Intensive Care

      — Ай, больно, — поморщился Чейз, пролезая через маленькое окно в заброшенный особняк.       — Осторожнее. Ты уже внутри? — уточнил собеседник по телефону.       — Да. Но здесь ужасно грязно, — пожаловался он, прижимая телефон к уху. — Моя одежда вся в пыли.       Хаус фыркнул:       — Так жаль. Надеюсь, теперь ты от неё избавишься.       Хаус в очередной раз издевался над гардеробом Чейза. Хаус ненавидел его чувство стиля и ежедневно находил повод напомнить об этом. Чейз в ответ начал специально надевать несочетающуюся одежду — лишь бы позлить Хауса и вывести из себя.       Шла третья неделя работы Чейза под началом доктора Грегори Хауса в отделении медицинской диагностики Принстон-Плейнсборо. Он вёл уже своего третьего пациента и впервые набрался смелости отстаивать свою теорию против Хауса.       У пациента наблюдались головная боль, головокружение, свистящее дыхание, одышка, тошнота и общая слабость. Лабораторные анализы показали острый панкреатит и неврологические повреждения. Чейз считал, что это отравление пестицидами, и единственный способ убедить Хауса начать соответствующее лечение — доказать это. Поэтому впервые в своей практике он пошёл на нарушение закона.       Пока что взлом с проникновением — не самое странное, что Хаус заставлял его делать, но точно самое нервное. Работать на Хауса было… мягко говоря, необычно, и Чейз уже начал задумываться, на что именно согласился, подписывая контракт. В мединституте точно не учили, как проникать в чужие дома. И пусть дом стоял в отдаленной местности, Чейз всё равно боялся, что вот-вот ворвётся полиция и арестует его.       Заброшенная ферма пациента находилась в глуши, окружённая деревянным забором и железной дорогой. Двор напоминал свалку: там громоздились старые бутылки, сломанная стиралка, несколько покрышек и прочий хлам. Внутри было ещё хуже. Пробираясь сквозь завалы газет, неисправной бытовой техники и прочего мусора, Чейз убедился, что на первом этаже ничего полезного нет. Он нашёл потайной люк в потолке, спустил лестницу и поднялся на пыльный чердак.       Всё ещё держа телефон у уха, он оглядел комнату: лишь маленькое, покрытое паутиной окошко пропускало тусклый свет. В углу, у стены, под брезентом лежал большой прямоугольный мешок. Судя по слою грязи на покрытии, тот был там уже не первый год.       Чейз стянул брезент, подняв облако пыли, и с трудом сдержал чих.       — Кажется, я что-то нашёл, — шмыгнул он носом, моргая от слёз. — Здесь лежит опрокинутый мешок с пестицидами, часть высыпалась наружу. Он стоит прямо у вентиляционной решётки.       — Ты можешь разглядеть состав?       Чейз протянул руку в перчатке, чтобы смахнуть пыль и лучше рассмотреть этикетку, одновременно морщась от зуда в носу:       — Органофосфаты и карбаматы. Объясняют все симптомы.       — Ты самоубийца или просто идиот?       Чейз нахмурился:       — Что? Почему ты…       — Я слышу, как ты шмыгаешь носом. Ты что, дышишь воздухом с этой дрянью? Где твоя маска?       Лёгкая волна стыда окатила Чейза:       — Ой. Забыл её надеть. Извини.       — Если ты продолжишь это вдыхать, тебе придётся извиняться гораздо дольше. Это нейротоксины. Вали оттуда немедленно.       — Ладно. Возьму образец и выйду.       — К чёрту образец. Прикрой рот и убирайся.       Чейз приподнял футболку, приложив её ко рту и носу, но всё же зачерпнул ложкой немного порошка и поместил его в пластиковый пакет для образцов, запечатав. Он старался не дышать вплоть до того момента, пока не спустился по лестнице и не вышел на улицу.       — Ты уже вышел? — спросил Хаус через минуту.       — Да, я на улице.       — Отлично. Возвращайся прямо сейчас, — приказал Хаус и добавил после паузы: — Кстати, почему ты ойкнул, когда только залез в дом?       — Поцарапал руку о торчащий гвоздь, — признался Чейз.       — Кровь была?       — Немного.       Хаус вздохнул:       — Ладно. Как приедешь — оформим тебя в стационар. Останешься на ночь, проверим, не отравился ли, и сделаем укол от столбняка.       — Не надо в стационар, — возразил Чейз. — Я только пыль с брезента вдохнул. К тому же это средство продаётся в «Home Depot»! Уверен, пациент заболел просто из-за длительного воздействия токсинов.       — Как же не повезло ему. Но я не хочу сейчас искать нового сотрудника только потому, что выбранный оказался слишком тупым, чтобы избегать острых предметов и токсинов.       — Ладно, — пробурчал Чейз, снимая перчатки и открывая дверь машины.       Усевшись за руль, он взглянул на себя в зеркало заднего вида: лицо в грязи, в волосах паутина, нос весь в соплях из-за пыли. Он осмотрел руку: на запястье виднелась лёгкая розовая царапина с капельками крови, а рукав куртки был порван.       — Чейз?       — А?       — Идея с пестицидами была неплохой.       На измазанном лице Чейза появилась улыбка:       — Спасибо.       — Всё. Не принимай близко к сердцу — ты всё равно идиот. В следующий раз, когда пойдешь искать яд — надевай маску, иначе уволю. А теперь шевелись. — Хаус бросил трубку.       По дороге обратно Чейз размышлял: несмотря на всю странность и очевидную опасность, принять эту работу, возможно, лучшее решение в его жизни. А Хаус… ну, по крайней мере, босс интересный. Чейз чувствовал, что начинает его уважать.

***

      С тех пор как Хаус занял пост главы диагностического отдела PPTH, на пальцах одной руки можно было пересчитать случаи, когда он приходил на работу раньше времени. Это был вопрос принципа: не завышать ожидания Кадди; да и вообще он не жаворонок. Но прошлой ночью он несколько раз просыпался от тревожных снов и больше не мог уснуть. За час до начала смены он уже был в больнице — проверить Чейза.       Отделение интенсивной терапии никогда не бывает по-настоящему тихим, но утром там всё же немного спокойнее: большинство пациентов спят, а медсёстры разговаривают вполголоса.       Пока Хаус проверял жизненные показатели у койки, Чейз почти всё время спокойно спал. Хаус принёс свой медицинский чемоданчик и начал мерить всё вручную, не доверяя мониторам. Данные приборов хороши для приблизительной оценки, но чтобы получить точные цифры Хаус предпочитал использовать старые проверенные методы. Например, монитор показывал температуру 40 градусов, а термометр Хауса — 40,06. Насыщение кислородом — 94 процента по монитору, 93 по ручному пульсоксиметру. Погрешности небольшие, но часто они имеют огромное значение.       Хаус включил фонарик, большим пальцем приподняв веко Чейза — зрачки были одинакового размера, световая реакция сохранена. Затем он достал тонометр, положил руку Чейза ладонью вверх, обернул манжету на бицепс и нащупал в локтевом сгибе артерию. Надул до 130 мм рт. ст. — систолическое 90, диастолическое 60. Записав 90/60 в карту, он снял манжету.       В этот момент Чейз начал просыпаться. Его глаза, мутные от жара и лекарств, нашли глаза Хауса.       — Хаус… — прошептал он. — Хаус, мне не следует здесь оставаться. Я не болен.       — Ты болен, Чейз. Спи дальше.       — Нет, я в порядке. Я ничего не вдыхал.       У Хауса всё внутри ухнуло, как на американских горках.       — О чём ты? — резко спросил он. — Чейз, отвечай! Ты ничего не вдыхал? — Он схватил Чейза за плечи так сильно, что тот вздрогнул.       — Дом пациента, — тихо, почти покорно ответил Чейз, съёжившись под напряжённым взглядом Хауса. — На чердаке.       Дом пациента… на чердаке…?       Когда Чейз в последний раз был в доме пациента? Больше месяца назад. Проанализировав его слова, Хаус внезапно осознал: Чейз говорил не о настоящем, а о прошлом.       С прошлой ночи Чейз метался между реальностью и бредом, отвечая на то, что происходило у него в голове. Его жар упрямо не поддавался ни одному из вводимых препаратов и не собирался снижаться; до органического поражения мозга ещё не дошло, но температура уже вызывала спутанность сознания и, очевидно, яркие галлюцинации.       Хаус ослабил хватку:       — Ты тогда заболел, помнишь? У тебя была рана, инфекция.       Чейс откинулся на подушку, полуприкрыв глаза:       — А…       Любопытно, подумал Хаус. Чейз видел во сне, как его впервые госпитализировали. Это был первый случай, когда Хаус смог соотнести бред Чейза во время лихорадки с реальным событием из его жизни. Он вспомнил, как тогда с досадой думал: «Что за неудачника я нанял?» — но в то же время не мог не признать: молодой врач проявил упорство, отстоял свою гипотезу и решил свой первый случай.       Он продолжил осмотр, проверив пульс — тот бился так быстро, будто под пальцами скакала перепуганная мышь. Вдруг Чейз повернулся к нему, обхватив теплыми пальцами запястье Хауса, сонно вздохнул и закрыл глаза.       Хаус замер, чувствуя неловкость, и ждал, пока дыхание Чейза не выровняется. Убедившись, что тот снова спит, он осторожно высвободил руку и отступил на шаг.       Пора было идти в офис. Хаус ещё раз взглянул на Чейза, вспоминая первые недели их совместной работы. Чейз, только что из института, горел желанием доказать, что он хороший врач. Хаус так же рьяно стремился доказать, что ему не нужны хвостики за спиной.       Кадди заставила его взять стажёров чуть ли не под дулом пистолета — Хаус категорически отказывался от этой идеи: сопливые дети, которые будут хвастаться, что умеют произнести «саркоидоз» без ошибок, ему не нужны. Но Чейз оказался забавным: тот краснел при каждом неуместном замечании и без вопросов выполнял любые безумные и незаконные поручения. Хаусу настолько понравилось его общество, что он в итоге позволил Кадди уговорить себя на ещё двух стажёров.       За эти годы он не раз видел Чейза больным, но сейчас всё казалось сюрреалистичным. Его раздражающий, но при этом любимый первый сотрудник подцепил что-то потенциально смертельное — и в подозреваемых какой-то загадочный вирус. Хаус помнил, как забил тревогу, когда все выглядело как обычная простуда, но не ожидал такого поворота.       Максимум — ожидал, что Чейз будет лечиться антибиотиками от какого-нибудь австралийского паразита или укуса заражённой тасманской сумчатой куницы. К другим вариантам он не был готов: его двадцативосьмилетний подчинённый, которого он видел каждый день и любил периодически подкалывать, может умереть или потерять самое ценное — способность думать.       В мире мало людей, на которых Хаусу не всё равно. И сейчас он смотрел на одного из них. Он выяснит правду, и Чейз полностью выздоровеет. Других вариантов нет.       Ещё раз взглянув на спящего Чейза, Хаус забрал чемоданчик и пошёл к остальной команде.

