Черным по красному

«Тишина оказалась тяжелее, чем она ожидала. Каждый звук, каждый микроскопический шум операционной вобрался в эту тишину, как игла в вену, и застыл, не имея права на эхо.»

Тишина оказалась тяжелее, чем ожидала Лия. Каждый звук и микроскопический шум операционной вдобрился в эту тишину, как игла в вену, и застыл, не имея права на эхо. Едва слышимый гул вентиляции, который раньше был просто фоном, теперь воспринимался как рев. Капли воды, падающие из неплотно закрытого крана в соседней комнате, отдавались в ушах глухими, ритмичными ударами. Собственное сердцебиение – девушка слышала его так отчетливо, будто кто-то приложил стетоскоп прямо к ее грудной клетке. Она сидела на кафельном полу, подогнув под себя ноги. Тело одеревенело. Мышцы, напряженные до предела во время драки, теперь отказывались расслабляться, застыв в состоянии боевой готовности, которая уже не нужна. Спина болела. Рука, искусанная Цербером, пульсировала тупой болью. Губы саднили, на них засохла чужая кровь, стягивая кожу неприятной, липкой коркой. Алиса лежала рядом. Ее тело постепенно остывало, но еще хранило остатки тепла. Лицо, лишенное напряжения, выглядело почти спокойным. Почти мирным. Если не знать, кто эта женщина, можно было подумать, что она просто спит. Уставшая, изможденная женщина с повязкой на глазу и тонкими шрамами на висках. Соколова смотрела на нее неизвестное количество времени. Минуты. Часы. Может быть, вечность. В операционной не было окон. Искусственный свет хирургических ламп не менял интенсивности, не давая телу подсказок о времени суток. Только холодная, белая вечность. Лия ждала. Сама не зная чего. Облегчения? Его не было. Только пустота. Зияющая, бездонная, в которой растворялись все чувства, мысли и попытки осознать произошедшее. Она убила Алису. Звуком, который та в нее вбивала месяцами. Камертоном, превращенным в оружие. И теперь, когда врага не стало, когда не осталось ни цели, ни смысла, ни оправдания для дальнейшего существования, девушка сидела и смотрела на труп, чувствуя, как внутри нее самой что-то умирает. Абсолютная тишина, такая же, какой был тот эталонный гудок. Чистая, стерильная, лишенная жизни. Тишина, в которой нет места ни боли, ни радости, ни надежде. Лишь констатация факта: она жива. Алиса мертва. Все остальное – шум, который больше не имеет значения. Взгляд скользнул по лицу Гордеевой. По бледной, почти прозрачной коже. По тонким губам, запекшимся кровью. По закрытому веку, под которым скрывалась пустая глазница с имплантом. По второму веку, прикрывавшему единственный глаз, который еще минуту назад смотрел на нее с леденящим восторгом. Девушка вспомнила этот взгляд. И в первый раз с момента смерти Алисы внутри что-то дрогнуло. Страх перед тем, что в этом взгляде было. Благословение. Алиса благословила ее на убийство. Одобрила его, как одобряла удачные процедуры, идеально выполненные разрезы, безупречно прозвучавшие ноты. Она умерла счастливой. С осознанием того, что ее величайший эксперимент увенчался успехом. Что Четыре превзошла все ожидания. И что даже смерть, ее собственная смерть, стала актом высшего творчества. И это было самым страшным. Абсолютное, безоговорочное признание со стороны того, кто никогда никого не признавал. Признание, купленное ценой жизни. Лия протянула руку. Пальцы коснулись щеки Алисы. Кожа была холодной, но не ледяной. Еще хранила остаточное тепло, уходящее с каждым мгновением. Она провела пальцами по скуле, по тонкой линии шрама, по краю повязки. Прикосновение было почти нежным. Почему-то сейчас, когда все кончилось, девушка могла позволить себе эту нежность. Ту, которую никогда не позволяла при жизни Алисы. Боялась, что та использует ее против нее. Что нежность станет еще одним инструментом пытки. А теперь… поздно. Алиса не ответит. Не оттолкнет, не использует. Лежит тут неподвижно, позволяя делать с собой все, что угодно. Как та самая фарфоровая кукла из бархатной шкатулки. Лия отняла руку. Посмотрела на свои пальцы. На них остался тонкий, почти незаметный след – частичка Алисы, которую она унесет с собой. Мертвая кожа, клетки. Все, что осталось от создателя. Тишина давила. В ней не было места для мыслей, для чувств или планов. Есть голое, выжженное поле, на котором когда-то рос лес, а теперь находится лишь пепел и черная земля. Лия не знала, что делать дальше. Не имела понятия, как встать с этого пола, выйти из операционной. Как продолжить существование в мире, где больше нет Алисы. Мир без нее был словно звук без частоты. Пустота. Молчание. Конец. Девушка сидела и слушала, как внутри нее медленно умирает что-то, что когда-то было ею.