Айсберг

В полицейском участке Нового Орлеана даже стены, казалось, пропитались табаком и отчаянием. Питер Кингстаун сидел за своим столом уже восемнадцатый час подряд. Его пиджак висел на спинке стула, галстук ослаблен, рукава рубашки закатаны до локтей. Перед ним горы папок, фотографий, показаний. Стены кабинета увешаны картами и схемами, красные нити тянутся от одного имени к другому, пересекаются, обрываются, сходятся в одной точке. Часы на стене показывали половину четвертого утра. За окном было темно, только редкие фонари разгоняли тьму желтыми пятнами. - Твою мать,  -  пробормотал Питер, потирая глаза.  -  Ты где-то здесь, ублюдок. Я чую тебя. Он взял фотографию Аластора, та самая, где он стоит у входа в радиостудию, улыбается в камеру, поправляет очки. Красивый, уверенный, наглый. - Харфелт,  -  прошептал Питер, вглядываясь в лицо на снимке.  -  Я знаю, что это ты. Я просто не могу этого доказать. Пока не могу. Он откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Перед внутренним взором проносились лица жертв, те, кого он видел своими глазами, и те, о ком только читал в протоколах. Семь лет. Семь лет, и каждый раз убийца ускользал, оставляя за собой кровавый след и горький привкус поражения. - Умный, сука,  -  сказал он пустоте кабинета.  -  Очень умный.. Но ведь у каждого умника есть слабое место. Он снова открыл глаза и посмотрел на доску, где булавками были отмечены все жертвы за последние два месяца. Карло Луккезе. Уилл Харрис. Френсис Луккезе. Все они так или иначе пересекались с Аластором. Все они были связаны. - Слишком много совпадений,  -  сказал Питер, вставая и подходя к доске.  -   Совпадения это математика для бедных. А в реальной жизни совпадений не бывает. Он снял булавку с именем Уилла Харриса, повертел ее в пальцах. - Парень был уверен, что убийца ты. До последнего был уверен. А потом...  -   Питер усмехнулся, горько и устало.  -  А потом ты его переиграл, как щенка. Подставил. Сделал безумцем в глазах всех. Он воткнул булавку обратно и отошел к окну. В стекле отразилось его лицо - изможденное, с глубокими тенями под глазами, с морщинами, которые появились всего за несколько месяцев. - Один неверный шаг, Харфелт. Один. Снаружи послышался шум - первые птицы, первые фургоны, первые шаги прохожих. Новый Орлеан просыпался, не зная, что где-то в этом городе живет монстр в человеческом обличье. Питер вернулся к столу, налил себе холодного кофе из кружки, выпил залпом, горько, кисло, но бодрит. - Ладно,  -  сказал он, открывая новую папку.  -  Давай, Кингстаун. Еще один круг. Еще одна ночь. Ты же не сдохнешь, пока не поймаешь этого ублюдка. Он проработал так до утра. Как и каждую ночь в последнюю неделю. *** Рассвет застал Новый Орлеан в серой дымке, похожей на дым от дешевых сигарет. Аластор не спал. Он лежал на диване, уставившись в потолок, и слушал, как за стеной посапывает Винсент. Где-то на кухне капал кран - мерно, монотонно, как секундная стрелка, отсчитывающая его время. «Два дня.» кап «Две недели.» кап «Два месяца.»  кап «Два года.» Он усмехнулся собственной мысли. Какая уже к черту разница? Он всегда жил так, будто завтра не наступит. Просто раньше он в это верил, а теперь знал. Аластор поднялся, стараясь не скрипеть половицами. Ребра все еще ныли, но уже не так, как раньше. Трость осталась у дивана - сегодня он решил обойтись без нее. - Пусть нога и болит,  -   прошептал он.  -  Но боль напоминает, что ты еще жив. Одевался он в темноте, наощупь. Белая рубашка, красный жилет - его повседневная униформа. В зеркале в прихожей отразился бледный, осунувшийся человек с темными кругами под глазами. Как всегда. Аластор посмотрел на свое отражение и подумал: «Когда ты стал так похож на призрака?» Или он всегда таким был? Просто раньше лучше прятался. Выходя из дома, он на минуту задержался на крыльце. Воздух был влажным, тяжелым, пахло жасмином и рекой. Где-то вдалеке кричал петух надрывно, безнадежно, будто пытался разбудить мертвых. - Боже, какой же ты громкий,  -   поморщился Ал.  -  За версту слышно.. Он вздохнул и зашагал к церкви. Он не обернулся. А зря. *** Винсент проснулся от того, что солнце било прямо в глаза. Он сел на кровати, моргая спросонья, и первым делом посмотрел на дверь. Тишина. В доме было слишком тихо. - Аластор?  -  позвал он, хотя уже знал ответ. Никто не ответил.  Винсент выбрался из постели, натянул брюки и прошел на кухню. Кофеварка стояла на плите холодная. На столе пустая кружка с засохшими коричневыми разводами на дне. Ал ушел примерно час назад. - Ну конечно,  -  буркнул он, потирая лицо.  -  Даже записки не оставил. Хотя чего я ожидал? Он и в прошлый раз не оставил. Он хотел разозлиться, но злость не пришла. Вместо нее пришла усталость, такая тяжелая и липкая, как рисовая каша без сахара. Он уже привык, что Аластор исчезает, когда ему вздумается. Привык, что тот никогда не объясняет, куда идет и зачем. Привык ждать. И ненавидел себя за эту привычку. - Ты ведешь себя как тряпка, Уитмен,  -   сказал он своему отражению в окне.  -   Как старая, застиранная тряпка, которую выбросить жалко, и пользоваться противно. Винсент заварил кофе, выпил его стоя, обжигаясь, и пошел бриться. В зеркале ванной отразился мужчина с сединой на висках, вроде не такой уж и старый, а выглядит на все сорок. Шрам на левом глазу казался сегодня особенно глубоким. Винсент провел по нему пальцем и подумал. - Шрамы никогда не заживают по-настоящему,  -  сказал он вслух.  -  Они просто становятся частью тебя. Как этот чертов радиоведущий. Как эта проклятая любовь, от которой хочется то ли молиться, то ли стреляться. Он оделся в свой привычный строгий костюм, поправил галстук и вышел на улицу. Машина завелась с пол-оборота, хоть что-то в этой жизни работает как надо. - Сегодня будет тяжелый день,  -  сказал он, выруливая на дорогу.  -  Я это чувствую нутром. И задницей в том числе. *** В кабинете, где обычно собиралась их маленькая команда, было душно. Питер сидел за своим столом, склонившись над какими-то бумагами, и даже не поднял головы, когда Винсент вошел. Под глазами у него были темные круги - он явно не спал всю ночь. Дэниел стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на улицу с видом человека, который видит что-то, невидимое другим. - Доброе утро,  -  сказал Винсент, стараясь, чтобы голос звучал обычно. - Ага,  -  буркнул Питер, не отрываясь от бумаг.  -  Какое оно к черту доброе. Дэниел кивнул, даже не обернувшись. Сегодня он был еще более замкнутым, чем обычно. Винсент заметил, как его пальцы нервно теребят край пиджака  - жест, который он видел уже много раз. Дэниел всегда так делал, когда был на взводе. «Что с тобой?  -  подумал Винсент.  -  «Тоже не спал? Тоже думал о том, насколько дерьмово устроена эта жизнь?» Он сел на свое место и огляделся. - А где Глория? Питер наконец поднял голову. Его тяжелый, оценивающий взгляд скользнул по лицу Винсента, задержался на секунду дольше, чем следовало, и вернулся к бумагам. - В командировке,  -  голос Кингстауна был сухим, как прошлогодняя листва.  -   Поручение от начальства. Ее не будет несколько дней. - Какое поручение?  -  спросил Винсент, чувствуя, как внутри разрастается холодный ком тревоги. Такой же, как перед первым его убийством. Колючий и противный. Питер раздраженно усмехнулся, не скрывая пренебрежения: - Тебя это не касается, Уитмен. Ты здесь журналист, а не детектив. Сиди и пиши свои статейки. А мы сами разберемся, как ловить убийц. Или хотя бы попробуем, если этот ублюдок не уйдет в подполье до второго пришествия. Винсент промолчал. Он знал, что спорить бесполезно. Но внутри уже запульсировала тревога, напоминающую зубную боль, которую терпишь, терпишь, а потом идешь к врачу, и он говорит: «Ай-яй-яй, запустили». «Командировка значит..»  -  Размышлял он.  -  «Какая, к черту, командировка? Мы работаем над одним делом. Дэниел, походу тоже только сейчас об этом узнал. Что-то здесь явно не так». Он не закончил мысль, потому что уже знал ответ. Глория не в командировке. Глория где-то там, где Аластор. Глория следит. Глория это западня, которая вот-вот захлопнется. И будет больно. Винсент сжал зубы и заставил себя улыбнуться. Дежурно, профессионально, как улыбаются люди, которым нечего скрывать. Или те, у кого за душой трупы людей. «Держись, Уитмен.»  -   сказал он себе.  -   «Ты актер. Ты всегда был актером. Просто раньше ты играл роль хорошего парня. А теперь... Ну, теперь ты вроде как злодей. Ах, какая же дешевая драма.» *** Аластор шел медленно, припадая на левую ногу, но стараясь держать спину прямой. Улицы просыпались медленно - торговцы открывали ставни, дворники сметали вчерашнюю грязь, бродячие собаки грелись на солнце. Жизнь шла своим чередом, несмотря на то, что в городе творилось черт знает что. - Эй, красавчик!  -  крикнула ему какая-то женщина с балкона, опираясь на перила.  -  Кофе будешь? - Уже пил!  -  Крикнул в ответ Ал, даже не повернув головы. - А зря! Мой кофе лучший в городе! - В следующий раз, мисс! Она рассмеялась и скрылась в глубине комнаты. Ал покачал головой. Вот так вот - люди улыбаются, флиртуют, живут своей жизнью, не подозревая, что мимо них идет человек, который держит в руках нити чужих смертей. «А может, это и к лучшему.»  -   подумал он.  -   «Если бы вы знали, то вы бы шарахались от меня, как от чумного. А так - хоть кофе предложат». И вдруг он почувствовал это. Взгляд. Тяжелый, пристальный, направленный точно между лопаток. Аластор замедлил шаг, прислушиваясь к своим инстинктам, которые никогда его не подводили. «Кто-то следит за мной.»  -   понял он.  -   «Профессионально так следит. Не как любитель». Он резко обернулся. Никого. Пустая улица, залитая утренним солнцем. Старуха с корзиной яблок у забора. Мальчишка, гоняющий железный обруч. Кошка, умывающаяся на крыльце. Вроде ничего подозрительного. - Показалось,  -  сказал он вслух, но сам себе не поверил. Он сделал еще несколько шагов и обернулся снова. Тот же результат - пустота, тишина и покой. И все же что-то было не так. Воздух стал плотнее. Тени длиннее. И запах, едва уловимый запах женских духов. Что-то цветочное, нежное. Такой не мог принадлежать случайной прохожей. - Играем в прятки, значит?  -  прошептал Ал.  -  Что ж, я всегда любил эту игру. Только вот, находил всегда я. Он больше не оборачивался. Не потому, что поверил в свою ошибку, а потому, что понял: тот, кто следит, слишком хорош. А профессионалов выдают не их действия, а моменты, когда они не действуют. - Ладно,  -  сказал он себе.  -  Пусть следит. Все равно я иду в церковь. Церковь Святого Людовика встретила его прохладой и запахом ладана. Аластор толкнул тяжелую дверь и шагнул внутрь, и в тот же миг мир за его спиной исчез. Растворился. Перестал существовать. Остались только каменные своды, витражи и тишина, которая звенела в ушах громче любого колокола. - Ну и местечко,  -  прошептал он.  -  Как в гробу, только красивее. Сегодня здесь было людно. Люди стояли у икон, сидели на скамьях, шептали молитвы. Свет падал сверху, окрашенный в синий, красный, золотой, и в этом свете головы прихожан казались окруженными нимбами. Аластор замер. Сердце пропустило удар. - Что за...  -  прошептал он, вглядываясь в сияющие головы.  -  Нимбы? Он протер глаза, но картинка не исчезала. Каждый человек в этом зале - старуха в черном платке, мужчина в потертом пальто, молодая девушка со свечой в руке - все они были окружены мягким, золотистым свечением. Словно святые. Словно ангелы. «А ты?»  -   спросил он себя.  -  «У тебя есть нимб?» Он не знал. И боялся посмотреть. Хор запел. Голоса поднялись к сводам - высокие, чистые, пронзительные. Они обволакивали, проникали сквозь кожу, сквозь ребра, сквозь ту черную дыру, что жила в его груди. И в этой музыке появился шепот. Сначала тихий, едва различимый. Потом громче. Настойчивее. «Это был ты».  -  Шептали они. Аластор вздрогнул и оглянулся. Люди молились, не поднимая голов. Их губы шевелились, но Аластор слышал не слова молитв. Он слышал только одно предложение, которое повторялось многоголосым хором: «Это был ты. Это был ты. Это был ты». Шепот становился громче. Голоса множились, наслаивались друг на друга, превращаясь в какофонию. Кто-то плакал. Кто-то кричал. Кто-то смеялся - безумно, истерично. «Это был ты. Это был ты. Ты убил. Ты убил. Ты убил». Аластор закрыл уши, но шепот проникал сквозь пальцы, сквозь кожу, сквозь кости. Он был внутри. Он всегда был внутри. Просто раньше он его не слышал. Он закрыл глаза. И мир рухнул. Вокруг была чернота. Не та, которая бывает ночью, когда глаза привыкают к темноте, а та, которая давит, душит, забирается под кожу. Абсолютная. Бесконечная. Живая. Аластор стоял на коленях. Он не помнил, когда упал. И вдруг - звук. Скрежет. Как будто кто-то точил нож о камень. Медленно, методично, с наслаждением. - Кто здесь?  -  крикнул Ал. Голос его прозвучал глухо, словно он кричал в подушку. Никто не ответил. Вспышка. Перед глазами лицо. Размытое, искаженное, с провалами вместо глаз. Оно смотрело на него, и из его рта текла кровь. Аластор отшатнулся. Лицо исчезло. Вспышка. Рука. Чья-то рука, сжимающая нож. Нож входит в тело - в чье, непонятно. Хлюпающий звук. Кровь брызжет на кафель. Вспышка. Труп. Расчлененный. Части тела разложены в ряд, аккуратно, почти с любовью. Аластор узнал этот почерк. Это его почерк. Вспышка. Лицо ребенка. Маленького мальчика с каштановыми волосами и карими глазами. Мальчик смотрит прямо на него. В его руке нож. Весь в крови. Мальчишка улыбается. - Узнаешь себя?  -  шепчет кто-то на ухо. Голос знакомый, но он не может вспомнить, чей. Аластор хочет закричать, но не может. Вспышка.  Вспышка.  Вспышка. Картинки мелькали, как кадры старой кинопленки. Каждая страшнее предыдущей. Каждая - его рук дело. Его прошлое. Его грехи, которые он похоронил так глубоко, что забыл, где могила. А потом - тишина. Картинки исчезли. Осталась только тьма. И в этой тьме - она. Женщина с ножом в груди. Она стояла в трех шагах от него, и ее платье было белым, белоснежным, как первый снег, который он видел однажды, когда ездил в другой штат. Но на груди расплывалось красное пятно, и нож блестел в тусклом свете, которого не было, но который почему-то был. Она смотрела на него. Только смотрела. Не говорила ни слова. Ее губы шевелились, но звука не было. Она пыталась что-то сказать жестами, движениями. Протянула руку, сжала пальцы в кулак, потом разжала. Показала на него, потом на себя. Покачала головой. Аластор смотрел, не в силах пошевелиться. Он не понимал. Ничего не понимал. - Что?  -  прохрипел он.  -  Что ты пытаешься сказать? Она повторила жест. Сначала на него. Потом на свою грудь, туда, где торчал нож. Улыбнулась - грустно, тепло, бесконечно устало. И вдруг до него дошло. Аластор дернулся, как от удара. - Ты думаешь это сделал я!?  -  закричал он.  -  Это не!.. Ах, что ты пытаешься мне сказать!?  