***

      Когда все собрались в конференц-зале, Хаус начал:       — Что ж, с парнем-хот-догом покончено. Жаль, я даже привык к нему. Один случай закрыт, остался второй.       Он постучал тростью по доске, указывая на написанное:       — Энцефалит.       — Боюсь, мы завели себе весьма больного вомбата. Форман, ты невролог — поделись с классом, чего нам ждать?       — Симптомы, как правило, развиваются внезапно, — спокойно пояснил Форман. — Высокая температура, головная боль, судороги, тошнота, слабость и спутанность сознания. В некоторых случаях наблюдаются амнезия, изменения личности и утрата двигательных функций.       Хаус добавил:       — У нас уже много галочек. С одной стороны, хорошо, что он больше не блюёт — но только потому, что мы перестали его кормить. Пришлось поставить назогастральный зонд.       — Лекарства пока почти не помогают, — встревоженно сказала Кэмерон, — его состояние крайне нестабильно — провести МРТ или взять у него анамнез мы не можем. Даже люмбальную пункцию не сделать.       — Тогда приоритет — стабилизация. А пока продолжим брать мазки и анализы крови. В лаборатории ещё есть образцы, при необходимости возьмём новые.       — Если боль не спадет, улучшений не будет, — предупредил Форман, вспомнив краткий эпизод, когда Чейз на мгновение пришёл в себя во время обследования: пришлось почти немедленно возвращать его в бессознательное состояние, — нужны мощные анальгетики.       — Уже даю трамадол внутривенно, — кивнул Хаус, — он гасит боль, но вызывает не такую сильную сонливость, как морфин или меперидин. Нам нужно, чтобы он мог просыпаться и отвечать на вопросы.       Хаус повернулся к доске и, правее списка симптомов, мелким почерком дописал:       — Солнечный ожог?       — Боль в горле?       — Сыпь?       — Это ещё что? — Форман удивлённо посмотрел на Хауса.       — Возможные симптомы. В прошлый раз, когда он гулял по Ла-Ла-Ленду, ему приснилась мать и упомянула эти симптомы.       — Ты хочешь, чтобы мы искали симптомы, которых у него нет, потому что умершая мать увидела их во сне? — уточнил Форман.       Хаус подумал и кивнул:       — Да, совершенно верно.       — Думаешь, сон — реакция на реальность? Авторитетная фигура, которая постоянно ошибается в диагнозе, потому что не знает, что с ним… Не напоминает ли это тебя?       Брови Кэмерон взлетели:       — Ты имеешь в виду, мама Чейза — это проекция Хауса?       Хаус осторожно кивнул:       — Круто. Всегда хотел быть горячей блондинкой. Особенно пьяной.       Кэмерон продолжила:       — Если буквально интерпретировать сон, Форман прав: у него нет ни одного из этих симптомов. Если бы был ожог — он зажил бы ещё до возвращения из поездки. Боль в горле прошла несколько дней назад, а сыпь мы проверяли буквально сегодня — медсёстры тщательно осмотрели его, ничего.       — Ладно, — уступил Хаус. — Отложим это. Но помните: подсознание — мощная штука. Возможно, оно пытается что-то нам сказать.       Кэмерон с сомнением посмотрела на Хауса:       — Когда ты в последний раз спал?       Хаус проигнорировал вопрос:       — Кто-нибудь знает, как связаться с мачехой Чейза?       Все отрицательно покачали головой.       — А зачем? — удивилась Кэмерон, — Мне казалось, они не особо близки…       — Нравятся они друг другу или нет — она знает его с детства и была с ним в последний приезд. Может знать то, чего не знаем мы.       — Ты смотрел контакты в его телефоне?       — Пытался. Телефон заблокирован паролем.       — Можно спросить пароль у него, — предложил Форман.       Хаус отмахнулся:       — Пока не будем будить. Ему нужен косметический сон. Позову Уилсона. А вы пока проведёте анализы крови: общий анализ, подсчёт лейкоцитов и скрининг на вирусы, вызывающие энцефалит.       Кэмерон и Форман отодвинули стулья, собираясь расходиться.       — Тебе бы поспать в дежурке, — посоветовал Форман на выходе.       Хаус поднял чашку с кофе:       — Не нужно. Но если понадобится вздремнуть — попрошу тебя почитать мне сказки своим убаюкивающим голосом. Я буду в реанимации. Присмотрю за ним, чтобы не развалился, пока мы ищем причину. А теперь — шевелитесь.