Что-то третье, чему еще не придумали названия. То, что родилось в момент, когда 440 герц покинули ее горло и вошли в тело Алисы. То, что сейчас, в этой тишине, истекало кровью, не имея ран. Время шло. А Соколова все сидела, глядя на тело, и не могла заставить себя пошевелиться. Движение требовало цели. А цели больше не было. Алиса мертва. Цербер мертв. Ева мертва. Система «Симбиоз» доживала последние часы без оператора, финансирования и будущего. Все пункты списка выполнены. Все нити оборваны. Осталась только Четыре. И тишина. И в ней, на самом дне, где кончается всякая рефлексия, Лия вдруг поняла, что победа – это когда некуда идти. Некого ненавидеть. Нечего бояться. Победа – это пустая комната, в которой ты сидишь рядом с трупом и чувствуешь ровно то же, что чувствовала, когда была пленницей. Ничего. Девушка вспомнила первый день после побега. Общественный туалет на вокзале. Грязное зеркало. Лысая голова. Шрам «4». И улыбку. Животную, улыбку хищника, который только что осознал, что охота началась. Сейчас же она не могла улыбнуться. Не было сил и желания. Не было того, ради чего стоило улыбаться. Охота кончилась. Хищник остался один. И добыча, и охотник слились в одну точку, которая называлась «конец». Пальцы снова потянулись к Алисе. На этот раз к ее руке. Кисть была холодной, тяжелой и безжизненной. Лия взяла ее и поднесла к своему лицу. Прижалась щекой к остывающей коже. Жест, на который девушка никогда не решилась бы при жизни Гордеевой. Жест, который сейчас не имел значения, потому что Алиса не чувствовала, а Лия делала это не для нее. Это для себя, чтобы почувствовать хоть что-то, кроме пустоты. В операционной было холодно. Система вентиляции гнала охлажденный воздух, поддерживая стерильную температуру. Соколову трясло от внутреннего, непонятного озноба, который не могла унять никакая одежда. Девушка прижалась к телу Алисы, ища тепло, которого там уже не было. Две женщины на холодном кафельном полу. Одна живая, но мертвая внутри. Другая мертвая во всех смыслах этого слова. Тишина все сгущалась, становилась осязаемой, почти физической. Она давила на барабанные перепонки, на грудную клетку, на мозг. Лия закрыла глаза, пытаясь отгородиться от нее, но тишина была внутри. Она уже была ее частью, которая выросла на месте вырезанной боли, выжженной ненависти и выпотрошенной мести. Где-то далеко, за пределами операционной, комплекса и города, занимался новый день. Люди просыпались, пили кофе, ехали на работу, не зная, что в подвальном помещении закрытого медицинского центра только что закончилась война, у которой не было свидетелей. Война, о которой никто никогда не узнает. Война, единственным трофеем которой была пустота. Время застыло вместе с Алисой. Соколова подумала о Вере. О той, кого бросила, оттолкнула. Превратила в инструмент, а потом выбросила за ненадобностью. Вера, наверное, плакала. Или уже перестала. Или нашла кого-то другого, кто заполнит пустоту, которую оставила Анна. Лия надеялась, что Веру больше никогда не встретит, потому что не хотела видеть в ее глазах то, что когда-то видела в своих – отражение создателя. Мысли скользнули по Еве. По той, кто выбрал смерть, чтобы искупить молчание. Ева хотя бы умерла с осознанием. С надеждой, что ее смерть что-то изменит. Лия не была уверена, изменила ли что-то ее собственная жизнь или смерть. Следом Лия подумала о матери Алисы и Евы. Вера Гордеева, старая, живущая в своем поместье, окруженная призраками прошлого. Скоро новости дойдут и до нее. Любимая дочь мертва. Вторая тоже. Система рушится. Останется только она. И память. И, возможно, осознание того, что ее эксперименты привели к тому, к чему всегда должны были привести – к уничтожению всего, что женщина создала. Соколова не чувствовала удовлетворения от этой мысли. Только безграничную, всепоглощающую усталость, которая засасывала, точно трясина. Девушка снова взглянула на Алису. На ее лицо. На закрытые глаза, на повязку, затем на тонкие губы. В памяти всплыл тот самый сон, где Гордеева стояла за спиной и вела пальцы по клавишам. Где ее голос звучал обещанием, прикосновения были лаской, и Лия чувствовала себя частью чего-то целого. Эти сны, наверное, больше не вернутся. У Алисы не осталось голоса, чтобы шептать во тьме, и рук, чтобы касаться. Есть только холодное, неподвижное, ненужное тело. Лия положила голову на грудь Алисы. Прислушалась. Тишина. Гул вентиляции и капающая вода где-то далеко. И собственное сердце, бьющееся в унисон с тишиной, отмеряя время, которое больше никому не нужно. Девушка закрыла глаза, чтобы спрятаться от света, звуков… от себя. В темноте под веками было не так одиноко. Там, где не видно тела Алисы, можно было представить, что ничего не случилось. Что Лия все еще спит в своей комнате-капсуле, а за стеной Вера перебирает ноты. Что завтра будет новый день, и будет цель. Что война не кончена, а просто взята пауза. Но веки не могли скрыть правду. Правда была в запахе крови, антисептиков и смерти. Правда была в холоде. И в тишине. Лия сидела так еще долго. Не двигаясь, не думая. Просто существуя в пространстве между жизнью и смертью, где кончаются слова и начинается молчание, которое она искала, когда бежала из «Эдельвейса» и которое представлялось ей свободой. Теперь, получив его, Соколова понимала, что свобода – это еще когда некому приказать, некуда идти и незачем жить. Свобода – это пустая комната с мертвым телом в центре. Лия выдохнула. Грудная клетка сжалась, выпуская воздух, который копился внутри неизвестно сколько времени. Выдох был долгим, почти бесконечным. Вместе с ним из девушки выходило что-то еще, что держало ее вертикально, заставляло дышать, думать и в принципе существовать. Самая длинная пауза в жизни. Пауза, после которой должна прозвучать новая нота. Только девушка не знала, какой она будет. И будет ли вообще. Тишина продолжалась. А вместе с ней – ожидание. Бесконечное, безответное, безнадежное ожидание того, что больше никогда не наступит.

