе потерял контроль над собой, рушил всё вокруг, продолжая возвращаться домой, словно его кто-то слушал, кроме него самого. — Какой толк от моих планов, если их рушит, чёрт возьми, не мой Бэтмен, а непонятно вообще кто? Клоунесса! Этот непонятный розовый дым! Я узнаю тебя, я найду и покажу тебе, как рушить мои отношения с Бэтменом. Джокер не верил, что всё сошло так — его эго не позволяет смириться с тем, что он провалился. Безумец прекрасно знал, что он провалится, но произошло это не из-за Бэтмена. — Чёрт! Чёрт возьми. Бэтмен ещё смеялся надо мной — не над моей шуткой. Я перед ним унижен! Унижен! — это для клоуна было личной драмой: его ломящееся эго. Не успокаивался, возмущаясь и выкрикивая фразы.

***

Доктор Харлин — журналистка — спрашивает: — Вы вызывали полицию, верно? Вы увидели безумца, как он сбежал! Как вы выстояли? Вы его терапевт, верно? — расспрашивала журналистка девушку, пытая её. Квинзель была хладнокровна: — Да, этот опыт был таким экшеном для психики, — выразилась человеческим языком, чтобы побыть человеком, а не доктором, — но я решила: если не вызвать подмогу и не рассказать, что Джокер сбежал, это обернулось бы трагедией, кошмарной трагедией, — добавила Харли. — Спасибо за ваш ответ, Квинзель. Публика также задавалась вопросом: Джокер хотел отравить газом смеха, как утверждал Бэтмен, но что же там случилось? Вы не знаете? Как рассказал Бэтмен, вместо веселящего токсина там оказался цветной дым с алым ромбом. Как думаете, это знак? И кто бы мог подсунуть ему это? — Спасибо за информацию, журналист, это дорогого стоит, — поблагодарила девушка. — Но кто это сделал? По‑настоящему гений: обезвредить Джокера его же оружием! Гениально! — восторженно говорила девушка. Журналист ответила: — Спасибо за ваше интервью! А мы будем держать вас в курсе! Кто всё‑таки подменил баллончики? Кто этот человек? И кто заставил Джокера так трепетать от злости? Оставайтесь с нами. Пока, друзья! — завершила эфир журналистка.