Она снова покачала головой. Медленно, печально. И поднесла палец к губам - жест, который он знал с детства.  Она начала таять. Растворяться в темноте, как утренний туман. - Нет, постой!  -  Ал рванулся к ней, но ноги не слушались.  -  Скажи мне! Скажи, что произошло! Кто ты! Она уже почти исчезла. Остались только глаза - карие, теплые, с золотом внутри. Те самые, которые он видел каждое утро, когда смотрел в зеркало. И в последний миг, перед тем как исчезнуть окончательно, она прошептала - беззвучно, но он почему-то расслышал каждое слово: «Мне пора. Потом все расскажу.» А потом - пустота. Аластор открыл глаза. Он стоял посреди церкви, опираясь на колонну, и тяжело дышал. Пение хора разрывало барабанные перепонки, запах ладана душил, свет витражей резал глаза. Люди с нимбами над головами смотрели на него или ему только казалось? - Сын мой, с тобой все в порядке?  -  спросил старик в черной рясе. Священник, смотрел на него с тревогой. - Да,  -  выдавил Ал.  -  Да, всё... Всё хорошо. Просто закружилась голова. Спасибо. Он отстранился от колонны, шатаясь, дошел до скамьи и рухнул на деревянное сиденье. Руки тряслись. По лицу тек холодный пот. - Черт,  -  прошептал он.  -  Что это было? Что, черт возьми, это было? Он сидел так несколько минут. Может, час. Может, вечность. Он не знал. А потом встал и пошел к выходу. Ноги не слушались, но он заставлял их двигаться. Он должен был идти. Должен был вернуться домой. Он просто шел, не имея права даже думать о чём-либо другом. *** В заднем ряду, у самой стены, всё это время сидела женщина в сером платье и шляпке с вуалью. Глория Кастри. Она была здесь уже час, с тех самых пор, как Аластор вышел из дома. Она следила за каждым его шагом, каждым вздохом, каждым движением. И теперь она смотрела, как этот бледный, худощавый человек, шатаясь, идет к выходу, и сжимала карандаш так сильно, что грифель треснул. «Что с тобой происходит, Аластор?»  -  думала она, даже не пытаясь больше писать.  -  «Ты - убийца. Потрошитель. Монстр в человеческом обличье. Так почему ты здесь? Почему ты смотришь на крест так, будто молишься? Почему у тебя такой вид, будто ты увидел дьявола? Или... Бога?» Она не знала ответа. И это разрывало ее изнутри. Она проводила его взглядом до самых дверей, а потом, когда он вышел, тихо сказала в пустоту: - Кто ты блять такой? И кто мы в этой истории.. Охотники или жертвы? Никто не ответил. *** Винсент вышел из участка ровно в шесть. Солнце клонилось к закату. Он увидел Дэниела у выхода, тот поправлял шляпу и закуривал сигарету. - Хей, Дэниел!  -  окликнул Винсент, изображая на лице смущение.  -  Слушай, тут такое дело... У меня бензин кончился, а до заправки топать и топать. Не подбросишь до дома? Дэниел посмотрел на него. Каменное лицо, пустой взгляд. - Ладно. Садись. Они подошли к машине. Дэниел сел за руль, завел мотор. Винсент устроился на заднем сиденье. - Удобно тут у тебя,  -  сказал Винсент.  -   Видно, что дорогая машина. - Ага,  -  ответил Дэниел, выруливая со стоянки. И в этот момент холодное дуло пистолета уперлось ему в затылок. - Не дергайся,  -  голос журналиста изменился. Стал жестким, металлическим.  -  Не кричи. Руки на руль. И езжай к себе домой. Медленно и аккуратно. Дэниел замер. Его руки на руле побелели. Он промолчал. Они ехали молча. Тишина в машине была плотной, как туман. Дэниел не задавал вопросов. Не пытался бежать. Просто вел машину, поворачивая там, где нужно. Винсент смотрел в зеркало заднего вида на его глаза. В них не было страха. У дома Дэниел заглушил мотор. - Выходи. Медленно,  -  приказал Винсент. Они вышли. Бастер достал ключи, открыл дверь. Прихожая, гостиная - все аккуратное, чистое, пахнет деревом и старыми книгами. - Садись на диван,  -  сказал Уитмен.   