Intensive Care

      Чейз лежал в постели, глядя на модель самолёта, свисающую с потолка. Она слегка покачивалась от слабого ветерка, который нагонял вентилятор у окна.       Мать говорила по телефону — голос её был полон ярости.       — Откуда мне знать? Я не врач. Я дала ему лекарство час назад, но оно не помогло.       Она ходила взад-вперёд по коридору перед его спальней. Он слышал, как кубики льда звякают в её стакане.       — Мне плевать на твоих пациентов! У тебя сын болен. Мне нужно, чтобы ты был здесь.       Голос отца с сильным акцентом громко доносился из трубки. Слова невозможно было разобрать, но тон явно раздражённый.       — Только попробуй повесить трубку. Клянусь Богом, Роуэн…       Он услышал громкий удар — трубку с силой швырнули обратно на рычаг. Через мгновение дверь его комнаты приоткрылась, и на фоне коридорного света он увидел её силуэт.       — Мам?       — Спи! — резко сказала она. Он послушно закрыл глаза.       Спустя некоторое время он почувствовал, как провисает край матраса. Она медленно выдохнула через нос, и когда заговорила, её голос звучал спокойно:       — Твой отец вернётся домой только завтра. Тогда он тебя посмотрит.       — Может, папа знает, чем я сейчас болею... Его специализация — всё, что влияет на иммунную систему. Мне стоит с ним поговорить? — подумал он вслух.       Он представил отца: оливковая кожа, широкие плечи, густые тёмные волосы, зачёсанные набок, выразительные брови и сильный подбородок; глаза цвета светлого янтаря, всегда смотрящие с лёгкой оценкой, будто взвешивали, чего ты стоишь. Роуэн Чейз всегда был немного разочарован, что сын не унаследовал ни одной его черты — весь в мать: светлые волосы, тонкие черты, изящное сложение.       Он сосредоточился на мелочах — на густом чешском акценте, на неизменном запахе табака на пальто — и надеялся, что это как-то вызовет его появление. Но, как и всегда, тот не появился.       Внезапно по телу прокатилась дрожь, и он начал сильно трястись. Мать в очередной раз приложила ладонь ко лбу.       — Не знаю, укрыть тебя потеплее или нет, — озабоченно сказала она. — Ты горячий, но дрожишь.       — Лучше не надо. Дрожь — это всего лишь реакция организма, когда его внутренняя термостатическая система перезагружается. На самом деле мне не холодно.       Она прищурилась и отвела ему прядь волос со лба:       — Это сыпь?       — Не думаю. Я проверял совсем недавно.       — Позвоню твоему отцу ещё раз, — пробормотала она, вставая. — Я не смогу одна со всем этим справиться.       — Спроси, знает ли он что-нибудь, что может снижать количество лейкоцитов в крови.       — Интересно, та шлюха тоже там? — прошептала она почти беззвучно. — Боже, мне нужно выпить. ***       — Его состояние стабилизировалось, — объявил Форман. — Температура держится на уровне 40 градусов. Мы вовремя сбили её, предотвратив ещё один припадок.       Он докладывал Хаусу, который, вернувшись в больницу после того, как успел дома принять душ, узнал, что Чейз снова в реанимации — с новым подъёмом температуры и в бреду, разговаривавший с давно умершей матерью.       — 40 всё равно слишком много, — нахмурился Хаус, задумчиво глядя в темнеющее серое небо за окном.       — Лучше, чем 41,4, — раздражённо возразил Форман.       Хаус заметил отражение Формана в оконном стекле:       — Ты переоделся.       Форман устало вздохнул:       — Когда мы перекладывали его на каталку, он меня облевал.       Хаус задумчиво кивнул:       — Это новый симптом.       — Мы ограничены в количестве миорелаксантов и противосудорожных, которые можем ему ввести. Если температура снова повысится, он может впасть в кому, — обеспокоенно сказала Кэмерон. — Надо срочно понять, чем он болен.       — Печень и почки в норме. Хоть наши диагнозы были неверны, но по крайней мере мы сузили круг, — сказал Форман, стараясь звучать позитивно, но без особого успеха.       — Головная боль, — произнёс Хаус, казалось, разговаривая сам с собой. Кэмерон и Форман замолчали. Хаус потёр виски и крепко зажмурился.       — У тебя голова болит? — осторожно спросила Кэмерон.       — У него голова болит. Думал, просто седативное отошло, — раздражённо пробормотал Хаус. — Идиот. Упустил симптом.       — Ты просто устал, — перебил его Форман. — Последние сутки почти не спал. Тебе надо пойти домой и отдохнуть, а не только душ принять.       — Ты теряешь концентрацию, — мягко добавила Кэмерон. — Стимуляторы уже не действуют. Тебе нужен отдых.       Хаус будто не слышал. Он просто смотрел вдаль за окном, словно видел что-то в тысяче километров отсюда.       Через минуту Кэмерон и Форман, потеряв терпение, отвернулись от него и продолжили предлагать идеи. Они перебирали и отбрасывали возможные болезни — субдуральный абсцесс, тромбоз кавернозного синуса, скрытая гидроцефалия, — пока Хаус наконец не вернулся к реальности.       