***

      Форман принёс в лабораторию свежие образцы; он быстро спустился вслед за Хаусом в реанимацию, чтобы взять кровь, пока тот стоял у койки Чейза. Получив пробирки, Форман быстро ушёл. Он собирался провести полный анализ крови и дифференцировку лейкоцитов, и поэтому сразу поместил образцы в автоматический гематологический анализатор.       Результаты общего анализа почти не изменились: уровень эритроцитов, гемоглобина и гематокрита оставался в пределах нормы. Единственное заметное отклонение — лейкоциты продолжали падать с каждым анализом.       Дифференцировка должна была дать больше информации — показать если не причину, то характер отклонения. Лейкоциты состоят из пяти подтипов:       Нейтрофилы устремляются к повреждённым или инфицированным тканям и уничтожают бактерии. Моноциты делают то же самое, но также восстанавливают ткани и выполняют другие иммунные функции. Эозинофилы реагируют на паразитов, участвуют в аллергии, контролируют воспаление. Базофилы наименее изученные и отвечают за гиперчувствительность.       Лимфоциты циркулируют в кровеносной и лимфатической системах и делятся на три подвида: B-клетки (вырабатывают антитела, необходимы для приобретённого, антиген-специфического иммунитета), T-клетки (распознают «своё-чужое», регулируют иммунитет, атакуют инфицированные клетки) и NK-клетки (убивают раковые и заражённые вирусами клетки).       Лейкоциты — главная защита от инфекций и двигатель здорового иммунитета. Чем ниже их количество, тем выше риск развития тяжёлых инфекций даже при контакте с патогенами, неопасными для здорового человека. У Чейза лейкоциты далеко ниже нормы — вот почему его добивают вторичные инфекции и состояние резко ухудшается.       Энцефалит — штука коварная и непредсказуемая. Форман видел пациентов, выходящих из неё без последствий, и тех, кто терял способность вспомнить своё имя или лица близких. У кого-то развивались физические нарушения — эпилепсия, афазия, резкие эмоциональные всплески или изменения поведения. Он думал, что видел всё — но никогда не видел такой боли, как у Чейза.       Одна из проблем энцефалита — огромное количество форм и причин. Форман согласен с Хаусом, что, скорее всего, виноват вирус, но вирусов, способных на такое, сотни.       Он не знал, переживёт ли Чейз. Прогноз зависит от тяжести: лёгкая форма — несколько дней, тяжёлая — недели или месяцы восстановления, если пациент вообще выживет. Предсказать нельзя — только наблюдать и корректировать терапию.       Сейчас, несмотря на мучительную головную боль, Чейз в моменты пробуждения демонстрировал полную сохранность когнитивных функций. Он проходил все возможные нейропсихологические и когнитивные тесты (их было немного, но достаточно), узнавал окружающих, говорил нормально, управлял телом. По мнению Формана, его интеллектуальные способности не пострадали. Главное — сохранить это.       Форман не знал, что Хаус делает в реанимации. Хаус не из тех, кто сидит у постели больного, даже если это его любимец. Может, просто хотел быть подальше от офиса — как иногда прятался в палатах коматозников, чтобы побыть одному. Реакция Чейза сейчас почти как у коматозных пациентов — может быть, для Хауса это способ уйти от давления. А может, и нет. Форман начал опасаться, что Хаус теряет контроль — но как это связано с болезнью Чейса, он не знал. Возможно, лучше и не знать.

***

      В другой части лаборатории Кэмерон достала из термокамеры пробирку с кровью Чейза и его номером. Планировала сделать мазок на малярию.       Она не говорила Хаусу об этом, зная, что он разозлится, ведь она собирается проверить кровь на паразита, а не на вирус. Но считала идею разумной: Чейз находился в жарком климате, мог быть укушен комаром, да и сроки совпадали.       Не все симптомы идеально ложились, но большинство — да. Малярия объясняет постоянную лихорадку и скопление жидкости в лёгких — на рентгене легко спутать с пневмонией. А церебральная малярия и энцефалит на МРТ очень похожи: отёк мозга, головная боль, ригидность затылочных мышц, рвота, судороги, жар.       Подтверждают гипотезу: лёгкая гипогликемия, озноб, мышечная слабость, утомляемость.       Против: отсутствие спленомегалии или гепатомегалии, кроме рвоты нет ЖКТ-симптомов, нет анемии и — главное — в общих анализах крови не обнаружено гемолиза эритроцитов.       Но симптомы могли только начать проявлять. После получения результатов анализа от Формана она их перепроверит.       Пока центрифуга работала, её мысли унеслись к Чейзу, который лежит один в реанимации. Она почти уверена, что когда Хаус сказал, что спустится к нему, это была шутка — максимум просто зайдет проверить. Скорее всего, он сейчас в столовой с Уилсоном, обсуждает, какой рулет лучше и почему солёные огурцы — зло.       Она пообещала себе: как только закончит мазок — пойдёт посидеть с Чейзом. У него здесь нет семьи, а все посетители — лишь медсёстры и несколько девушек с ресепшена, которые его почти не знают. Ей хотелось быть рядом с ним — как друг. Даже если он не заметит ей присутствия, ему нужен человек, которому не всё равно.

