С тобой - приемлемо

Сильные руки сжимаются на бледной шее, давят до синяков и жалкого хрипа. Тело вдавили в постель, волосы растрепались по подушкам, а матрас прогнулся под весом двоих мужчин. Как только посиневшую шею отпустили и пальцы зарылись в шелковистые локоны, воздух наполнил легкие блаженством и кислородом. Рваные, резкие вдохи срывались с тонких губ в попытке восстановить дыхание. Чужие, жесткие пальцы сжали бедра до красноты, притягивая ближе к себе, вжимая в кровать своим весом еще сильнее и оттягивая белоснежные пряди, заставляя выгнуть шею, закатывая глаза от искаженного возбуждения. Распластавшееся на белых чистых простынях тело, разукрашенное шрамами и синяками, уже расцветающими на бледной коже бедер, полное блаженного страдания, несмотря на все, подчинялось своему владельцу, почти сохраняющему холодный рассудок. – Уверены? – Голос грубый, но неуверенный. Ладонь, держащая новый складной нож, идеально наточенный и стерильный, поднесла его к коже чуть выше колена, не решаясь сделать порез. Белая кожа смотрелась неправильно рядом с лезвием, оставлять на ней кровоточащие следы казалось кощунством, но приказ есть приказ. И мнения Дэйрена в этом приказе никто не учитывал. – Да, – выдохнул мужчина, прикрывая глаза, как только холодный металл полоснул по коже одним быстрым движением. Мгновенно разошелся неглубокий порез, а болезненный вздох сошел с губ. Кровь медленно начала собираться на ране и капать на простыни, стекая вниз по ноге, въедаясь в ткань и пачкая все вокруг. Жжение отдалось во всем теле, давая адреналин в голову и дрожь от того, как живо он себя ощущал. Все мысли уходят на задний план, мозг обрабатывает лишь эту боль, все остальное теряет значение. Истинное расслабление от всех обязанностей на своих плечах, на пару часов, ради перезагрузки, свежего взгляда на то, что он постоянно держал в голове. Боль — это то ощущение, которого люди боятся, которое они ненавидят, и одновременно с этим боль помогает им продолжать жить и обращать внимание на проблемы. Без боли человек бы попросту не выжил. Для Лэмбтона же боль всегда была способом существования в этом мире. Все просто: пока тело болит — он дышит, это уже правило, аксиома жизни. Боль стала уже давно родной, необходимой, доводящей до головокружения желанной, отрезвляющей зависимостью. Генри не борется с болью, он упивается ей. Агония — часть его стержня: слом стержня ведет к катастрофе, и поэтому он растворяется в ней здесь и сейчас, в собственной крови, запахе металла, синяках, старых шрамах и новых повреждениях. Это помогает просто жить в моменте, выбить из головы все мысли и тревоги, избавиться от проблем и сомнений, погрязнув в животных ощущениях. Он хотел бы делать это сам, не нуждаясь в чужой руке, держащей лезвие за него, но еще давно он понял, что против инстинктов самосохранения не попрёшь. Пришлось смириться с неизбежной необходимостью в ком-то еще. Если бы появилась возможность избавиться от этого, он бы выгнал всех лесом, но пробывать и уговаривать себя времени у него не было. Лэмбтон не хочет сострадания от мужчины над ним, не хочет его жалости или нелепых попыток развить отношения. Не хочет, чтобы тот пытался излечить его раны и ухаживать как-либо. Все это было бы просто нелепо. Этот акт, жесткий и насильственный, — то, что нужно Генри, и ничего больше, нужен, как алкоголику вытрезвитель. Любовник может чувствовать лишь крупицы контроля: где оставить порез, где сжать, когда душить, — но по факту ничего здесь не контролирует. Все рамки уже давно поставлены. На прикроватной тумбочке заряженный пистолет, в любой момент его дуло может быть направлено на мужчину напротив, в случае если тот посмеет ослушаться. Беловолосый здесь ведущий, хоть его вжимают в матрас, калеча и выбивая мысли, он все еще владеет ситуацией. У боли есть причина, длительность, конец. Она ясна, почти физически осязаема для бизнесмена, оттого не пугает и не отталкивает. Это просто ритуал, возвращающий все на круги своя. Не важно, получит ли он удовольствие хоть как-то, секс лишь один из вариантов получения облегчения. Оргазм или возбуждение не являются обязательной