Пока его команда спорила о внутрибольничных суперинфекциях, никто не заметил перемены. Хаус подошёл к рентгеновскому экрану, вглядываясь в снимки. Он снял один из них и поднял к потолочному свету.       — Когда он тебя облевал, ты держал его за шею? — громко спросил он.       Форман прервал разговор с Кэмерон и посмотрел на Хауса, слегка растерянный:       — Да, я фиксировал голову и шею для устойчивости, Кэмерон — тело.       Хаус кивнул.       — Головная боль, боль в шее, рвота… плюс жар и судороги — всё это указывает на энцефалит, — он потряс снимком. — Посмотри на этот срез и скажи, что я не прав.       Форман пересёк комнату, взял снимок и приложил его к световому коробу. Он долго и внимательно изучал его.       — На Т2-взвешенных изображениях множественные очаговые гиперсигналы в обоих полушариях, отёк коры, билатеральное симметричное поражение дорсального стриатума. Ты прав, — кивнул он. — Немного не так, как обычно проявляется, но ты прав.       — Ещё один симптом, — подтвердил Хаус. — И довольно редкий. Мы всё ближе к первичной инфекции. Сделайте люмбальную пункцию для подтверждения и начните вводить ацикловир и интерферон.       Когда Кэмерон и Форман уже собирались уходить, в голове Хауса мелькнула мысль.       — Эй, Форман. — тот обернулся. — Ты говорил, во время сканирования была необычная мозговая активность. Как она выглядела?       — Снижение активности в дорсальной передней поясной коре, при этом усиление функциональной связи между дорсальной префронтальной корой и инсулой. Когда мы его вытащили из томографа, он уже начал галлюцинировать.       Хаус постучал тростью по полу, размышляя:       — Когда он бредил, говорил что-нибудь интересное про мамочку?       Форману явно было неудобно:       — Ничего внятного. А что?       Хаус пожал плечами:       — Возможно, ничего. Просто мысль мелькнула. ***       Хаус внимательно разглядывал на экране ноутбука фотографию родителей Чейза.       Хаус встречал отца Чейза и имел некое представление о том, каким был этот человек. У него сложилось мнение о Роуэне Чейзе задолго до того, как тот появился в PPTH и сообщил о терминальном раке не сыну, а Хаусу.       Четыре года назад, узнав о вакансии в отделе диагностики, всемирно известный ревматолог в обход Хауса позвонил напрямую Кадди. Когда она велела Хаусу провести собеседование с отпрыском старшего Чейза, тот собирался быстро вышвырнуть мальчишку, лишь бы насолить отцу. В любом случае на тот момент он уже выбрал другого сотрудника (Питера как-его-там, патологоанатома, который на собеседовании оказался законченным ублюдком — Хаус решил, что тот идеально впишется). А потом пришёл Чейз и всё испортил.       На собеседовании Хаус вылил на него остывший кофе — просто чтобы посмотреть на реакцию, — а затем с ходу предложил гипотетический клинический случай для дифференциальной диагностики. Чейз не растерялся: лишь вскользь промокнув пятно салфеткой, менее чем за пять минут решил случай.       Обладая интеллектом, он оказался одновременно любопытным и обманчиво проницательным, с умением нестандартно мыслить, которое идеально совпадало логикой самого Хауса. Что до характера — Чейз казался Хаусу странным: всё в нём было каким-то неуместным, начиная с одежды на собеседовании. Слегка ботанский вид сильно контрастировал с его внешностью — честно говоря, это даже немного отвлекало. Хаус забыл про Роуэна Чейза и сразу взял Роберта на работу.       А вот о несчастной судьбе матери Чейза Хаус знал гораздо меньше. В интернете получилось найти только краткое некрологическое извещение и фотографию. В некрологе говорилось:       Эвелин Мари Чейз       24 июня 1958 – 6 мая 1998       Эвелин Мари Чейз скончалась в среду, 6 мая, в Королевской больнице Мельбурна после продолжительной болезни.       Вышла замуж за Роуэна Чейза 14 сентября 1978 года. Позднее они развелись. В этом браке 12 февраля 1979 года родился их любимый сын — Роберт.       Она училась в колледже Богоматери Милосердия и окончила его в 1976 году. С 1977 года обучалась в Мельбурнском университете.       Будучи глубоко верующей католичкой, она регулярно участвовала в волонтёрской деятельности и была прихожанкой церкви Святого Франциска.       У неё остались сын Роберт Чейз, мать Кэтрин Ричардс, отец Пол Ричардс, сестра Дебора Уитмор, а также многочисленные тёти, дяди, племянники и племянницы.       Поминальная служба в память об Эвелин состоится 8 мая в 13:00 в церкви Святого Франциска.       Похоронная служба состоится 9 мая в 9:00 в церкви Святого Франциска.       Хаус также прочитал и некролог Роуэна Чейза (который был гораздо длиннее и более впечатляющим) и сделал некоторые выводы:       Роуэн родился в 1938-м, то есть был старше жены на двадцать лет. В 1977-м он преподавал в Мельбурнском университете, где она тогда училась.       