***

      Хаус слушал ровное пиканье мониторов, наблюдая, как медсёстры приходят и уходят. Каждые полчаса они измеряли Чейзу жизненно важные показатели, иногда пытались разбудить, чтобы он выпил воды или принял таблетки. Он узнавал некоторых из них — одни входили в так называемый «фан-клуб Чейса», других он знал лично, потому что (по тем или иным причинам) уже успел их разозлить.       И он не собирался прекращать раздражать окружающих людей: когда одна из медсестёр неправильно записала показатели в карту, Хаус без какого-либо стыда заявил, что лишний вес может вызывать проблемы со зрением, и посоветовал ей купить абонемент в спортзал и провериться у офтальмолога. Другая ушла чуть не плача — Хаус предложил что-нибудь сделать с хроническим запахом изо рта, если она хочет хоть когда-нибудь сходить на свидание. Когда очередная медсестра принесла таблетки и воду, Хаус выхватил стакан и протянул руку за таблетками, взглядом спрашивая, осмелится ли она возразить. Она молча отдала лекарства и вышла — всё равно Чейз его пациент.       Хаус вовсе не собирался брать на себя уход за больным — просто медсёстры постоянно ошибались и всё портили. Почти каждая, пытавшаяся напоить Чейза или дать таблетку, заставляла его поперхнуться, выплюнуть воду и закашляться — хотя этого легко было избежать. Хаусу было проще сделать всё самому и выдворить персонал из палаты.       Большинство лекарств Чейзу вводили внутривенно, кроме противовоспалительных и жаропонижающих. Ничего из жаропонижающего не работало, зато обезболивающее помогало. Трамадол внутривенно хоть и отлично снимал головную боль, но усиливал лихорадочные сны и дезориентацию: в полубреду Чейз вроде и был в сознании, но реагировал на всё медленно и неуклюже, а речь его была несвязной, будто он искал слова в густом тумане.       Ещё одна постоянная проблема — пневмония. Она была на ранней стадии: лёгкие наполнены жидкостью, дыхание затруднено, постоянный кашель и низкий уровень кислорода. Лечение затруднялось тем, что Чейза не удавалось стабилизировать надолго для ингаляций. Хаус всё пытался впихнуть в него хотя бы сироп от кашля, но большая часть проливалась мимо. Когда очередная медсестра вошла в палату, её брови взлетели вверх при виде разноцветных пятен от лекарства на больничной рубашке Чейза.       Медсёстры смотрели на Хауса странно — всем было известно, что он никогда не навещает пациентов лично. То, что он столько времени провёл у постели Чейза, поражало. На всякий случай Хаус заготовил ответ, если вдруг кто его об этом спросит:       Во-первых, Чейз был в таком состоянии, когда важно отслеживать каждый новый симптом. Но это лишь отчасти правда. Во-вторых, Чейз внешне поприятнее коматозников, у которых Хаус обычно прятался, чтобы подумать в одиночестве. В-третьих, каждый раз возвращаясь в офис, он сталкивался с суровой реальностью: они зашли в тупик и у них были только неподтвержденные теории. И главная причина (её собирался держать при себе) — он уже настолько привык к присутствию Чейза, что без него чувствовал себя некомфортно.       Хаус бесстрастно смотрел на Чейза, гадая, что у того в голове. Что бы это ни было, сейчас он явно страдал. Хаусу невольно стало его немного жалко: тот будто застрял в колесе для хомяка, набитом неконтролируемыми мыслями и воспоминаниями. А воспоминания Чейза, как Хаус давно подозревал, вряд ли несли что-то кроме боли и потерь.