частью этого процесса, как и привязанность к партнеру. Все быстро и без сантиментов. ... Тело ноет, но слушается, позволяет присесть и вдохнуть полной грудью. Мысли складываются обратно медленно и постепенно. – Давайте помогу? Я-я буду только рад, вы же знаете. – Этот мягкий тон вызывает в Генри лишь отвращение и желание выгнать из своего драгоценного личного пространства источник лишних звуков. Он платит за этот контакт не собой, а своими деньгами, и подчиненный не имеет права требовать больше, чем указано в их договоренности. Его любовник видит не собранного человека, действующего по собственному плану и воле, а «жертву» своих действий, причиненных по просьбе самой же жертвы. Неудивительно, что тот испытывает почти что тяготящую его вину и желание спасти. И ничто не раздражает больше, чем эта забота, созданная на попытке искупить то, что искупать не нужно. Попытка даровать помощь, словно высшее благо. Лэмбтону не важно, насколько значимы эти слова для подчиненного, не в его интересах строить между ними интриги. Жаль, что люди редко могут исполнять свою функцию без мешающих чувств и эмоций. – Нет нужды, мистер Дэйрен, наш договор исполнен, вы вольны идти. – Тон спокойный, хоть и хриплый, почти деловой. – Горничная проводит вас в гостевую комнату, там есть ванна и принадлежности, если понадобится. – Разве я не мог бы остаться с вами? Я мог бы... – Прежде чем чужая ладонь прикоснется к телу без разрешения, срабатывает моментальный рефлекс. Быстрым движением руки он хватает пистолет и направляет на чужой лоб. Рука не дрожит от неуверенности, лишь слегка потряхивает от слабости в теле, во взгляде лишь молчаливое разочарование. – Наш контракт завершен. Теперь — прочь. – Холодно, даже без привычного «уважения». Просто надоело. Заело, как пластинка. Как только комната пустеет, голова перестает болеть, остается только жжение по всему телу и противная пульсация в местах повреждения. Еще с минуту полежав на кровати, Лэмбтон встает и, потянув затекшие руки, заходит в ванную, что служила продолжением спальни. Сплошное удобство, не нужно идти никуда дальше своего личного пространства. Здесь никто и никогда не остается, это золотое правило, которое многие желают нарушить. Ведь что может быть лучше, чем бизнесмен, как им кажется, в уязвимой позиции. Как глупо верить в это. Будь он слаб — империя давно бы рухнула или не создалась вовсе. В зеркале обычная картина: белоснежные локоны растрепались, на шее следы от удушья, на теле проступают новые синяки, уродливые, сине-желтые пятна, в некоторых местах становящиеся красными, уже не синяки, а гематомы, раскусанные в мясо губы, легкая дрожь в ногах. Уставший взгляд цепляется за каждую рану, принимая как новое данное, чего стоит избегать, пока они не затянутся, чем обработать. Дать чужим, неважно, соперникам или союзникам, знать о его наклонностях и жизни категорически нельзя, он должен всегда быть в их глазах машиной, не имеющей ни уязвимостей, ни зависимостей. Он переключается обратно на анализ себя: это заживет быстрее, это дольше, здесь требуется конкретная мазь, а здесь бинтовка. Он восстанавливает свою систему места, как в голове, так и физически. Из нижней полки под раковиной вынимается аптечка и ставится на туалетный столик, и начинается привычное, почти медитативное занятие: обработать один синяк, перейти к другому, действие не требует лишней обработки, для него раны — следствие боли, следствие его жизни, они не лишнее, они часть привычной системы, его личной системы. Запах перекиси щекочет нос, мазь холодит пальцы... приятное ощущение. Запах железа немного противен, но неизбежен. Его не отвращает кровь, совсем нет, но, как и свойственно человеку, вкус, запах, вид заставляют морщиться, кривиться и рефлекторно сжимать горло в преддверии тошноты. Накинув халат, он вытягивает из прикроватной тумбы пачку элитных сигарет и выходит на балкон. Затяжка, затем выдох. Дым растворяется в воздухе, оставляя лишь горечь на языке. Ветер слегка колышет волосы и края дорогой ткани. Воздух с каждым днем все прохладнее, значит, скоро болезнь станет почти постоянной, это, конечно, не критично, но