Айсберг

Взгляд Винсента пронзил Питера насквозь - холодный, цепкий, как лезвие хирургического скальпеля. А улыбка, что расползлась по его лицу, была такой, от которой у Кингстауна кровь застыла в жилах. Что-то в этой улыбке было неправильное. Нечеловеческое. Слишком широкая для ситуации, слишком довольная для человека, который только что стоял над трупом своего товарища. Глория повернула голову, и её глаза тоже наткнулись на этот странный взгляд и жуткую ухмылку Уитмена. Её плечи напряглись, пальцы инстинктивно сжались в кулаки - реакция, оставшаяся с полицейской академии, когда тело реагирует быстрее, чем разум успевает осмыслить опасность. Прошло всего несколько секунд - или целая вечность, кто теперь разберет? И, Винсент, стоявший у входной двери, резко развернулся и выбежал на улицу. Каблуки туфлей громко застучали по деревянному крыльцу, потом по гравию, и звук быстро затих. - Чёрт!  -  Глория дёрнулась, готовая рвануть следом, но тяжелая рука Питера опустилась на её плечо и остановила. - Стой. Это ловушка.  -  Питер нахмурился, произнося следующую фразу тише.  -  Хотел, чтобы мы побежали за ним.. - Что? Какая ещё к чёрту ловушка?!  -  Она с силой сбросила чужую ладонь и метнулась к двери, распахнула её, вглядываясь в сумерки. Пусто. Ни фигуры, ни тени, только ветер гоняет по земле сухие листья.  -  Винсент!  -  крикнула она в темноту, но ответом была только тишина. Она сделала неуверенный шаг назад, потом второй, всё ещё смотря на улицу, будто надеялась, что он материализуется из воздуха. Потом развернулась спиной к выходу и начала медленно, осторожно двигаться в сторону Питера. Взгляд её метался - от тела Дэниела к окну, от окна к лестнице, от лестницы к лицу Кингстауна. Она не знала, что делать. Бежать за этим странным, пугающим человеком или остаться, заняться делом, сосредоточиться на том, что реально и осязаемо - на мёртвом теле друга и на письме, которое всё ещё сжимала в пальцах. И тут дверь сзади неё с грохотом захлопнулась. Глория вздрогнула всем телом, резко обернулась. Дверь была закрыта. Она не видела, чтобы кто-то её толкал - ветер, наверное. Или сквозняк. Или... Что-то ещё. Она нахмурилась, в груди шевельнулось неприятное, липкое чувство - то, которое всегда приходило перед бедой. Но она не стала акцентировать на этом внимание. Не сейчас. Сейчас главное - Дэниел. Его смерть. Она была уверена, что это не самоубийство, слишком много нестыковок, слишком много деталей не сходились в одну картину. - Питер,  -  её голос был ровным, но внутри всё клокотало, как вода в перегретом котле.  -  Ты говорил про послание, зашифрованное во временном скачке на часах. Что ты думаешь? Она посмотрела ему в глаза и увидела, что тот всё ещё не отводит взгляда от двери. Смотрит туда, где только что стоял Винсент, где только что была ухмылка, от которой мороз шёл по коже. Питер медленно, очень медленно, будто очнувшись от глубокого сна, перевёл взгляд на Глорию. - Час и пять минут..  -  Начал он, и голос его был неестественно спокойным.  -  Маленькая стрелка сделала один скачок. Большая стрелка - тоже. Послание зашифровано наверняка в виде азбуки Морзе. Маленькая стрелка - точка. Большая - тире. Получается... точка-тире. А это...  -  Он замолчал, и последние слова прозвучали едва слышно, почти шёпотом.  -  Буква «А». - Подожди, то есть...   -  Глория не договорила. Она осеклась. Все вдруг остановились. Работа, разговоры, движения - всё замерло в один миг, будто кто-то нажал на паузу. Потому что запах. Сначала едва уловимый, почти невесомый - дым. А потом всё отчётливее, гуще, навязчивее. Кто-то поднял голову к потолку, кто-то оглянулся в поисках источника. Дым просачивался сверху, с чердака, с крыши.  - Пожар!  -  Крикнул кто-то, и это слово разорвало тишину, как пуля разрывает барабанную перепонку. За считанные секунды дым заполонил половину помещения. Он был чёрным, густым, едким, с примесью горелой древесины и чего-то химического - керосин, поняла Глория. Кто-то полил чердак керосином. Стало трудно дышать. Воздух превратился в липкую, горячую массу, которая обжигала горло, резала глаза, заставляла кашлять так, что рёбра трещали. Вокруг уже ничего не было видно - только серая, клубящаяся тьма, в которой исчезали очертания стен, мебели, людей. Хоть выколи глаз. А потом в этой тьме появился свет. Яркий. Оранжевый. Живой.. Огонь охватил пол второго этажа, и пламя лизало потолок, пожирало деревянные балки с жадностью голодного зверя. Треск и шипение смешивались с криками. Началась паника. Десять человек. Десять полицейских, которые видели смерть не раз и не два, которые держали в руках оружие и смотрели в глаза убийцам.. Сейчас они были просто людьми. Людьми в клетке из огня. Кто-то бросился к выходу, кто-то к окну, кто-то метался по комнате, не зная, куда бежать. Голоса сливались в один сплошной, нечеловеческий вопль - смесь страха, отчаяния и надежды, которая умирала быстрее, чем воздух в их лёгких. Глория рванула к двери. Она нашла ручку на ощупь, дыша через раз, чувствуя, как дым жжёт лёгкие изнутри. Дёрнула - заперто. Ещё раз, сильнее, с отчаянием, с молитвой, которой она не произносила вслух. Ничего. Она толкнула дверь плечом, всем телом - та даже не шелохнулась. - Сюда!  -  Крикнул чей-то голос откуда-то справа.  -  Окно! Но окно было маленьким, узким, и люди уже дрались за него, толкались, лезли друг на друга, как крысы в тонущем корабле. Двое протиснулись наружу. И тут же, прозвучало два выстрела, а дальше - глухой крик, после чего вновь тишина. Глория поняла, что убийца находится снаружи, не давая выйти из пламенной клетки живым. Глория хотела бежать, но ноги не слушались. Газ уже начал давать помутнение сознания, мысли путались, мир перед глазами расплывался, как акварель под дождём. Взрыв. Что-то рвануло наверху, и весь второй этаж обрушился вниз с чудовищным грохотом. Горящие балки, куски штукатурки, обломки мебели - всё это рухнуло на головы людей, похоронив их под собой. Крик - один, долгий, пронзительный, потом другой, потом сразу несколько, и они оборвались так же внезапно, как и начались. Питер схватил Глорию за руку, пригнул её к полу, прикрывая своим телом. Горячая пыль оседала на одежду, на волосы, забивалась в нос, в рот. В глазах жгло так, что хотелось вырвать их. - Вставай!  -  Заорал он, перекрывая гул огня.  -  Вставай, или мы сгорим! Она поднялась, шатаясь. Мир качался, как палуба корабля в шторм. Люди горели заживо. Глория видела это своими глазами, и уже никогда в жизни не сможет забыть. Один из её коллег, молодой парень по имени Мартин, весь в огне, катался по полу, пытаясь сбить пламя, и кричал так, что слёзы сами по себе наворачивались. Рядом лежала женщина - она не кричала, она уже не могла, она просто лежала и смотрела в потолок пустыми, остекленевшими глазами, а её юбка тлела и плавилась, прилипая к обожжённым ногам. Кто-то пытался потушить огонь пиджаком. Кто-то уже не пытался ничего - лежал неподвижно, сражённый угарным газом или тяжестью обрушившейся балки. Питер увидел свет. Сквозь дым, сквозь мглу, сквозь адское марево - там, где была задняя стена дома, пробивался тусклый, бледный луч. Уличный фонарь. Выход. - Туда!  -  Закричал он, хватая Глорию за локоть.  -  Бежим! Они побежали. Ноги скользили по чему-то мокрому - крови, воде из лопнувших труб, неважно. Важно было двигаться, дышать, не падать, не останавливаться, не смотреть по сторонам, потому что если посмотреть, то можно остановиться навсегда. Сзади снова рухнул потолок. Глория почувствовала удар - горячий, тяжёлый, сбивающий с ног. Что-то накрыло её, придавило к полу. Боль пришла не сразу, сначала был шок, онемение, вакуум в голове, а потом уже огонь разлился по ногам, по спине, обжёг лицо. - Питер...  -  Выдохнула она, и голос её был слабым, детским, испуганным.  -   Питер, помоги... Он обернулся. Увидел её - погребённую под горящими обломками, с лицом, искажённым болью, с глазами, полными слёз. Кингстаун бросился к ней, схватился за тяжёлую балку, пытаясь поднять, отодвинуть, сбросить. - Держись! Я сейчас!  -  Он рвал мышцы, рвал связки, но проклятое дерево не двигалось. Глория под ним задыхалась, дёргалась, и каждое её движение причиняло ей ещё большую боль. - Беги..  -  прошептала она. - Я не оставлю тебя! - Беги, Питер!  -  Голос стал твёрже, хотя слёзы текли по щекам, оставляя в копоти светлые дорожки.  -  Беги, прошу тебя! Исполни мою последнюю волю.. Он смотрел на неё секунду - бесконечную, как вечность. В его глазах было всё. Он как будто увидел Ад наяву. А потом он побежал. Он бежал через огонь, через дым, через обломки, чувствуя, как пламя касается его лица, рук, спины. Кожа трескалась, волосы горели, но он бежал. Бежал к свету. Бежал к жизни. Сзади слышался треск, чьи-то крики, но он уже не разбирал слов, только шум, только звон в ушах, только стук собственного сердца, которое отказывалось останавливаться. Окно. Он вылетел через него, разбив раму плечом, и упал на мокрую от росы траву. Стекло впилось в кожу, но он не чувствовал - адреналин убил боль. Он лежал, кашлял, задыхался, вдыхал кислород как бешеный, огромными, жадными глотками, и чувствовал, как лёгкие горят, как горло сведено судорогой, как перед глазами плывут чёрные круги. Позади горел дом. Огонь уже охватил всё - крышу, стены, окна. Пламя вырывалось наружу, тянулось к небу, как и души людей, что уже никогда не выйдут из горящего кошмара. Питер смотрел на огонь и не мог отвести взгляд. Трава зашуршала под чьими-то шагами. - Вот это встреча, мистер Кингстаун,  -  раздался голос, мягкий, почти ласковый, и от этой ласки у Питера волосы встали дыбом.  Следователь медленно поднял голову. Перед ним стоял Аластор. С лёгкой, почти мечтательной улыбкой на губах. В руке - пистолет, направленный прямо на него. Что-то внутри Питера ударило так больно, так яростно, что аж зубы затрещали. Не страх. Не отчаяние. Ярость.. Чистая, животная ярость, перед которой меркло всё. И боль от ожогов,и усталость, и даже осознание собственной смерти. Он рванулся вперёд. С неимоверной силой, с ненавистью, копившейся годами, он схватил Аластора за ноги и дёрнул на себя. Харфелт не ожидал - потерял равновесие, взмахнул руками и рухнул на землю, больно ударившись затылком. Пистолет вылетел из пальцев и откатился в сторону, поблёскивая в свете пожара. - Ах! Блять!  -  Аластор скривился, потирая голову, и его взгляд метнулся к оружию. Питер тоже смотрел на пистолет. Он уже тянулся к нему, пальцы скребли по земле, до рукоятки оставалось всего ничего - сантиметр, два... И Аластор усмехнулся. Такой короткой, быстрой усмешкой, подобно лису, который заманил охотника в капкан и теперь наблюдает, как тот бьётся в силках. Что-то было не так. Питер понял это в тот же миг, но было уже поздно. Аластор, спотыкаясь, поднялся на ноги и бросился прочь - к лесу, к деревьям, к темноте. Он бежал, прихрамывая, цепляясь за ветки, оставляя за собой кровавые следы. - Стоять!  -  Заорал Кингстаун. Он поднял пистолет. Пальцы сжали рукоятку. Металл был горячим, обжигал ладонь, но он не отпустил. Плевать на боль. Плевать на ожоги. Плевать на всё. Ненависть, обида, несправедливость - всё это заставило его дух подняться, ноги -  бежать, а руки  - целиться. Он побежал за Аластором. Лес встретил их темнотой. Деревья смыкались над головами, ветки хлестали по лицу, корни путались под ногами. Питер бежал, не разбирая дороги, ориентируясь только на тень, что мелькала между стволами. - Стой, сука! Выстрел. Пуля просвистела где-то рядом, сбила кору с дерева в сантиметре от головы Ала. Тот не остановился. Даже не замедлился. Бежал дальше, петляя между деревьями, как заяц, как загнанный зверь, который знает, что если остановится, умрёт. Выстрел. Ещё один. Почти попал, Аластор дёрнулся, рука инстинктивно взметнулась к плечу, но крови не было, значит, только зацепило, только царапнуло. Питер