***

Лия вернулась в серверную, когда последний сервер замолк. Гул стих, огоньки погасли и воздух перестал дрожать от вибрации вентиляторов. Девушка подошла к главному терминалу. Экран погас, но она знала, что система еще дышит, ждет последней команды. Протокол самоуничтожения был зашит в ядро, но его требовалось активировать вручную. Алиса не доверяла автоматике. Слишком многое могло пойти не так. Соколова нажала на кнопку включения. Экран засветился, запрашивая авторизацию. Лия ввела старый код – К-4. Комбинация, которую ей когда-то присвоили и которая стала ее именем, проклятием и пропуском в мир, где не было места живому. Система приняла. Чипы Цербера, все еще подключенные к программатору, расширили доступ. Теперь девушка видела меню, скрытое от обычных операторов.

«Аварийные протоколы. Уничтожение данных. Полное или частичное. Немедленное или отложенное.»

Лия выбрала отложенное. Четыре часа. Достаточно, чтобы уйти. Недостаточно, чтобы кто-то успел вмешаться. Установила параметры: серверы – форматирование с перезаписью в семь проходов. Лабораторное оборудование – перегрузка электропитания. Несущие конструкции – детонация зарядов, заложенных при строительстве. Комплекс должен был исчезнуть без следа и без возможности восстановить хотя бы байт информации. Последний запрос: «Сохранить какие-либо помещения? Да/Нет.» Девушка замерла. Пальцы зависли над клавиатурой. Она могла стереть все. Каждую комнату, каждый коридор, каждую клетку, где когда-то задыхалась от страха и боли, но что-то остановило ее. Соколова вспомнила библиотеку. Тихий зал с высокими окнами, выходящими на восток. Рояль в углу, пыльный и молчаливый. Место, где Алиса впервые заговорила с ней не как с чем-то, что могло бы стать продолжением ее замысла. Место, где прозвучали первые ноты той симфонии, что завершилась сегодня в операционной. Девушка ввела координаты. Второй этаж, восточное крыло. «Исключить из протокола уничтожения.» Система запросила подтверждение. Лия ввела 440. Три цифры, ставшие последним аккордом. Экран погас. Таймер запустился – на панели управления замигал красный индикатор, отсчитывающий секунды до взрыва. Лия развернулась и вышла из серверной, не оглядываясь. Дверь за ней закрылась автоматически, заблокировавшись намертво. Теперь ничто не могло остановить уничтожение. Данные, оборудование, стены – все превратится в пепел. Кроме одной комнаты. Библиотеки с роялем. Комнаты, где она когда-то была не №4, а музыкантом. Лия пошла к выходу. Время утекало. Четыре часа – не так много, когда идешь пешком, а до города – километры леса и пустырей. Но она не торопилась. Шаг был ровным и спокойным, как будто она гуляла, а не покидала место, где оставила часть себя навсегда. В библиотеку девушка вошла через двадцать минут после того, как покинула серверную. Не планировала возвращаться. Ноги принесли сами. Или память, или то, что осталось от инстинктов, когда разум отказывается принимать решения. Свет здесь был мягче. Аварийное освещение не проникало в это крыло, окна выходили на восток, и начинающийся рассвет заливал комнату сероватым, болезненным сиянием. Тени лежали длинные, искаженные, похожие на пальцы, тянущиеся к ней с пола. Рояль стоял на своем месте. Черный, лакированный, пыльный. Инструмент, который никто не трогал месяцами. Крышка была открыта, ведь Алиса любила, чтобы рояль был готов к игре в любой момент. Даже когда играть было некому. Лия подошла ближе. Шаги отдавались глухим эхом в пустой комнате. Паркет скрипел под ногами, жалуясь на чужое присутствие. Она остановилась перед инструментом и провела взглядом по клавиатуре, струнам и блестящей поверхности дека. Все было на своих местах. Все дышало покинутостью. Взгляд упал на пюпитр. Подставка для нот, покрытая тонким слоем пыли. И на ней белый прямоугольник. Конверт. Не вскрытый, не надорванный. Лежал аккуратно, ровно посередине, как будто его положили только вчера. Или сегодня. А может в тот самый момент, когда девушка впервые переступила порог этой комнаты много месяцев назад. Пыль вокруг конверта была сметена. Кто-то – Алиса, только Алиса – провел пальцем по пюпитру, очищая место для послания. Затем положил конверт. И ждал. Может быть, дни. Может быть, недели. Знал, что Четыре вернется, чтобы проститься, закончить. Чтобы получить последнее письмо от своей создательницы. Лия взяла конверт. Бумага была плотной, дорогой, с водяными знаками. На лицевой стороне ни марки, ни адреса. Только надпись, выведенная острым, каллиграфическим почерком. Тем самым, который она видела в дневниках Веры Гордеевой. Тем самым, который принадлежал Алисе.