неприятно — затягивает процесс. Работать с мигренью — то еще удовольствие. Пачки бумаг становятся еще более невыносимыми в этот период. А ведь Генри может понять, дать и ответ, и план без тонн подробных отчетов и графиков, но, увы, они не менее важная часть работы. Помощь для менее... приспособленных людей. Процесс курения расслабляет, дает время задуматься. Это не совсем привычка к никотину, а скорее фон для внутреннего монолога. Он нуждается в самом ритуале гораздо больше, чем в затяжке. Нужно подключать Линча к системе, знакомить с лабораторией и механикой препарата, внедрять к людям, против которых тот однозначно ополчится, ведь чувство долга и справедливости кричат в нем громче, чем страх и самосохранение. Генри мысленно смиряется с тем, что заставить их работать сообща заведомо невозможно, да и к тому же ему не выгодно отдалять себя от журналиста, этот разрыв может грозить тем, что момент получения желаемого растянется. А ему нужен не один артефакт на время катастрофы, а полный доступ ко всем и в любое время, желательно забрать их себе и вовсе. Но сейчас — минута отдыха, его ежемесячный способ разгрузки и спокойствия. «Боль, перевязка, сигареты» — система, работающая уже десятилетие, она идеальна, другие предполагают невозможные элементы. *** Джон ведет себя как истеричка. Все как обычно. Ничего не меняется и не будет. Линч пялится в потолок в больничном коридоре, белый и потрескавшийся, переваривая тираду чужих недовольств всем: обслуживанием, болью, тем, что Линч подписал контракт с дьяволом и подверг их риску, что ему скучно и не с кем пофлиртовать, ибо вокруг нет милых дам, и главное, ну конечно, — нет любимых крылышек. Куда же без этого. Что-то, а взяться за правильное питание — это точно не про Джона. А еще умение поддерживать — тоже не особо про него. Егор знает, писатель искренне волнуется за него и готов лезть на рожон, но это глупо и по факту ничего не дает, кроме небольшой улыбки и дружеской перепалки, успокаивающей нервы. Он ценит Джона, он его друг, да, импульсивный, но друг. Его лучший друг, почти единственный. И его душит, кривит и тошнит от того, что с ним ему не так ясен мир, как с ледяным, но рассудительным Генри. Ублюдок дает ему вдохнуть без удушения внешними обстоятельствами, приоткрывает путь к выходу, но не дает его. Его исчезновение — возвращение вечного комка в горле и тяжелого дыхания. Лозы прорастают под кожей, будто вены, но рассыпаются под спокойствием этого человека, чтобы потом вновь прорасти. Не потому, что Генри особенный и такой уж из себя важный, да ни за что. Линч скорее прямо здесь себе скальпелем горло перережет, чем скажет ему хоть одно ласковое слово. Но он — единственный, кто не отрицает проблему. Ведь даже сам Линч не смирится с галлюцинациями, он будет рваться за призрачной надеждой, что это не помешает ему спасать других, что это лишь временный недостаток, который пройдет сам. Да только как спасти других, если ты не можешь спасти себя? Генри не проявляет к нему сочувствие, он просто признаёт. И этого простого «ты не в порядке» достаточно, чтобы вдохнуть полной грудью горький, но желанный воздух истины. Но теперь душит отвращение. К себе и к своей слабости. Он позволяет врагу подобраться ближе, его броня трескается, это становится опасным, страшным исходом, почти что обнажением перед человеком с оружием. Он нуждался в Генри как в оружии против апокалипсиса, как в опорной фигуре в этом бою, в его ресурсах и знаниях, а теперь еще и как в принимающем звене, советчике, чьи слова — выход, который он не признает из-за собственной ненависти и отказа принимать. Он заперт, заперт наедине со своей головой — самым страшным и близким врагом, она рисует ему мертвых людей, валит бессонницей и кошмарами, она ломается и отказывается чиниться сама. Перед ним две крайности: друг, который, возможно, испугается за него и будет драться с проблемой, как бы это ни звучало, а с другой — враг, что поставит диагноз и предложит решение взамен на что-нибудь, что-нибудь непременно ценное. Враг — не друг, сражение — не принятие. Сказать Лили — и вовсе коллапс, его сестра не должна быть втянута, ее