Через пять месяцев после свадьбы родился Чейз — значит, на венчании она была уже на четвёртом месяце. Когда сын родился, ей было девятнадцать. Умерла в тридцать девять.       А из одного гневного и резкого выпада Чейза Хаус узнал, что после того как муж её бросил, Эвелин спилась, и Чейзу пришлось ухаживать за ней до самой смерти.       На фотографии была светловолосая красавица, удивительно похожая на Чейза — словно женская версия его самого. Она скромно улыбалась в объектив, одетая в белую тенниску, а на шее виднелась тонкая золотая цепочка с крестиком.       Трудно представить, как такая женщина — молодая, красивая, из обеспеченной семьи — могла довести свою жизнь до такого кошмара. Чем дольше Хаус смотрел на фото, тем сильнее ему казалось, что на него смотрит сам Чейз.       Он рассеянно подумал, сколько раз Чейз видел мать пьяной. Для женщины, умершей от цирроза печени в таком молодом возрасте, это, наверное, были годы ежедневного пьянства.       Хаус не испытывал сочувствия — никогда. Его интересовало другое: что именно заставляет людей ломаться, и трагическая смерть родителя всегда занимала в списке причин одно из первых мест. И хотя Чейз с отцом никогда не были близки, Хаус хорошо помнил, насколько блондинчик был раздавлен, когда узнал о его смерти, — настолько, что ошибся в диагнозе, убил пациента и в итоге на неделю вылетел с работы.       Тут ему пришло сообщение от Кэмерон: Чейз ненадолго пришёл в сознание. Хаус закрыл крышку ноутбука и на мгновение остался в темноте.       У него появилось несколько вопросов. Пришло время получить на них ответы. ***       Чейз проснулся от боли. Казалось, будто ему вычерпали мозг ложкой, а потом с силой засунули обратно. Всё тело ныло так, словно его переехал грузовик. Его первой мыслью было — нет ли поблизости Кэмерон, чтобы вколола ещё трамадола и вырубила от этой муки, в идеале — навсегда.       — Ты загипнотизировал себя.       Чейз удивлённо моргнул несколько раз, обнаружив, что Хаус снова сидит у его койки в реанимации и крутит в руке Gameboy. Хаус выглядел как с похмелья — намного хуже обычного: одежда мятая, волосы не причесаны, под глазами тёмные круги. Он смотрел на Чейза так, будто испытывал облегчение или даже радость — или это просто бред от лихорадки и боли.       — Откуда ты знаешь? — медленно спросил он.       — Потому что я часть твоей галлюцинации.       Чейз озадаченно моргнул, но острая головная боль мешала сосредоточиться.       Хаус вздохнул:       — Ты в томографе был, идиот. Монитор нейроактивности всё зафиксировал. Форман подумал, что это галлюцинация, но активность показывала гипнотическое состояние. Чем ты вообще думал, когда изменял сознание во время МРТ?       — Я пытался избежать панической атаки. Признаюсь, вышло не особо удачно... — с трудом сознался Чейз.       — Твоя температура опять поднялась. Ты… много наговорил.       Чейз вспомнил своё состояние в томографе. Осторожно спросил:       — Я с кем-то конкретным разговаривал?       — С мамочкой. Похоже, вы отлично поболтали.       Чейз съёжился:       — Ты там был? Ты слышал…?       — Нет. Кэмерон и Форман. Говорят, всё звучало как бессвязный бред.       Чейз прикусил губу:       — Это было воспоминание из детства.       — Расскажи мне о нём.       — Я заболел, и она ухаживала за мной, — неохотно сказал Чейз. — На этом всё, собственно.       — Ты болел? Чем?       — У меня была лихорадка.       — Ещё что? — нетерпеливо подтолкнул Хаус.       — Не знаю, мне нечего добавить. Она, может, что-то упоминала…       — Например?       Вопросы Хауса напрягали:       — Не знаю… Если честно, мне не хочется углубляться.       — Не валяй дурака, Чейз. Если твоё подсознание пытается тебе что-то сказать — мне нужно знать.       Чейз вздохнул и сдался:       — Сначала она решила, что я обгорел — мы были на пляже. Потом спросила, не болит ли горло. Потом подумала, что у меня сыпь.       — Всё симптомы, которых у тебя нет, — задумался Хаус. — Хотя, возможно, были и прошли. Горло как?       — Сухое. Но не болит.       Хаус взял с подноса графин и налил ему стакан воды:       — Солнечного ожога тоже нет. В поездке ты обгорал, когда катался на серфе?       — Возможно, немного. Я мазался солнцезащитным кремом, но в воде его, наверное, смыло.       — А сыпь — чешется где-то, болит?       — Нет. Поверь, это просто воспоминание, — Чейз благодарно кивнул, принимая стакан. — Чем бы я тогда болел — это не то, что у меня сейчас.       — Чем ты болел?       — Стрептококк, наверное.       — Сыпь появлялась?       — Пару раз, — Чейз сделал глоток воды. — Когда мне было пять или шесть, стрептококковая инфекция переросла в скарлатину. Вся кожа была в пятнах. Когда меня обсыпало, мама очень расстроилась.       — Скарлатина, — повторил Хаус, прищурившись. — Ты и правда будто немного пошел пятнами…       Чейз покачал головой:       — Анализ на стрептококк отрицательный, и даже если бы он был положительным, антибиотики бы его убрали. Скорее всего, просто покраснел.       — Всё равно проверим тебя на сыпь. Она может быть очень коварной — прятаться во рту или между пальцами ног. Садись.       — Я сам проверю, спасибо.       — Чего я там не видел, — при виде растерянного лица Чейза он добавил: — Кэмерон и Форман разве не говорили тебе, как мы вместе мило принимали душ пару дней назад?       — Э-э… нет?       — Знаешь сцену из «Дневника памяти», где они целуются под дождём? Мы выглядели примерно также, только у тебя в тот момент был припадок.       — Тогда благодарю Господа.       — Хочешь понежиться с медсестрой? Ладно, — Хаус взял телефон. — Алло, пост медсестёр? Доктора Чейза нужно осмотреть на предмет сыпи. Полное обследование, ни миллиметра не пропустить. — Он повесил трубку: — Я всегда хотел посмотреть, как все медсестры больницы устроят драку в коридоре.       Чейз смутился:       — Я правда не думаю, что это необходимо…       — Ничего страшного. Мы сейчас всё проверяем. Просто расслабься и получай удовольствие.       Чейз кивнул — движение отдалось режущей болью в позвоночнике. Будто тот расплавился и склеился в жёсткий ком. Он скривился, сдерживая стон.       Хаус наклонился вперёд:       — Что?       — Шея затекла, — Чейз сглотнул, потирая её.       Хаус снова сел:       — Ага, насчёт этого… Мы уже поняли, что вызвало жар и судороги. Сделаем пункцию для подтверждения, но МРТ показывает все признаки энцефалита.       Чейз испуганно выдохнул:       — У меня не изменилось психическое состояние…       — Повезло, что до этого не дошло. Мы начали давать интерферон и ацикловир — предполагаем вирусную форму энцефалита. Плюс пероральные противовоспалительные.       Чейзу было трудно сосредоточиться. Энцефалит — отёк мозга, что может привести к необратимому повреждению, инвалидности, коме… смерти.       — Выяснили, что именно его вызвало? — спросил он, стараясь говорить ровно.       — Пока нет. Но сузили круг поиска, — Хаус сказал лучшее, что мог. — Как желудок?       — Тошнит, — признался Чейз, вспомнив кое-что. — В томографе меня сильно тошнило?       — Ещё как. Ты Формана облевал.       — Хорошо, что он меня любит, — вздохнул Чейз с досадой.       — Получишь счёт из химчистки, можешь быть уверен. Ты испортил его любимый жилет.       — Когда увижу его, извинюсь… — Чейз почувствовал новую волну тошноты. — Хотя, учитывая моё состояние сейчас, ему придётся подождать…       Хаус кивнул:       — Тошнота — ранний симптом, скоро пройдёт. Но ближайшие часы держи тазик под рукой.       Чейз тяжело сглотнул. В палате повисла тишина. Хаус нарушил её:       — Кстати, отличные трусы. Чёрный тебе идёт.       — Заткнись, Хаус. ***       Хаус стоял у автомата, нажимая кнопку Poland Springs, когда зазвонил телефон.       Он вытащил его из спортивной куртки — Форман. До этого их с Кэмерон отправили проверить забытого обжору и наверстать отставание по обследованиям и лечению. Хаус ответил на звонок:       — Что?       На фоне слышалась суматоха. Форман говорил громко и напряжённо:       — У пациента боли в груди, иррадиирующие в челюсть. Тахикардия. Похоже на инфаркт.       — Давление мерили? — Хаус переложил телефон к другому уху, отходя от проезжающей каталки.       — Кэмерон меряет. — Пауза. — 192 на 98. Красная зона.       Значит, точно инфаркт.       — Везите его в приёмное отделение, ставьте катетер, сделайте ЭК. Потом скажите, что нашли.       — Мы уже в пути.       Хаус закончил звонок и полез в кошелёк за мелочью. Раздражённо поняв, что для колы придётся разменять двадцатку, он решил потом зайти на пост реанимации. Сначала надо проведать пациента номер один. Он отсутствовал у Чейза около часа: успел съесть сэндвич и заставить Уилсона заплатить. Его силы немного восстановились, и он был готов вернуться к работе.       Но новости о хот-доге нарушили планы. Хаус подозревал, что у того начнутся проблемы с сердцем, но надеялся успеть до этого. А пока Чейз критически болен — это сбивает его с толку. Паршивое стечение обстоятельств. Хаус всегда старался избегать двух смертельно больных пациентов одновременно; даже в мыслях больно представить, как придётся расставлять приоритеты.       Но сейчас выбор простой. Если у хот-дога отказывают и почки, и сердце, он в более тяжелом состоянии, чем Чейз; полиорганная недостаточность важнее головной боли и тошноты. Хаус заглянет к Чейзу на минуту, а потом тот сам по себе.       Как только он захромал через двери реанимации, телефон зазвонил снова. Опять Форман.       — У пациента во время транспортировки произошла остановка сердца, пришлось дефибриллировать. Пару минут висел на волоске. Сейчас синусовый ритм восстановился, но степень возможного повреждения пока неизвестна.       — Сделайте ЭКГ и вышлите результаты. Если станет критично — вызывайте на пейджер.       — Хорошо. Потом поднимемся в офис — разберёмся, что это вызвало. Когда ты вернёшься?       — Скоро.       — Ладно. Постарайся быстрее. ***       Дыхание Чейза стало прерывистым, он сжимал в руках металлический тазик. Его тошнило, и в горле стоял комок.       — Я бы сказал «вырви всё», но сложно представить, что ты ещё не, — с невозмутимым видом прокомментировал Хаус, наблюдая, как Чейз доказал обратное: его вырвало желчью.       Чейз отплюнулся и вытер рот тыльной стороной ладони. Прополоскал рот из бутылки, которую дал Хаус, и спросил:       — Зачем ты вернулся?       Хаус опёрся на трость обеими руками:       — Мне нужно проконсультироваться с моим любимым реаниматологом.       — Я сейчас немного занят, — Чейз многозначительно кивнул на тазик.       — Ну, тебе всё равно некуда деваться. Ты можешь дифференцировать диагнозы и между приступами рвоты.       Чейз безуспешно оглядывался в поисках медсестры, которая помогла бы принести новый тазик. Придётся самому, но вставать сейчас не лучшая идея.       — Не думаю, что могу сосредоточиться. Почему бы тебе не обсудить это с Кэмерон и Форманом?       — Решил сначала поговорить с тобой, — Хаус подошёл к углу, где уже скопилась гора коробок с печеньем и открыток. Чейз отчаянно надеялся, что он не откроет их и не заставит нюхать еду.       — Наверное, мне стоит отстраниться от этого случая, — рассеянно сказал Чейз, всё ещё пытаясь поймать медсестру.       Хаус любопытно посмотрел на него:       — Откуда такая мысль? Ты вокруг этого случая как сыпь крутился. Неужели только сейчас понял, что болен? Или случилось что-то ещё?       — Мне стало хуже?       Хаус явно не поверил и прищурился. Потом его осенило. Он вернулся к стопке коробок, где и нашёл улику. Хаус поднял маленького коричневого мишку с воздушным шариком «Выздоравливай» и в притворном негодовании воскликнул:       — Уилсон!       Чейз попытался сделать невинное лицо:       — Он как-то зашёл проведать меня. Очень добрый человек.       — Он пришёл рассказать, какой я злодей, раз заставляю тебя работать из постели. И велел не говорить, что это он так сказал.       — Возможно, он прав. Мне, пожалуй, не стоит участвовать в этом случае, — признал Чейз. — Если мозг не работает — я только наврежу.       — Как хочешь. Я знаю, что ты всё равно вернёшься, как только станет скучно.       — Я опять заболею, — предупредил Чейз, чувствуя, как желудок переворачивается. Он в ужасе посмотрел вниз — тазик ещё не вынесли. Отчаянно посмотрел на Хауса.       — Ой, какая досада, давай сюда, — Хаус скривился, выхватил тазик и захромал к ближайшей раковине.       Чейз, задыхаясь, выдавил:       — Хаус… Не думаю, что дождусь…       — Потерпи! — крикнул Хаус, выливая содержимое и быстро споласкивая.       Но Чейз не смог. Без тазика он перегнулся через край кровати и вырвал на пол.       Когда Хаус вернулся, на полу и дорогих кроссовках Хауса уже красовались брызги желто-зелёной желчи.       — Браво, — пробормотал он, протягивая Чейзу чистый тазик. — Медсестра! Нам ещё один тазик. Или лучше несколько. И тряпку.       Подбежали медсёстры, постелили бумажные полотенца на пол и заверили, что уборщик скоро придёт. Чейз понуро склонился над тазиком на коленях, убитый горем. Хаус забрал его и снова пошёл вымывать.       Одна медсестра принесла новый, а Хаус ушёл ненадолго, оставив Чейза бессмысленно смотреть в пространство. Вернулся он с несколькими бутылками воды, Gatorade и одной колой из автомата.       Волосы Чейза прилипли ко лбу от пота. Хаус убрал их и приложил руку ко лбу.       — Ты весь липкий. Скорее всего, гипогликемия от рвоты.       Чейз с отвращением посмотрел на колу:       — Мне нельзя газировку.       — Это мне. Тебе я попросил медсестру поставить витаминную капельницу.       Он закрыл глаза и вздрогнул:       — Мне очень плохо, Хаус.       — Потому что тебе и правда плохо. Но если будешь пить больше жидкости, станет полегче. На, — Хаус протянул ему бутылку Gatorade. — Пей маленькими глотками.       Чейз взял бутылку, вяло отпив.       Он никогда ещё так сильно не болел. Ему трудно было описать ощущения в голове — будто мозг пытался выбраться из черепа. Между невыносимым жаром, адской головной болью и ощущением, что внутренности плавятся и лезут наружу, Чейзу начинало казаться, что кома — не самая ужасная перспектива. Или смерть во сне.       Хаус заметил:       — Эй. Тебе больно. Но это скоро пройдёт.       