***

      Это Жанетт предложила продать дом. Впервые за долгое время они с Чейзом были единодушны. Особняк пустовал, и после смерти отца стал для них обоих тяжёлой ношей. Было заключено небольшое перемирие — Чейз согласился приехать и разобраться со своей частью наследства.       Перед продажей дом надо было привести в порядок. Жанетт настояла, чтобы сначала Чейз забрал всё, что принадлежало ему или его матери, и только потом она начнёт вывозить вещи отца.       Чейз перелетел Тихий океан, взял такси в аэропорту и, измученный, добрался до дома — хотелось только упасть в кровать и проспать двое суток. Он открыл дверь своим старым ключом, который всё ещё висел в связке, оставил чемодан в грязной прихожей и, как зомби, поплёлся по лестнице в спальню.       Ему пришлось пройти через гостиную. Мебель стояла почти как прежде, но повсюду чувствовался след Жанетт: она передвинула некоторые предметы, сменила картины на стенах. Всё было таким знакомым — и в то же время таким чужим.       Длинный коридор он знал наизусть и мог пройти его даже в темноте, как в юности, когда начал тайком сбегать из дома. У начала лестницы он остановился — именно здесь однажды он нашёл мать в луже крови, настолько сильно она напилась. Ему сначала казалось, что она свернула шею. Так произошла первая из многих поездок с ней в приёмное отделение.       Его спальня располагалась в конце коридора наверху. Чтобы добраться туда, надо было пройти мимо главной спальни, где когда-то жили родители, пока из-за развода она не стала только маминой. После её смерти там начали жить отец с Жанетт, а вещи матери либо раздали, либо убрали на чердак. Тогда Чейз был в ярости, но сейчас испытывал лишь благодарность за то, что ему не пришлось разбирать вещи самому.       Кабинет отца располагался через несколько дверей. Там он проводил большую часть времени, когда находился дома — как до, так и после развода. Когда родители ещё жили вместе, отец спал в соседней гостевой, если не оставался на работе или у Жанетт.       Чейз предположил, что кабинет будет разбирать Жанетт, и был рад этому. Его самые яркие воспоминания, связанные с этой комнатой, были о том, как потерявшая терпение мать запирала его там, пока он не переставал плакать и не начинал умолять выпустить. Это была одна из немногих комнат с замком в их доме. Через время мать трезвела, открывала дверь и при виде Чейза сама начинала рыдать так, что утешать приходилось её, а не наоборот.       Добравшись до своей комнаты, он вошёл и ощутил лёгкое дежавю. Комната выглядела также, как и при его отъезде: те же обои, тот же стол со стопкой школьных работ на нём, та же куча футбольных мячей и регбийной экипировки, а из шкафа торчат грязные кроссовки. Комната не была грязной, было видно, что Эльза, домработница его отца, часто наводила в ней порядок. Но последний раз уборка производилась явно давно: когда он упал лицом в покрывало, поднялась пыль, и он чихнул.       Он долго лежал так, пока с трудом не заставил себя сесть, снять обувь и пальто. Не раздеваясь дальше, он укрылся одеялом и почти мгновенно заснул. Последнее, что он увидел перед сном, — мать в дверном проёме. Она выключила свет и оставила его спать. ***       Форман заглянул в реанимацию лишь на минуту — поговорить с Хаусом и быстро осмотреть Чейза. Он провёл дополнительные анализы в лаборатории, но энцефалит всё не получалось подтвердить. Результаты МРТ почти ничего не дали, и остался единственный способ — исследовать спинномозговую жидкость. Он хотел убедить Хауса сделать люмбальную пункцию, пока Чейз под лекарствами и не почувствует боль.       — Как он? — подошёл Форман к койке, где сидел Хаус.       — Сам посмотри, — махнул тот в сторону монитора.       Состояние Чейза было тяжёлым, что неудивительно при такой болезни. Температура не спадала, пульс был 100 ударов в минуту, дыхание ожидаемо слабое, а артериальное давление удручающе низкое — пневмония и инфекция бушевали в организме.       Внешне Чейз выглядел намного хуже обычного: щёки пылали, под глазами красовались тёмные круги, будто его избили, а губы потрескались до крови. Даже волосы растрепались.       