паранойя будет худшей поддержкой из всех возможных. Болтона рядом просто нет, Дейл совершенно бесполезен, другие знакомые недостаточно близки и важны для Егора. Лукас вовсе еще ребенок... Выбора как будто и так нет. Но принять его — значит принять свое поражение, а сдаваться Линч не готов. Еще нет. Гордость ему такое не простит. *** – Постарайтесь без особых эмоций и высказываний, мистер Линч. Здесь ваше чувство справедливости ни к чему. – Выдохнул Генри, проводя журналиста по белым коридорам. Журналист шел за ним молча, исподлобья изучая лицо врага и все вокруг. Он был рад вникнуть в сами исследования и увидеть одну из лабораторий воочию, но от этого желание видеть этого мудака не прибавилось. Егор пытался сторониться его как мог и каких-либо личных тем тоже. – Если ты здесь людей пытаешь, я сдерживаться не буду, даже не мечтай. – хмурится парень. – Да кто бы ждал этого от вас... – устало пожал плечами тот, но добавил: – Но, может, вы поймете, что все не так ужасно, как вы думаете. – Даже не мечтай. Путь сюда был относительно недолгим. Около полутора часов на машине. Внешне здание представляло из себя ничем не примечательную белую коробку, вокруг которой красовался забор с надписями «Частная собственность» и «Осторожно! Электрический забор». Внутри же инфраструктура была совсем иной: на первом этаже была раздевалка, потом несколько кабинетов и спуск на нижние этажи по лестнице. Дальше долгие коридоры, а следом несколько секций: 1 — секция, где только люди. Здесь, видимо, были только безопасные тесты, шныряли люди в халатах и масках, кто-то нес в руках стопки бумаг, а еще пахло кофе. Впрочем, Линч тут толком осмотреться не успел, как его уже вели дальше, потом — 2 секция. Почти офисный интерьер резко сменился на больничный, Егор настороженно оглядывался, пальцы неосознанно сжимались в кулаки. Здесь Лэмбтон, кивнув на прощание и пожелав удачного дня, покинул его, судя по всему, по делам, перед этим вверив его в руки незнакомой женщине. Та, немного уставшая, с натянутой улыбкой на губах поприветствовала его. Ниже журналиста всего на пару сантиметров, стройная, в деловом костюме, скрывающем тело полностью, даже на руках были перчатки. На переносице уютно устроились очки с тонкими линзами, что едва ли скрывали вымученный взгляд. Егор был с ним прекрасно и лично знаком. Недосып и тревожность, в конце концов, его лучшие друзья помимо писателя, он наблюдает их следы на своем лице ежедневно. – Здравствуйте! Я Анна, очень приятно познакомиться, мистер Линч. – вежливо улыбнулась ему женщина. – Приятно... – Опять этот приевшийся «мистер», что ж они заладили-то? Линча уже дергало от этого обращения, будто било разрядом тока. – Можно просто Линч. – Как пожелаете, Линч. – кивнула она. – Пойдемте, я покажу вам вторую секцию. – Ага... Весь во внимании, Анна. – выдохнул журналист. И все же, повезло, что Джона здесь не было. Писатель явно бы стал лезть куда не нужно, флиртовать и приставать к и так явно уставшей женщине. Белый коридор наводил на Линча тошноту и неясную тревогу, он пытался вслушиваться исключительно в слова сопровождающей, но иногда ускользал в поток собственного сознания и тут же стремительно из него вырывался. Малейшее воспоминание о психушке било по-разному, а руки сжимались в кулаки. Анна повернула в одну из комнат, и Егор последовал за ней, оглядываясь. Его встретило несколько стеллажей, забитых колбами и папками, и несколько людей в халатах. – Думаю, вам уже известно о том, что мы разрабатываем сыворотку из пленяющей девы верне, из Virgo hypnotizing, но названий в коллективе родилось полно. – Помню... Я как бы эту «деву» саморучно собирал. – кивнул тот, скользя взглядом по столам с приборами и немного морщась от странного запаха, стоявшего здесь, хотя вытяжки здесь явно были хорошие. Нечто сладковато-гнилое проникало в легкие и вызывало то ли отвращение, то ли заинтересованность. – И как обстоят дела, ну, с препаратом? – Пока что не так идеально, как хотелось бы, но всему свое время, не так ли? – Улыбка вышла натянутой. Анна явно устала и мечтала скорее не о успехе эксперимента, а об отпуске и мирном сне, Линч