Вдруг, будто в подтверждение его слов, новая волна острой боли прокатилась по голове Чейза. Он застонал — она накрыла его целиком, ослепив на миг.       Его крик прозвучал где-то между стоном и воплем:       — А… Хаус… голова…       — Отёк усиливается, — серьёзно сказал Хаус. — Нужно начать давать обезболивающее. Я добавлю что-нибудь в капельницу.       — Голова… так болит... — повторил Чейз, прижимая большие пальцы к закрытым векам — перед глазами плясали красные пятна.       — Знаю, что болит, — спокойно сказал Хаус, набирая прозрачную жидкость в шприц, и вколол в порт капельницы: — Сейчас станет хуже, но скоро полегчает. Лекарство справится.       Хаус поправлял спутанные трубки капельницы пару минут, пока Чейз тихо постанывал. Боль ушла так же внезапно, как и пришла. Когда Чейз открыл глаза, Хаус посветил фонариком в зрачки. Закончив, сел на стул у кровати.       — Расскажи мне ту историю про тонзиллэктомию, которую ты любишь рассказывать пациентам, — попросил Хаус.       Чейз тупо уставился на него.       — Эй! — Хаус ткнул пальцем ему в щёку. — У тебя зрачки расширены. Мне нужно понять, это от боли или неврология. Рассказывай.       Чейз попытался сосредоточиться.       — В двенадцать лет мне удалили миндалины. Я не ходил в школу, ел кучу мороженого… и это заставило меня захотеть стать врачом, — он говорил монотонно, будто заученный текст, стараясь чётко артикулировать.       — Последнее правда? — Хаус, казалось, искренне заинтересовался.       — Почти, — признался Чейз. — Это был первый раз, когда я об этом задумался. Хотя, конечно, были и другие причины.       — Иногда я гадаю, какая профессия тебе лучше подходит. Эта тебе совсем не идёт. Ты мог бы зарабатывать больше — например, быть моделью боксеров или собрать бойз-бенд.       — Какое-то время я хотел, чтобы отец мной гордился, — Чейз грустно улыбнулся. — Потом понял, что хорош в этом деле, и мне стало все равно на его мнение.       Хаус внимательно смотрел на Чейза, оставляя мысли при себе.       — А теперь ещё один невротест, — объявил он. — Справишься?       — Если надо.       — Сколько пальцев я показываю?       Они провели неврологический осмотр. Чейз иногда реагировал медленнее — слишком болен, но в целом Хаус остался доволен: мозг не превратился в кашу.       Медсестра поставила витаминную капельницу, как просил Хаус. Потом уборщик вытер пол. Чейз вырвало ещё три раза — всё, что он выпил, почти сразу вышло обратно. Хаус был рядом, молча наблюдая или играя в GameBoy. Чейз вроде слышал, как пару раз пищал пейджер, но решил, что это галлюцинация.       На последнем приступе рвоты в голове опять взорвалась неописуемая боль. Он застонал, прижимая ладони ко лбу, уже не заботясь о том, в каком состоянии его видит Хаус — они давно прошли эту стадию.       — Чейз, успокойся, — строго сказал Хаус.       — Слишком больно… не могу… не получается… — бормотал он, даже не понимая, что говорит.       Он вдруг подумал: хорошо бы сейчас мама была рядом — хотя утешение от неё вряд ли было бы лучше, чем от Хауса. Эта мысль неожиданно вызвала слёзы.       Хаус явно растерялся, но Чейз уже не обращал внимания. Он разрыдался перед Хаусом, потерял контроль — тяжёлые всхлипы раздирали грудь. Он не знал, что именно вызвало истерику: адская боль в голове, кошмарная поездка домой или эта болезнь, которая каждый день била с новой силой.       — Хватит плакать! — рявкнул Хаус. — Ты не ребёнок. Сможешь пережить эту боль.       — Я знаю... но мне плевать. Пожалуйста, уйди, — всхлипывал Чейз, заикаясь, лицо его было в слезах и соплях.       Хаус смотрел на него, эмоции калейдоскопом сменялись на лице — будто не мог решить, выполнить просьбу или нет. В итоге встал, осторожно уложил Чейза обратно на подушку.       — Следующие часы будут тяжелым — лекарства ещё не подействовали. Дам тебе что-нибудь, чтобы ты уснул, — сказал он, беря шприц и ампулу. Набрал из другой прозрачной бутылочки лекарство и ввёл прямо в вену.       Чейз почти сразу почувствовал эффект. Веки тяжелели, сознание уплывало — от боли, от Хауса, от всего. Он уснул. ***       — Болезнь Гиршпрунга, — вдруг сказал Форман, лицо просветлело, а над головой будто зажглась лампочка.       Кэмерон удивлённо подняла голову от книги редких болезней. Они почти час молча листали медицинскую литературу, каждые пятнадцать минут посылая Хаусу пейдж.       — Это объясняет всё, — оживлённо продолжил Форман. — Врождённое заболевание, при котором в мышечном слое толстой кишки отсутствуют нервные клетки. Из-за этого нарушается дефекация. В норме пища продвигается перистальтикой. У пациентов с Гиршпрунгом нервные клетки не стимулируют мышцы — перистальтика останавливается в поражённом участке. Каловые массы накапливаются, вызывая мегаколон. А при перфорации — перитонит и сепсис.       — Значит, нужна срочная операция, — медленно произнесла Кэмерон, хмурясь.       Форман кивнул:       — Надо обойти участок кишки без ганглиев. И решить: протянуть или наложить стому.       — Где Хаус? — обеспокоенно спросила Кэмерон. Они вызвали его пять минут назад.       — Спорим на пятьдесят баксов — в реанимации, расчёсывает Чейзу волосы, — проворчал Форман.       — Чейз тоже его пациент. Он тяжело болен…       — Зато стабилен. Хаус не может игнорировать пейджер, когда один из его пациентов в критическом состоянии. И между прочим, если пациент умрёт из-за того, что Хаус не соизволил явиться, я подам официальную жалобу Кадди.       — Уверена, он скоро будет, — неуверенно сказала она.       — Ждать некогда. Сердце пациента отказывает. Нужно действовать.       Ни один из них не произнёс вслух то, о чём думал: обычно в таких экстренных случаях именно Чейз взвешивал риски медицинских вмешательств и принимал решения. Будь он рядом, они бы оба посмотрели на него.       — Протяжка менее травматична, — нерешительно сказала Кэмерон.       — Думаю, стома безопаснее, — решил Форман, взвешивая шансы на восстановление. — Да, это более рискованная операция, и пациенту придётся жить с калоприёмником. Но это спасёт ему жизнь.       Кэмерон неохотно кивнула, всё ещё сомневаясь:       — Ты правда думаешь, что это причина его состояния?       Форман уверенно ответил:       — Да.       — Ладно, — Кэмерон выдохнула, встала, как хороший солдат. — Если Хаус не отвечает, выбора нет — действуем в интересах пациента. Пойдем в операционную. ***       — Это месть, — пробормотал Уилсон, его голос приглушённо звучал по другую сторону двери.       Хаус сидел на полу перед личным туалетом Уилсона и бросал теннисный мячик в противоположную стену:       — Это за то, что ты лезешь к моему пациенту. И через посредника — к другому.       — Я делал это ради тебя. И ради него. Да он всё равно не послушал бы меня.       — Удивишься, насколько он сейчас послушный. Отёк мозга лишил его способности думать.       — Я всего лишь посоветовал ему поставить здоровье на первое место и указал, что он не в лучшем состоянии для дифдиагнозов.       Хаус недовольно нахмурился и сильнее швырнул мячик:       — Не пихай ему эти бредовые идеи в голову. Я знаю, что он выдержит, а что нет.       — В том-то и проблема, Хаус: я не уверен, что ты знаешь, — раздражённо сказал Уилсон. — Он там внизу блюёт, с высокой температурой и инфекцией мозга, а ты всё равно хочешь, чтобы он работал. До какого состояния ему надо дойти, чтобы ты понял — не надо человеку реанимации участвовать в диагностике?       — Я не ждал от него стоящих идей, — защищался Хаус. — Думал, это ненадолго отвлечет его. Да и мы почти не обсуждали дело — он без конца блевал, так что я не успел спросить его мнение.       Заявление Хауса прервал долгий стон из ванной. Уилсон смущённо включил воду, заглушая звуки.       — Два пациента одновременно в кризисе, — Хаус перекидывал мячик из руки в руку. — Обжора почти мёртв, Чейзу всё хуже. А я не могу попасть в цель ни с одним из них.       Послышался характерный звук смыва воды.       — Обычно ты сосредотачиваешься на одном случае. И обычно не видишь весенних снов о пациенте.       Хаус громко фыркнул:       — Это твоё мнение.       — Я просто говорю: Чейз для тебя не обычный пациент. Ты эмоционально вовлечён. Возможно, даже отвлечён, — сказал Уилсон. — Кстати, сколько ты мне в кофе сыпанул? Мне безопасно выходить или…?       — На твоём месте я бы остался на месте.       — Ладно, — сокрушённо сказал Уилсон, пшикнув освежителем. — Значит, пропущу встречу с Кадди.       — Можешь идти. Но, возможно, понадобится уборщик рядом.       Пейджер Хауса завибрировал. Снова Форман. Хаус сунул устройство обратно в карман.       — Это твой пейджер?       — Конечно. Но я его игнорирую.       — Почему, если пациент в критическом состоянии?       — Я не игнорирую пациента, я игнорирую ещё функционирующих членов команды. Дал им пару часов самостоятельности — они уже в панике. Я в курсе ситуации, все последние сообщения читал.       — Почему ты не там? Пациент нуждается в тебе!       — Потому что без злобной феи и обладателя «Оскара» за лучшую роль в категории «нахмурь брови и ехидно усмехнись» думать проще.       — Почему бы не прийти до того, как они на тебя разозлятся?       — Какая разница? — Пейджер снова завибрировал, затем пришло смс на телефон. Хаус прочитал: — Они собираются лечить хот-дог от Гиршпрунга. Неплохой диагноз. Я бы и сам до него дошёл. Они сейчас ведут его на операцию.       — Отличная новость! — воодушевился Уилсон. — Может, хоть один случай разрешится, и ты сможешь полностью сосредоточиться на другом…       Хаус прищурился, глядя вдаль:       — Может…       Уилсон вздохнул:       — Кстати, какое слабительное ты использовал? Хочу знать, какие ещё побочки ждать.       