Форман не позволил себя отвлечь этим видом:       — Думаю, нам надо ему люмбальную пункцию. Если потребуется — ввести седативное.       — Нет, вводить больше ничего не будем, если можно обойтись без этого. В его организме и так уже слишком много препаратов, — отрезает Хаус.       Форман настаивал:       — Тогда давайте без седации. Пока мы не подтвердим диагноз, наши анализы и гипотезы — пустая трата времени.       Хаус выглядел неубеждённым:       — Ты думаешь, он сможет пролежать спокойно полчаса с иглой в спине?       — У него ведь есть периоды ясности, разве нет? — возразил Форман, зная ответ.       — Конечно. Я уже стою наготове с пробирками и иглой.       — Мы должны это сделать, — прямо сказал Форман. — Ждать больше нельзя, времени нет.       Хаус нахмурился, но, похоже, всё-таки задумался над предложением. Форман снова словил себя на мысли — когда тот вообще в последний раз спал? Выглядел Хаус почти так же измождённо, как Чейз. Форман отметил, что в какой-то момент ему, возможно, придётся взять всё в свои руки, если Хаус будет не в состоянии думать.       — Ты вообще собираешься когда-нибудь выйти из реанимации? — сухо поинтересовался он.       — Вообще-то да. Как раз собирался пройтись. Побудь тут пару минут, мне надо отлить и перекусить, — Хаус с трудом встал на ноги и, поморщившись, потянулся, закинув руки за голову.       Только не это. Форман не собирался тут торчать.       — Ему не нужен присмотр, — ответил он, скрестив руки. — А если нужен — вон там полно медсестёр.       — Делай, что я говорю. Это прямой приказ начальника, — отрезал Хаус. — Я ненадолго. Десять минут. Пятнадцать максимум.       В течение некоторого времени Форман сверлил Хауса взглядом, но тот оставался невозмутимым. Хаус пожал плечами, надел пиджак и взял трость.       — Будь с Форманом подобрее, — сказал он Чейзу, который был полностью без сознания, и подмигнул Форману: — Он пообещал вести себя хорошо.       Естественно, едва Хаус вышел, Чейз начал беспокойно ворочаться. Сбросил тонкое одеяло и вскоре начал дрожать. Форман не знал, что ему сделать: остаться ли до возвращения Хауса или позвать медсестру. Но Хаус мог появиться не скоро, а медсёстры уже благодаря Хаусу были не в духе; Форман нехотя подтянул одеяло и заправил углы под матрас — сильнее, чем нужно.       Потом стало скучно. Чейз что-то бессвязно бормотал в бреду, изредка кашлял — и, по сути, больше ничего не делал. Форман посмотрел на часы: десять минут давно прошли. Он шумно выдохнул и начал нервно постукивать носком ботинка по полу. Прошло ещё пять минут. В конце концов он ненадолго вышел, чтобы одолжить газету из сестринской. Когда он вернулся, Чейз уже наполовину свесился с кровати и, запутавшись в проводах и трубках, с силой дёргал их, пытаясь вырвать. Газета выскользнула у Формана из рук и упала на пол.       — Чёрт, Чейз! — Форман бросился, схватил его за руки, выдёргивая катетер капельницы из его сжатых пальцев. — Прекрати!       Чейз поднял на него мутный взгляд — глаза стеклянные, расфокусированные.       — Мне… нужно собираться на работу.       Форман мысленно застонал: о господи.       — Нет, Чейз. Сегодня суббота. У тебя выходной, — мягко сказал он, стараясь не напугать больного. — Тебе нужно отдохнуть. Давай ляжем обратно?       Чейз выглядел неуверенно, но позволил уложить себя и укрыть. Через мгновение его глаза закрылись — он снова заснул.       Форман тяжело опустился на стул, раскрыв газету в попытке успокоиться. Но руки дрожали, а текст о скандале с Enron никак не хотел читаться. Взглянув поверх газеты, он увидел: Чейз снова сбросил одеяло.       Форман продержался ещё двадцать минут, трижды накрывая его, пока, наконец, не встал, обошёл кровать и так плотно заправил одеяло, что Чейз не мог пошевелиться.       Наконец вернулся Хаус с большим стаканом газировки и пирогом из столовой, выглядя чуть бодрее.       — Ну что? Не доставал тебя, надеюсь?       Форман холодно ответил:       — Он пытался встать, думая, что пора на работу.       Хаус пожал плечами:       — А, это у него периодически бывает. Я что, забыл тебе сказать?