сжал зубы, даже не зная ее, он испытывал к ней сочувствие. – Сейчас мы можем слабо управлять только заразившимися объектами, но всего около получаса, да и команды они исполняют не точно. – Ясно... – Итак, здесь у нас в основном разработка самого препарата, а также хранение образцов вон там. – Она махнула влево, обращая внимание на стеллажи. – Также здесь есть все необходимое для любых опытов и дезинфекции, обычно все здесь ходят в халатах и перчатках, но я не трогаю препараты и вам не советую без защиты. Новообращенные еле выдерживают часть из экземпляров, чего уж говорить об обычном человеке. Линч молчал еще с минуту, но после выдавил из себя то, что не давало ему дышать в этом месте... – ...Меня мучает вопрос, Анна... Откуда у вас новообращенные? – Журналист и так знал ответ, знал его лучше, чем хотел бы. Знал методы Генри, знал, на что тот готов, и все равно спрашивал в глупой надежде на что-то хорошее в их гнилой ситуации. – Мм... Что ж, этим вопросом занимается Лидия, наш... поставщик и секретарь, если можно так сказать... – Девушка поправила очки на переносице и продолжила: – Она организует контракты с людьми, иногда связывается с тюрьмами и выторговывает у них заключенных, приговоренных к пожизненному заключению... При их согласии, конечно. – быстро добавила она. – Они отдают себя в расход, а мы помогаем их семьям. Также... кхм, люди, попадающие в психлечебницы, которые содержит мистер Лэмбтон, тоже... Хотя, насколько мне известно, вы знаете об этом, не так ли? Линч сжал кулаки и челюсть, он видел, что Анна занервничала от его ярости, но он не хотел вредить ей. Хотелось вмазать Генри. Со всей силы по его и так частично изуродованному лицу. Вмазать так, чтобы больше не встал, чтобы больше не смел приговаривать к пыткам этих людей. Даже заключенные смертники не заслуживают такой отвратительной участи. Стать живым подопытным для такой дряни, как фиолетовая земля, звучало страшнее смерти. – Вы... Да вы хоть понимаете, что делаете с людьми, мать вашу?! – рявкнул Линч, не зная, куда деть животную ярость в себе, кроме как в крик. – Вы... Ублюдки... Вы приносите страдания, и даже не факт, что это поможет?! – Егор хотел спорить, выломать клетки, дать отпор, защитить и уберечь, даже тех, кто этого не заслуживал. Да, со временем он сам становился циничнее и сам совершал непоправимое. Шел на жертвы, убивал. Он не гордился этим. Никогда. Но сейчас, а что он мог? Как только ярость слегка улеглась, он запнулся и сжал губы. Лэмбтон владел всем: ресурсами, работниками, деньгами, влиянием... Ничто не мешало беловолосому засранцу играть с человеческой жизнью как с расходным материалом. А что Линч? Генри был чертовски прав, всегда прав, и это безумно раздражало. Он не владеет ничем, кроме камеры и артефактов, в которых не разбирается толком. Он бесполезен даже против одного человека, чего уж там до полчища монстров. Чего уж там до Генри Лэмбтона. – Линч? – Женщина робко одернула его. – Я была предупреждена о вашей реакции и знаю, что наши методы не гуманны. Мы не ждем от вас принятия и понимания. Но никто из нас не наслаждается этими опытами. – Ее голос, ровный и чуть хриплый, действовал одновременно раздражающе и расслабляюще. – Все мы хотим в равной степени жить мирно и спокойно, и для этого некоторых приходится лишать этой возможности. Мы не убиваем каждого, не мучаем детей и стариков, мы просто... Используем тех, кто и так уже загубил свою судьбу. – Не вам решать... Ни ему, ни тебе! Никому из вас не дано решать их судьбу! Это бесчеловечно, эгоистично! Вы вообще думаете о них?! Об их жизни, об их близких, о — – А вы? Вы думаете о ком-то помимо них? – попыталась прощупать почву для объяснений она. – Разумеется, я думаю! О моей семье, о друзьях! Думаете, вы, черт возьми, были бы рады, если бы вашего родственника сделали безвольным образцом?! – Сотрудники оборачивались на журналиста, бросая недовольные, встревоженные взгляды, но не вступали в диалог. Может, потому что не хотели получить от агрессивного парня, а может, им запретили заранее. – Нет. Никто из нас не был бы рад. Но вы совсем не думаете... о себе. – Анна чудом