Хаус достал коробку и прочитал состав. Вдруг на его лице медленно расплылась улыбка.       — Пора идти, — сказал он. — Уилсон, ты гений.       — Ты уходишь?       — Вернусь позже, когда мастерски спасу своего пациента! — крикнул Хаус уже в дверях. — Читай обо мне в журналах.       — Хаус, подожди! У меня закончилась туалетная бумага! — тщетно крикнул Уилсон вслед, дверь уже захлопнулась. ***       — Вытаскивайте его. Операция не нужна, — сказал Хаус в телефон, выходя из лифта на втором этаже и ковыляя к хирургии.       — Ты опоздал, Хаус. Он уже на столе, операция начинается. Если бы ты хоть раз ответил на пейджер, ты бы знал, — жёстко ответил Форман.       — Ладно, оперируйте, если хотите лишить его нормальной жизни и заставить его до конца дней какать в мешок. Или отмените наркоз, чтобы я мог с ним поговорить. Жду в предоперационной. Сейчас. ***       Через несколько часов Хаус стоял у доски в офисе, синим маркером крупно написав диагноз и обведя в кружок.       На доске: Хроническое злоупотребление и передозировка слабительными       — Сначала о текущем состоянии пациента, — начал Хаус. — Очевидно, мы отменили слабительное. Почки начнут восстанавливаться через пару дней, после чего снимем тяжёлые препараты. Повреждение сердца лёгкое и излечимое. Он молодой и здоровый — полностью восстановится, если перестанет баловаться со слабительным.       — Теперь поговорим о том, как он до этого дошёл и почему.       Любитель хот-догов любовался своей стройной фигурой. Ел здоровую пищу, занимался спортом, но знал: чтобы стать чемпионом по поеданию хот-догов, нужно тренировать ещё и желудок. Поэтому после тренировок по поеданию кремовых пирогов он принимал кое-что, чтобы всё быстро выходило.       Последние полгода он принимал бисакодил — безрецептурное слабительное. Обычная доза — две таблетки каждые 6–12 часов. Но когда он устал ждать эффекта, стал увеличивать дозу.       Заблуждение, что слабительное помогает похудеть. К тому времени, как оно доходит до толстой кишки, большая часть калорий уже всосалась. Выводятся вода, электролиты и минералы — всё, что необходимо организму. Это приводит к электролитному дисбалансу и мальабсорбции — то есть истощению.       Со временем кишечник привыкает к стимуляции. После начальной потери веса за счёт воды он возвращается — и человек увеличивает дозу и частоту, как героиновый наркоман гонится за первым кайфом.       Появляется толерантность. Длительное злоупотребление нарушает естественную перистальтику толстой кишки — без любимого «помощника» человек просто не может сходить в туалет. Как в случае с нашим пациентом.       Настоящие проблемы начались после победы в соревновании. Его толерантность стала такой, что он потерял способность ходить в туалет естественным путём. Хот-доги застряли. Хлеб и белок заблокировали кишечник, соль из приправ вызвала обезвоживание и уплотнение кала — огромная пробка не выходила.       Когда в течение нескольких дней ничего не выходило, он увеличил дозу. Не помогло — перешёл на другие марки и виды слабительного.       В любой аптеке выбор огромный: объёмообразующие, смазывающие, осмотические, солевые, стимулирующие, эмульгатор — на любой вкус. Сенна, касторовое масло, докузат натрия, бисакодил, глицериновые свечи, лактулоза, цитрат магния, экстракт солода, метилцеллюлоза, магнезиальное молоко, минеральное масло, фенолфталеин, псиллиум... Он перепробовал всё.       Когда он пришёл в клинику, он принимал уже по две коробки бисакодила (16 таблеток) в день плюс микс других. Чем больше он принимал — тем сильнее обезвоживался, тем суше становились массы. По сути, сам превратил свою толстую кишку в камень.       Решающим фактором стали наши же препараты. Сначала дали бисакодил — просто повторили его цикл. Потом объёмообразующие — усугубили ситуацию, вызвали почечную недостаточность; здоровая диета усилила эффект. Потом магниевое слабительное при лапароскопии вызвали у него из задницы извержение вулкана.       Каждое новое лекарство усугубляло уже существующее состояние и симптомы. Почечная недостаточность ударила по сердцу, и без того ослабленное электролитным дисбалансом и истощением.       Когда вы проверяли его аптечку и мусорку — ничего не нашли, потому что он скрывал свою зависимость. Я позвонил в пиццерию, где он работает, одна из коллег призналась, что, когда выносит мусор, часто видит кучу пустых коробок бисакодила в баке за рестораном. Думала, какая-то девочка-подросток худеет.       Даже помирая, наш обжора продолжал прятать свою зависимость, боясь потерять звание чемпиона и шанс попасть в «Книгу рекордов Гиннесса»… хотя, возможно, он всё-таки туда попадёт — как самый выдающийся идиот современности.