Дэниел сел. Сложил руки на коленях. Взгляд спокойный. Винсент закрыл дверь на задвижку, подошел к столу, бросил на колени Дэниелу блокнот и ручку. - Пиши,  - сказал он.  -  Предсмертное письмо. Дэниел взял ручку. Пальцы дрожали. Но лицо оставалось каменным. - Зачем?  -  спросил Дэниел, не поднимая головы. Он замолчал на пару секунд, ожидая ответа, который в дальнейшем так и не прозвучал.  -  Винсент. Я и так знаю, что умру. Ты меня уже не отпустишь, это и дураку ясно. Да и не вырваться мне. Думаю, я имею право хотя бы знать. Ты так не считаешь? Винсент сжал челюсти. - Пиши письмо, Дэниел. Не усложняй. - А если я откажусь?  -  Дэниел усмехнулся. Криво. Горько.  -  Что ты сделаешь? Убьешь меня? Я и так труп. Просто еще не знаю, во сколько сегодняшний спектакль закончится. - Пиши,  -  повторил Винсент.  -  Твоя мать заслужила знать, что ты ушел сам. А не то, что кто-то помог тебе. Дэниел посмотрел на него. Долго. Внимательно. - Кто есть из родных?  -  спросил он. - Только мать,  -  ответил Дэниел, отводя взгляд. И начал писать. Ручка скрипела по бумаге.  -  Старая уже. Сердце плохое.. Он замолчал. Пальцы дрожали. Глаза наполнились слезами - беззвучными, глухими, которые он даже не пытался вытирать. Винсент смотрел на него. Лицо стальное. Голос холодный. - А Глория?  -  спросил он. Дэниел замер на секунду. Чернила оставили неряшливое пятно. - Я всегда знал, что ты ее любил,  -  Вымолвил Винсент. Слезы потекли сильнее. Дэниел вытер глаза тыльной стороной ладони. Стал дышать ровнее. - И буду любить,  -  тихо сказал он.  -  Не успел сказать. А теперь... Что уж поделать. Видимо, такова моя судьба. Он криво улыбнулся. Закончил письмо. - Всё? - Да. Винсент шагнул ближе. Голос стал жестче. - Что ты хочешь знать? У тебя есть три вопроса. Любые. Я отвечу честно. После этого мы попрощаемся раз и навсегда. Согласен? Он повременил пару секунд, собираясь с мыслями. - Согласен.  -  Дэниел принял более расслабленную позу, дабы хоть как-то сгладить свое состояние. - Это был Аластор?  -  В голосе чувствовалась неимоверная усталость.  -  Все эти годы. Все эти смерти. Семь лет.. Это был он? - Да,  -  ответил Винсент.  -  Вы всегда были близки, но всегда этого было недостаточно. Ал постоянно был на шаг впереди. Всегда. Дэниел кивнул. Его пальцы коснулись часов. Он поправил ремешок часов на руке и незаметным движением, почти машинальным. Перевел стрелки на час и 5 минут вперед. - Аластор..  -  сказал он тихо.  -  Но как? Дэниел поднял глаза. - Это уже второй вопрос. Отвечать? - Да. Только я немного перефразирую. Журналист поднял вопросительно бровь, и внимательно навострил уши. - Хах..  -  усмехнулся он.  -  Мне уже нечего терять, так ведь? Так что, скажу как есть. Он посмотрел Винсенту прямо в глаза. - Ты ведь и есть его собачка, да?  -  голос Дэниела стал насмешливым, почти плюющим.  -  Его верная, драная псина. Привязанный за шею к его руке, как цепной пес. Аластору хватит слово сказать - и ты уже бежишь к нему сломя голову, язык на плечо, хвост трубой. Винсент побелел. Потом покраснел. - Заткнись!  -  Прокричал он, хоть голос и дрожал. - Что, правда глаза режет?  -  Дэниел не остановился.  -  Он говорит «ко мне» - ты прибегаешь. «Сидеть» - садишься. «Фас» - рвешь глотки на его глазах, как послушный пёс. Каково это, Уитмен? Быть чьим-то животным? Чувствовать запах своего хозяина в каждом вдохе? Что-то оборвалось в голове у Винсента. Он шагнул вперед и резким движением сунул дуло пистолета в рот Дэниела. - Решил осмелеть, а?  -  Прошипел Винсент от ярости. Глаза налились кровью.  -  Ну конечно, терять-то нечего. Блядский умник. Он надавил сильнее. Дэниел не сопротивлялся. - Да, только сука я его партнер,  -   Каждое слово было громким, как гроза средь бело дня.  -  Не псина. Запомни это, если сможешь. Он щелкнул курком. Звук был резким, как удар хлыста. Дэниел смотрел на него в ответ и рот уже сводил в судорогах. Винсент чуть ослабил нажим. Достаточно, чтобы Дэниел мог вымолвить слово. Или два. - Последний вопрос,  -  сказал Винсент.  -  Задавай. Дэниел сглотнул. Дуло все еще касалось его нёба. Глаза сами по себе намокли, невольно. - Она...  -   Прошептал он. Голос сорвался.  -  Она меня любила? Винсент посмотрел в его глаза. В них не было страха смерти. Была только надежда. Последняя, жалкая, отчаянная надежда человека, который всю жизнь ждал и так и не дождался. Винсент молчал. Секунду. Две. Три. Потом его лицо дрогнуло. Стальная маска треснула. - Да.. -  Ответил он. Тихо. Почему-то шепотом. В последний раз. Дэниел закрыл глаза, легко улыбаясь. Винсент нажал на курок. Выстрел прозвучал глухо - глушитель сделал свое дело. Дэниел дернулся один раз. Всего один. И обмяк, сползая на диван. Голова упала на подушку. Глаза остались открытыми. В них застыло странное, почти детское удивление и спокойствие. Будто он наконец получил ответ, которого ждал всю жизнь. Будто бы этого было достаточно для счастья. Винсент стоял над ним и смотрел. Внутри было пусто. Ни облегчения. Ни раскаяния. Ни гнева. Воздух был спертым, густым, как перед грозой, но здесь грозы не было, уже лишь только тишина. Тяжелая, давящая тишина, которую нарушало лишь его собственное дыхание, казавшееся слишком громким. Он смотрел на него, лежащего на диване. Лицо, еще недавно, казалось, живое, теперь было маской, лишенной всякого выражения, только бледная, какая-то восковая. Открытый рот застыл в немом крике или, наоборот, в последнем, тихом выдохе. Глаза были приоткрыты, смотрят куда-то в потолок, но не видят ничего. В них была пустота, отражающая, как ни странно, только это мгновение, этот момент, когда жизнь оборвалась. Он положил пистолет в руку Дэниела, сжал его пальцы вокруг рукоятки, чувствуя через перчатки мертвый холод. Уитмен не читал письмо. Он свернул его и положил на столик. На улице было темно. Он закурил и это ощущалось, как первый глоток свежего воздуха. В доме ещё горел свет, но душа уже погасла. *** Аластор стоял у плиты, когда Винсент вошел. На плите закипала вода в медном турке, пахло кофе - густым, терпким, с нотками цикория и корицы. Ал умел варить кофе. Он вообще много чего умел, кроме разве что любить по-настоящему. - Сделай мне тоже,  -  сказал Винсент, снимая пальто и вешая его на крючок у двери. Голос его был пустым. Пересохший колодец. - Как все прошло?  -  спросил Ал, не оборачиваясь. Он смотрел на кофе, на пузырьки, которые поднимались со дна турки. На что угодно, только не на Винсента. Винсент подошел сзади. Обхватил его талию руками, прижался грудью к спине, уткнулся носом в каштановые волосы, вдохнул запах - кофе, ладан, сигареты. - Отойди,  -  сказал Ал, пытаясь отстраниться.  - Я устал. И кофе убежит. Винсент сжал пальцы сильнее. Сильнее, чем следовало. Сильнее, чем позволяли приличия. - Ты даже не представляешь, насколько я устал.  -  Жестко прошептал он в затылок Харфелта. Голос дрожал, хотя он не хотел этого показывать.  -  Я снова убил человека, Аластор. Хорошего человека, который ни в чем не был виноват. Он..  -  Уитмен сжимал больнее пальцы, пока его не перебили. - Он был полицейским,  -  возразил Ал, и голос его был холодным. Слишком холодным.  -  Значит был против нас. Грубо говоря, нам уже наступают на пятки, одна осечка, и мы будем висеть на фонаре, как тряпичные куклы. - Ты не знаешь этого,  -  сказал Винсент.  -  Ты не можешь знать наверняка. - Знаю,  -  Аластор наконец повернулся. Насильно, выворачиваясь из рук Винсента. Его лицо было бледным, а в глазах не наигранная тревога. Винсент ведь до сих пор не знает..  -  Я всегда знаю, чем кончится история, а время не резиновое. Винсент смотрел на него и чувствовал пустоту. Не ту, которая приходит после убийства, к ней он уже почти привык. Другую. Странную, неправильную, злую. Будто он обнимал не человека, а тень. Будто Аластор был здесь и не здесь одновременно. Будто он разговаривал с живым духом. - Иди в душ,  -  выдохнул ведущий, отворачиваясь к плите. Турка закипела, кофе полез через край, зашипел на конфорке.  -  Я сделаю кофе. Винсент хотел поцеловать его. Хотел почувствовать тепло, вкус, хоть что-то, что напомнило бы ему, что он живой. Что они оба живые вопреки всему. Что есть еще смысл во всем этом безумии. Но что-то остановило его. Что-то в глазах Аластора в тот момент, когда тот повернулся. Пустота, которая отражала его собственную пустоту. И было их двое с пустотой внутри, и это, наверное, называлось любовью. Он отпустил его и пошел в душ. Вода была холодной. Он специально сделал ее такой. Чтобы вскрикнуть. Чтобы почувствовать боль. Чтобы вспомнить. А Аластор стоял у плиты и смотрел на кипящий кофе. В голове крутилось всё. «Я его вижу.. И в то же время не вижу. Винсент..»  -  Аластор моргнул, и такое чувство за секунду упал на дно темных вод, где вечная мерзлота.  - «Его лицо, его походка, голос - все эти записи в моей памяти, которые раньше включались сами, как старая мелодия, но теперь всё молчит.. Как будто кто‑то выдернул штепсель, и устройство, которое было мной, погасло..» - Он должен уйти. *** Тело Дэниела Бастера нашли во вторник вечером. Он сидел на своем диване, в своей гостиной. Питер Кингстаун стоял у двери, скрестив руки на груди, и смотрел на труп своего коллеги с выражением, которое трудно было прочитать. Гнев? Горечь? Подозрение? Или просто усталость человека, который слишком много видел смертей, чтобы удивляться каждой новой? Глория сидела на корточках у журнального столика и держала в руках письмо. Она прочитала его уже три раза, но пальцы все еще дрожали. Слезы катились по щекам - по одной, по две, по три, как горошины из прохудившегося мешка. Она не вытирала их. Зачем? Все равно новые придут. - Глория,  -  тихо сказал Питер.  -  Может стоит выйти? - Нет,  -  перебила она, не поднимая головы.  -  Я в порядке, Питер. Я в полном порядке. Она не была в порядке. Она вообще никогда больше не будет в порядке. И это знание, холодное и точное как выстрел, было единственным, что она вынесла из этой комнаты. Она поднялась на дрожащих коленях - они тряслись, как студень, как листья на ветру, как ее сердце, которое колотилось где-то в горле. Глория посмотрела на труп. На Дэниела. На его каменное лицо, которое даже в смерти оставалось каменным. Она рыдала так сильно, что целый водопад мог с ней сравниться. Но рыдания были беззвучными - как у Дэниела были беззвучными слезы. Может, они были созданы друг для друга. Может, она поняла это слишком поздно. Она хотела коснуться его руки. Последний раз. На прощание. Чтобы запомнить тепло, хотя тепла уже не было, был только холод, который бывает у тех, кто ушел. И вдруг заметила. Часы. - Что?..  -  Она посмотрела на настенные часы и сверила время.  -  Не может..  -  Глория закрыла рот рукой и тише договорила.  -  Быть.. Питер почти сразу обратил внимание на внезапное удивление Глории. Он подошел и тоже взглянул на часы, после чего сразу все понял. - Время спешит на час и 5 минут. Это скрытое послание.. Его убили..  -  Питер сглотнул и повернул голову вбок. Среди толпы людей, он видел лишь один взгляд. Взгляд голубых глаз. Винсент смотрел на него сквозь людей. Всё шло, как в замедленной съемке. Кто-то прошел мимо, и за мгновение у Винсента выросла ухмылка, не напоминающая человеческую.