продолжала сохранять спокойствие, хотя ее нервозность и сонливость выдали дрожащие руки и пустые глаза. – Иногда, чтобы выжить, нужно быть эгоистом, Линч. Таков закон выживания. Выживание... Да... Именно этим, кажется, он и занимался последние год-два. Жил ото дня ко дню, надеясь, что рано или поздно ему станет лучше, но этого не происходило, и жизнь превратилась в сплошное выживание. От утра до утра, от дела до дела, от сна до сна. А когда он вообще в последний раз был жив по-настоящему? Не напряжен, не насторожен, а расслаблен и счастлив? Новый год каждый раз привносил в свой канун новую порцию стресса и травм, выходные давили на мозг виной и ощущением недостаточности. Еда перестала казаться вкусной, споры с Джоном стали еще больше нервировать и раздражать, отпуск тоже был не масло. За этот год он, кажется, постарел на десять: психушка, горы трупов, которые преследовали его во снах, контракт с врагом. Жизнь, она не должна была быть такой, да? Она должна быть счастливой, с редкими неудачами, теплой, как луч солнца, пробившийся сквозь толстое стекло окна. Линч уже начинал думать, что вместо окна в его сердце, куда попадал бы свет счастья и любви, была каменная холодная стена, в которую вдобавок постоянно долбится молоток неприятностей. Теперь по стене пошла трещина, и она вот-вот рухнет, рассыпавшись, но вместо тепла там будет ждать только новый удар, от которого уже будет нечем защищаться. Иногда хотелось просто исчезнуть. Закрыть глаза, расслабиться и сделать вид, что ничего не происходит. Что они с Джоном разгадывают мелкие дела, гуляют по выходным к ближайшему KFC, отдыхают и веселятся. Что нет апокалипсиса, нет Генри, нет вины, крови на руках, нет психушки и Глинча, что нет последних нескольких лет. Он тонул в себе, стоило ему хоть ненадолго остаться один на один. Гряз, как в болоте, в шепоте двойника внутри своей черепной коробки: «Ты вина всему, ты не уберег, ты жалок, ты бесполезен, ты, ты, ты ТЫ. ВСЕ ЭТО ТЫ». Идя сейчас по коридорам, он чувствовал его так же ярко, хотя пытался сопротивляться и цепляться за шорохи проходящих мимо людей, за Анну, что как назло уже молчала, за собственное сердцебиение, которое отдавалось тяжелым стуком в ушах. Поднимаясь на первый этаж, он ощущал, как пол под ним ломался, как голос кричал так громко, что он глох, как Анна немного встревоженно смотрит на него. Пробубнив, что ему нужно отойти, он выслушал инструкцию, куда идти, чтобы попасть в уборную, и на негнущихся ногах последовал маршруту. Его встретил пусть и пустой, но самый обычный туалет: раковины, кабинки, зеркало на полстены. Линч нагнулся над умывальником и плеснул в лицо холодной водой, в надежде что это поможет. Когда он поднял взгляд на зеркало, сердце на секунду остановилось, а после ускорило ритм вдвое. Он отшатнулся, зажимая рот рукой, чтобы не издать звуков. В зеркале отражалось нечто среднее между зараженным, искаженным чудовищем и им самим. Тварь ухмыльнулась, разинув пасть, и от омерзительности зрелища Егор почувствовал тошноту. Глинч уже появлялся перед ним таким, еще в психушке, но сейчас это ощущалось даже ярче. Не было препаратов, не было даже раздражителей. Тишина. Только сейчас Егор осознал, что стоит в полной тишине, и от того стало только страшнее. Он попятился и уперся спиной в кабинку, пока его отражение поворачивало голову в неестественном положении. «Т-ы-ы, – скрипела тварь внутри его собственной головы, – Т-ы-ы ви-и-нов-а-ат». Егор нервно замотал головой. Не он. Он хочет спасти. Он не такой, как Генри. Нет. ОН НЕ ТАКОЙ, НЕ ТАКОЙ, НЕТ, НЕТ, НЕТ! – Эй, вы в порядке? – Журналист дернулся как ошпаренный, пугая вошедшего сотрудника еще больше. Мужчина средних лет недоверчиво окинул его взглядом и, немного замявшись, продолжил: – Мистер, вы... – Не называй... Меня так. – Линч сдержал порыв рявкнуть. Он же не виноват в том, что какой-то незнакомец ловит глюки в туалете. – Я... Цел. Неважно. – Прежде чем вошедший продолжил, он выбежал из туалета. Нет, он так больше не может. Не может и точка. Ему нужно с кем-нибудь поговорить, выпустить пар в конце концов, и, к сожалению, обилием кандидатов он не обладает.