«Для №4. Последняя партитура.»

Почерк не дрожал. Буквы стояли ровно, четко, с тем же холодным изяществом, с каким Алиса делала разрезы, писала рецепты и отдавала приказы. Она знала, что пишет и для кого пишет. Знала, что это будет прочитано после ее смерти. Может быть, поэтому в этих словах не было страха. Только констатация. Факт. Нота в конце длинной, диссонирующей симфонии. Соколова вскрыла конверт. Край бумаги ровно поддался под пальцем – не пришлось рвать, просто потянуть. Внутри лежал лист, сложенный пополам. Тот же плотный, дорогой картон. Девушка развернула его. Одна нота. Черный, жирный кружок на нотном стане. Без такта, без размера и без ключа. Всего лишь точка на пятой линейке. Так высоко, что звук, который она обозначала, мог услышать только тот, чей слух был откалиброван L-серией. Частота, доступная только №4. Лия смотрела на ноту и не понимала. Просто звук. Чистый, одинокий, застывший на бумаге. Последняя партитура Гордеевой состояла из одной ноты. Удара, который должен был прозвучать в тишине и замереть навсегда. Лия перевернула лист. На обороте оказались строки. Координаты. Широта. Долгота. Имя. Вера. Координаты вели к квартире в спальном районе, недалеко от консерватории. К той самой, где Вера жила до знакомства с Анной. Куда Лия никогда не приходила. Куда Алиса, очевидно, приходила. Или посылала кого-то. Или просто знала – потому что «знать» было ее профессией. Послание было ясным. Гордеева знала о Вере. Знала, где она живет и, соответсвенно, как ее найти. И оставляла эти координаты как подарок. А может как бремя. Решай сама. Иди к ней. Или не иди. Выбирать тебе. Соколова смотрела на лист, а в голове было пусто. Только тишина, в которой одна нота должна была прозвучать, но девушка не знала, как извлечь этот звук тем, что осталось от Лии Соколовой и от Четыре. От существа, которое выжило, убило, уничтожило и теперь стояло в пыльной библиотеке с листом бумаги в руках, не зная, что же делать дальше. Конверт выпал из пальцев и упал на пол. Лия не подняла его. Стояла, глядя на ноту, которая когда-то должна была стать началом чего-то нового, а стала концом. Девушка сложила лист и засунула в карман худи. Не знала, зачем. На память? Как улику? Как напоминание о том, что после победы остается только пустота и координаты тех, кого ты бросил? Рояль молчал. Пыль оседала на его клавишах струнах и лакированной крышке. Инструмент, который когда-то был центром ее вселенной, теперь казался чужим, ненужным, мертвым. Как и все остальное. Лия повернулась и пошла, не оглядываясь, к выходу. Просто уходя и унося в кармане последнюю партитуру Алисы. Одну ноту. Одну координату. Одну девушку, которая, возможно, все еще ждала. Или уже нет. Таймер тикал. Комплекс готовился умереть. А Лия Соколова – жить. С выбором, который Алиса Гордеева оставила ей, как последний эксперимент, в котором Четыре сама была и наблюдателем, и объектом, и единственным возможным ответом.