бежал за ним сквозь гущу, не сбавляя темпа. Лёгкие горели, обожжённая кожа саднила, кровь из рассечённой брови заливала глаз, но он видел. Видел эту чёртову тень, этого ублюдка, этого монстра, который погубил людям прошлое, настоящее и будущее. - Я тебя достану, чего бы мне это не стоило! Их догонялки продлились ещё минут 10. И вдруг, Аластор упал. Споткнулся о корень или ноги подкосились, мало важно. Он рухнул на землю, перекатился на спину и замер, тяжело дыша, глядя на небо, которое сквозь кроны деревьев казалось чёрным, как смоль. Питер настиг его в три шага. Он навис сверху, направил пистолет прямо в лицо, и рука его дрожала - от усталости, от гнева, от того, что наконец, наконец-то этот момент настал. Аластор поднял руки, прикрывая лицо, и в его глазах появился страх. Настоящий? Или наигранный? Питер не мог разобрать. - Не стреляй! Прошу!  -  Голос Ала был жалким, умоляющим, совсем не похожим на того самоуверенного радиоведущего, который раз за разом выходил сухим из воды.  -  Не стреляй!  -  Он замолчал на секунду, две и потом добавил.  -  Ты ведь не хочешь уходить с пустыми руками, не так ли? Палец Питера замер на курке. Он смотрел на разбитое лицо, в крови, с мольбой в глазах - и не мог нажать. Не потому, что жалел. Не потому, что боялся. А потому, что хотел знать. Хотел услышать правду. Прямо сейчас, прежде чем этот ублюдок отправится в Ад. - Зачем?  -  Голос Питера был низким, хриплым, почти нечеловеческим. Он отвёл ногу и со всей силы ударил Аластора в лицо. Голова Харфелта мотнулась в сторону, из носа хлынула кровь - густая, тёмная, смешанная с грязью и потом. Губа разорвалась, обнажив зубы, покрытые алой пеленой. - Зачем!? Зачем ты убиваешь невинных людей!?  -  новый удар, туда же, в ту же точку, с той же силой.  -  За что?! Аластор выплюнул сгусток крови на землю и усмехнулся. Усмехнулся с разбитым лицом, с текущей из носа кровью, с пистолетом, направленным ему в голову. Усмехнулся, как сумасшедший, или как человек, который видит то, что скрыто от других. - Зачем?  -  Переспросил он, и голос его был спокойным, почти философским.  -  Зачем люди убивают куриц, коров, свиней, а?  -  Он помолчал, и улыбка его стала шире, обнажая окровавленные зубы.  -  Всё потому, что, лишь благодаря чужой смерти мы способны продлевать себе жизнь. Мы такой же кусок плоти и мяса. Ничем не отличаемся от животных. Конкуренция, нахлебничество, квартиранство - всё одно и то же. Люди в попытках спасти свою шкуру готовы сожрать друг друга, лишь бы не подохнуть. И тогда ты понимаешь,  -  он поднял глаза на Питера.  -  Либо ты сильнейший, либо ты никто. Улыбка стала почти безумной. Кровавые зубы блестели в тусклом свете, пробивающемся сквозь листву. Питер замер. Всё его тело дрожало от холода, от боли, от шока. Глаза были мокрыми, то ли от дыма, то ли от слёз, то ли от того, что внутри что-то сломалось. Ожоги на лице пульсировали, кожа отслаивалась, но он не чувствовал этого. Он чувствовал только ненависть. Кингстаун пригнулся. Одной рукой схватил Аластора за волосы, дёрнул голову вверх, заставляя смотреть прямо в глаза. Кровь текла по лицу Харфелта - из носа, из губы, из рассечённой брови, но улыбка не спадала. Вторая рука сжимала пистолет, дуло которого теперь упиралось в шею Ала. - Как ты можешь на всё это смотреть и улыбаться?  -  Питер говорил сквозь зубы, сжатые так сильно, что они скрипели.  -  Как?.. Семь лет... Ты семь лет убивал стольких, сколько в одном Аду не сосчитаешь... Постоянно выходил сухим из воды... Как? Аластор смотрел на него снизу вверх, с высоты своего унижения, с высоты своей боли - и улыбался. - Лучше ты себя спроси,  -  сказал он тихо.  -  Как ты мог не найти убийцу за семь лет? Я ведь даже и не старался прятаться, как видишь. Работал со СМИ, постоянно в газетах и на слуху.  -  Он сделал паузу, давая словам впитаться, как яд впитывается в кровь.  -  Так скажи мне, как так вышло? Может, дело всё-таки в тебе? Именно из-за твоей глупости и невнимательности - погибли сотни. Питер замер. Глаза его застыли - остекленевшие, пустые, как у мёртвой рыбы. Слова ударили в самое сердце, туда, где жило его профессиональное самолюбие, его гордость, его вера в то, что он хороший полицейский. Но рука с пистолетом только сильнее сжалась, и дуло уже считало пульс на шее Ала. - Твои последние слова, Аластор Харфелт,  -  Питер нажал на курок, но не до конца, только взвёл его. Щелчок прозвучал как приговор.  -  Я наконец закрою твоё дело, раз и навсегда. Аластор сглотнул. Его кадык дёрнулся, коснувшись холодного металла. - А что бы ты сказал, Питер?  -  Спросил он, и в голосе не было страха. Только любопытство, спокойствие человека, который давно смирился со своей смертью. - Помни, у кого сейчас дуло в руках,  -  процедил Кингстаун, и его голубые глаза потемнели, стали почти чёрными. Половина лица обгорела, кожа висела лохмотьями, и в этом свете, в свете пожара, в свете ненависти, он выглядел по-настоящему пугающе. Мститель. Ангел смерти с человеческим лицом. Аластор улыбнулся. - Обернись.  -  Прошептал он. Питер понял всё раньше, чем повернул голову. Он вспомнил. Вспомнил, что здесь они не одни. Вспомнил фигуру, которая выбежала из дома. Вспомнил улыбку, от которой стыла кровь. Вспомнил, что Винсент Уитмен грёбаный притворщик. Кингстаун резко развернулся, вскидывая пистолет. Он успел только мельком увидеть тень - высокую, широкоплечую, стоящую в нескольких метрах от него, с ружьём в руках. Винсент. Его лицо было спокойным, даже слишком спокойным для человека, который только что сжёг жизни людей дотла. Питер выстрелил, даже не целясь. Просто нажал на курок. Будь, что будет. Винсент выстрелил тоже. Два выстрела слились в один - хлопок, эхо, тишина. Оба тела рухнули на землю одновременно, как куклы, у которых обрезали нитки. Аластор поднялся. Он встал, потянулся, разминая затекшую шею, и шагнул к Питеру. Кингстаун лежал на спине, глядя в небо, и дышал тяжело, прерывисто, каждое движение причиняло боль. Пуля попала в грудь, чуть ниже ключицы. Кровь хлестала, заливала рубашку, растекалась по земле тёмной, почти чёрной лужей. Аластор нагнулся, поднял пистолет из ослабевших пальцев, проверил барабан - три патрона осталось. Питер смотрел на него - и в глазах его была не боль, не страх, а какое-то странное, почти детское удивление. Как будто он до последнего не верил, что всё закончится именно так. Добро ведь всегда побеждает зло.. Разве нет?  - Я выиграл,  -  сказал Аластор, и его смех разнёсся по лесу, громкий, истеричный, безумный. Смех человека, который только что обыграл смерть в очередной раз.  -  Я снова выиграл! Неужели ты думал, что всё это не было спланировано ещё с самого начала? Ты меня всегда недооценивал..  -  Ал скривился.  -  Вот поэтому ты и был всегда на шаг позади меня. Питер молчал. Только немые слёзы потекли по его обожжённому лицу. - Я продлю твои мучения, если ты не против,  -  сказал Ал, и три выстрела один за другим разорвали тишину. Пули вошли в тело - туда, где не было жизненно важных органов. В плечо. В бедро. В живот. Каждое попадание причиняло боль, причём дикую, невыносимую, но самое страшное было понимать, что ты ещё жив. Умирать медленно, минута за минутой, секунда за секундой, чувствуя, как жизнь вытекает вместе с кровью, как темнеет в глазах, как тело становится чужим, ненужным, ненужным... - Наслаждайся,  -  Проговорил Аластор и повернулся к Винсенту. Медленные шаги. Трава шуршит под ногами. Винсент лежит на спине, и дышит тяжело, прерывисто. Его рубашка пропиталась кровью - пуля прошла под самое сердце, не задев, но оставив глубокую, болезненную рану. Он смотрит на Аластора мутным, затухающим взглядом - и слёзы текут по его щекам беззвучно, как глубокие реки печали, которым нет конца и края. - Ты сказал...  -   Голос Винсента был хриплый, слабый, почти невидимый.  -  Твой пистолет был... не заряжен... - Да.  -  Аластор сел на корточки рядом, заглянул в глаза.  - Я соврал. Специально. Я себя тоже под смерть подставил, он ведь мог и впрямь выстрелить, но, благо, мой план в точности сработал.  -  Он усмехнулся, покачал головой.  -  Знаешь, как постановка в театре, где всё идёт по твоему сценарию. Точь-в-точь. Винсент смотрел на него и не узнавал. Точнее, розовые очки наконец слетели с его глаз: - Как ты посмел?  -  Прошептал Винсент, и голос его дрожал от осознания, что вся его любовь была ложью, весь его путь - ошибкой, вся жизнь - театральной постановкой, где он был лишь марионеткой. Аластор замолчал. Долго смотрел куда-то в сторону, на деревья, на небо, на огонь, что всё ещё горел где-то там, за лесом. Потом перевёл взгляд на Винсента.  - Знаешь, что я понял?  -  Сказал он тихо.  -  Это я тогда убил её. Родную маму, что была мне дороже всего, которая любила меня по-настоящему. Она подарила мне всё.. Жизнь..  -  Последнее слово сорвалось в шепот.  -  А теперь что? Гниёт в могиле уже который год. Как я посмел, а, Винсент? До сих пор веришь, что я не посмею убить тебя? Винсент не мог дышать. Не от раны - от слов. Они душили его, как удавка, как петля, как та самая сделка, которую он когда-то заключил с дьяволом в человеческом обличье. - Я манипулировал тобой,  -  продолжал Аластор, и голос его был ровным, холодным, как ледяной айсберг.  -  Игрался как с вещью, что была полезна. И ты повёлся... Убивал ради меня, жертвовал ради меня, лгал ради меня и жил...  -  Он сделал паузу, и в этой паузе была показана целая вечность.  -  Ты правда думал, что у нас что-то получится?   -  Он замолчал.  -  Какой же ты жалкий.. А теперь, мой милый, пожинай плоды, что сам же и взрастил. Он поднял пистолет журналиста. - Прощай, Винсент. Три выстрела. Тело Винсента дёрнулось - раз, другой, третий - и замерло. Глаза остались открытыми, смотрят куда-то в небо, сквозь листву, сквозь дым, сквозь туман, который медленно спускался на землю, укутывая лес в серый, холодный саван. Туман закрывал его тень. С каждым шагом он становился всё бледнее, всё расплывчатее, всё нереальнее, пока не исчез совсем, растворившись в серой, бесконечной мгле. Лес затих. Только дождь, сначала мелкий, редкий, потом всё гуще, всё сильнее - начал капать с неба. Капли падали на землю, на листья, на тела, на ещё тёплую кровь, смешиваясь с ней, разбавляя её, унося куда-то вниз, в почву, в вечную темноту. Винсент смотрел в небо. Он не мог пошевелиться. Не мог закричать. Не мог даже закрыть глаза, хотя слёзы застилали их, делая мир размытым, нереальным. Физическая боль была где-то далеко. Она существовала, он знал это, но не чувствовал. Тело онемело, отключилось, отказалось служить. Осталась только голова - и в ней мысли, которые путались, сталкивались, разбивались друг о друга, как волны о скалы. «Он соврал..Всё было ложью…С самого начала.. Каждое слово.. Каждый взгляд.. Каждое прикосновение..» Он вспомнил тот вечер на кухне, когда Ал впервые взял его за руку. Вспомнил бал, интимную сцену в кабинке туалета, поцелуи, обещания. Вспомнил сделку - «Ты будешь убивать для меня, а я приму хотя бы дюйм твоей любви». «А я принял..» -  подумал Винсент.  -  «А я принял всё. Каждый дюйм. Каждый сантиметр. Каждый миллиметр твоей проклятой любви, которая оказалась просто спектаклем». Он хотел закричать. Но не мог. Только бесконечные слёзы текли по щекам, смешиваясь с дождём, и нельзя было понять, где вода, а где соль, где небо плачет, а где плачет он. «Я убивал для тебя..Я жертвовал для тебя..Я лгал для тебя..Я жил для тебя.. А ты... ты просто использовал меня». Глаза закрывались. Веки тяжелели, как свинцовые. Он боролся - секунду, две, три, но силы уходили вместе с кровью, вместе с жизнью, вместе с надеждой. «Я не хочу умирать». Мысль пришла откуда-то из глубины инстинкт, что заставляет цепляться за жизнь даже тогда, когда жить незачем. «Но и жить, зная, что вся моя любовь была ложью...»  -  Он судорожно вздохнул, и в груди что-то заныло  -  «я тоже не хочу». Дождь усиливался. Холодные струи били по лицу, смывали кровь, смывали грязь, смывали всё - но не могли смыть правду. Правду, которая лежала на нём тяжелее любого камня, тяжелее любого обломка, тяжелее самой смерти. «Аластор...» Имя застряло в горле. Он не мог его произнести и не мог забыть. Оно было в нём, в каждой клетке, в каждой капле крови, в каждом воспоминании, которые теперь жгли не хуже огня. Он терял рассудок. Сознание мерцало, как лампада на ветру, то разгоралось, то гасло, погружая его в темноту, из которой не было возврата. В этой темноте были лица - Дэниел с открытыми глазами, Глория под обломками, Питер, лежащий в луже собственной крови, и те, другие - незнакомые, безликие, но от этого не менее страшные. Он закрыл глаза. И тьма поглотила его. *** Аластор шёл. Шёл через лес, который вдруг стал чужим - деревья тянули к нему чёрные, обугленные ветви, кусты цеплялись за одежду, корни норовили подставить подножку. Лес, который он знал с детства, по которому бегал мальчишкой, прятался от взрослых, - теперь будто отвернулся от него. Отворачивался каждый ствол, каждая травинка, каждый камень. Сама земля, казалось, хотела вытолкнуть его прочь. Он чувствовал, как капли дождя падают на лицо, на плечи, на руки. Холодные, мелкие, бесконечные. Как само небо плачет по тем, кто остался лежать в мокрой листве, по тем, кто сгорел заживо, по тем, кого он убил своими руками. По всем. И по нему тоже, наверное. Только вот он не знал, заслуживает ли слёз. Дождь стекал по щекам, смешивался с кровью, с грязью, с тем, что осталось от его лица, разбитого, израненного, с выбитым дыханием и ноющей, пульсирующей болью. Не понимал - это капли воды или горькие слёзы?  Всё внутри дрожало. Не от холода, хотя мокрая одежда липла к телу, противная, как смерть. Не от слабости,  хотя ноги подкашивались, а в груди что-то хрипело, булькало, отказывалось работать как надо. Дрожь была другой, она была изнутри, оттуда, где раньше жили эмоции, чувства, то, что делало его человеком. Теперь там была пустота. И эта пустота дрожала от осознания, от правды, которую он наконец-то, наконец-то произнёс вслух. «Это я тогда убил её». Слова крутились в голове, как заезженная пластинка, как та самая передача, которую он вёл каждый вечер, только теперь это была не музыка и не новости, а внутренний голос, который он семь лет затыкал, заливал виски, забивал чужими смертями. «Родную маму». Улыбка всё ещё тлела на его лице. Он не мог её снять. Защитная маска, которая когда-то помогала ему выживать, теперь превратилась в кандалы, в намордник, в настоящее проклятие. Аластор вытер лицо рукавом - раз, другой, третий. Кровь не смывалась, только размазывалась, делая его похожим на клоуна. На клоуна, что смеётся, когда зрители плачут. Лес кончился. Он вышел на опушку и увидел дом. Точнее то, что от него осталось. Под обломками были видны кровавые  обугленные трупы. Тело Глории лежало почти на самом видном месте, придавленное тяжелыми балками. Всё, по чему её можно было узнать это лишь серьги, что не расплавились. Аластор смотрел на это и внутри, в той пустоте, что дрожала и ныла, вдруг зародилось что-то острое. Не горе - горе было бы слишком простым, слишком человеческим. И не раскаяние - раскаяние предполагает, что он готов измениться. Что-то другое. Похожее на то, когда смотришь в зеркало и не узнаёшь себя. Когда видишь чужого - и понимаешь, что этот чужой  и есть ты. И всегда им был. Он вытащил пистолет. Пальцы дрожали. Металл был скользким от дождя и крови. Он приставил дуло к сердцу. Закрыл глаза. Сквозь слёзы. Да, это были слёзы, он больше не мог врать себе, что это дождь. Нажал на курок. Щелчок. Пусто. Он открыл глаза. Широко, безумно, с каким-то, почти глупым удивлением. Посмотрел на пистолет, перевернул его, проверил барабан. Пусто. Ни одного патрона. - ...Блять. Он выронил оружие, судорожно полез в карман за вторым. Пальцы не слушались, дрожали. Наконец нащупал рукоятку, вытащил, приставил к виску. Нажал. Щелчок. Пусто. - Блять!  - Теперь это был уже крик - сорванный, хриплый, полный такой отчаянной, беспомощной ярости, какой он не чувствовал никогда. Никогда. Он размахнулся и швырнул пистолет на землю. Аластор схватился за голову, сжал волосы, потянул так, что заболела кожа. Грудная клетка вдруг стала подниматься всё прерывистей и чаще, дышать было трудно, воздух застревал в горле, не попадал в лёгкие, превращался в ледяные иглы, которые кололи изнутри. «Почему? Почему я не могу умереть даже тогда, когда хочу?» Ответа не было. Только дождь. *** Аластор весь мокрый, дрожащий, с разбитым лицом и пустыми глазами, подошёл к дверям своего дома. Дома, в котором они жили - он и Винсент. Раньше жили. Ключ дрожал в руке. Он вставил его в замочную скважину с третьей попытки, повернул, толкнул дверь. Тишина. Тишина встретила его, не та, что бывает по ночам, когда все спят и только часы тикают. Другая. Мёртвая. Что бывает только в тех местах, где жизнь когда-то была, а теперь её нет и никогда уже не будет. Он закрыл дверь за собой. Щелчок замка прозвучал как приговор. В прихожей висело пальто Винсента - тёмное, строгое. Аластор смотрел на него и не мог отвести взгляд. Рядом лежали перчатки Винсента, все в крови. Аластор смотрел на них и чувствовал, как что-то сжимается в груди. Он остался один. Совсем один. В пустом доме, в пустом городе, в пустой жизни, которую сам же и разрушил. Он прошёл на кухню. Стол был накрыт на двоих. Это было утром. Две тарелки, две кружки, сахарница, кофейник. Хлеб в хлебнице. Масло на блюдце. К горлу подступил ком. Аластор сел за стол, даже не сняв перчаток, даже не сняв пальто. Руки сами собой сложились перед ним, как в молитве, но молиться он не умел. Да и не перед кем было. Боги, если они и существовали, то уже давно отвернулись от него. «Я манипулировал тобой». Слова эхом отдавались в пустой кухне, в пустом доме, в пустой голове. «Игрался как с вещью». Он закрыл лицо руками. И зарыдал. Плечи дрожали. Всхлипы вырывались из груди, грубые, надрывные, как у ребёнка. И он не мог остановиться. Не мог взять себя в руки. Не мог приказать себе успокоиться, потому что тот голос, который всегда командовал, приказывал, требовал, молчал. Его не было. И в этой тишине, в этой мёртвой, холодной, бесконечной тишине - Аластор Харфелт, радиоведущий, серийный убийца, монстр в человеческом обличье, плакал на пустой кухне, уткнувшись в сложенные руки, и чувствовал, как мир рушится вокруг него. Не в первый раз, но уже в последний.  «Почему я не могу умереть?» На этот раз ответа не было. И не будет. Он поднял голову. Посмотрел на своё отражение в тёмном окне - бледное, разбитое, с опухшими глазами и кровавыми разводами на лице. И в этом отражении он снова увидел её, женщину с ножом в груди. Она смотрела на него без гнева, без осуждения, с той же бесконечной, всепрощающей печалью. И на этот раз он не отвернулся. Он смотрел на неё - и смотрел. Смотрел до тех пор, пока она не исчезла, растаяла в утреннем свете, который начинал пробиваться сквозь мокрые стёкла. - Потом всё расскажу..  -   Прошептал он её слова, те, которые она сказала ему в церкви.  -  Ты ведь тоже мне тогда соврала. Знала, что я пойму раньше, чем ты вновь явишься ко мне. *** Кровавая рука скользнула по дверной ручке, пачкая всё в алых пятнах. Пальцы еле дотянулись. - Район Аптаун... Лес... Дом...  -   Голос в чужой рации шипел, трещал, прерывался, но слова всё же пробивались сквозь помехи. Потом снова шипение, стук, и снова ничего. Молчание. Мертвая, холодная тишина, в которой утопали голоса тех, кто уже не мог говорить. - Приём, кто это? Приём!.. - Послышался ответ. Тело упало, так и не сказав последние слова. Только дождь стучал по листьям, по земле, по камням, по лицам, и смывал, смывал, смывал всё, что осталось от той ночи, когда айсберг наконец перевернулся, показывая свою тёмную, холодную, смертоносную изнанку.