С тобой - приемлемо

Нет, он так больше не может. Не может — и точка. Ему нужно с кем-нибудь поговорить, выпустить пар в конце концов, и, к сожалению, обилием кандидатов он не обладает. Поговорить... Да, он определённо в этом нуждается, даже не так. Не говорить, нет. Он хочет кричать. Кричать так, что связки порвутся, так, чтобы вся боль вышла через голос, так, чтобы заткнулись обвинения в голове. Сердце колотилось как сумасшедшее, а перед глазами не проходил тот образ из зеркала. Он ведь не чудовище, он не может быть чудовищем, не может! Он спасает людей, он сражается с нечестью — тот случай был самообороной! Линч шел не видя дороги, и если бы Анна не подцепила его по пути, он бы так и шатался по лаборатории под косые взгляды ученых и рабочих. Женщина, взглянув в его пустые глаза, попыталась поговорить с ним, что было бессмысленно. Он только промямлил что-то, пытаясь задавить все ощущения в себе, не имея возможности отвлечься на взволнованную девушку. Он не хочет быть заложником этих страданий, не хочет дрожать, не хочет бояться и сходить с ума. Особенно перед людьми. Ни перед кем не хочет: не перед близкими, не перед чужими. Он должен быть сильным для них... А он? Какой же он сильный? Жалкий. Ничтожный. Беспомощный. Разве ты можешь их защитить? Эти слова прокручивались в голове, создавая кашу из и так перепутанных мыслей. Егор удивлялся, что вообще мог идти, ибо ног он почти не чувствовал: они ощущались каменными и чужими. Как только он вышел из уборной, на него резко обрушилась давящая паника и диссоциация. Лёгкие забило ватой, а шея, должно быть, уже посинела от невидимой удавки, но этого, разумеется, не происходило. Он дышал рвано, напряжённо, пытался сделать спокойный вдох, но срывался на свистящий звук. Руки сами собой потянулись к груди; он положил правую на область сердца и сжал одежду, чувствуя биение своей жизни под ладонью. Вот бы всё прекратилось. Кошмары, неудачи, смерти, даже это чертово сердце, которое сейчас пульсировало в висках. Всё. Он не хочет больше так существовать. Конечно, в нём есть первобытная, правильная, почти животная жажда — жажда не умирать, но назвать это тягой к жизни язык не поворачивается. — Линч? — Егор дёрнулся и с трудом перевёл взгляд, попытался сосредоточиться на спутнице, но так и не смог, только слабо кивнул. Он и не заметил, как они поднялись в первую секцию и теперь стояли перед тяжелой деревянной дверью. Всё плыло перед глазами, поэтому он с трудом считал с таблички на ней кусок одной из букв — видимо, это была «Л». Л... Чёрт.. Должно быть, кабинет принадлежал Генри. Только этого ублюдка не хватало сейчас для полного комплекта. — Он просил отвести вас к нему, как закончим, — уточнила Анна и похлопала его по плечу. — Вы выглядите плохо... Может, отвести вас в медпункт? Не стоит ходить здесь в таком состоянии. — Я в порядке. — Он сжал губы в полоску и покачал головой, собираясь с духом. Чем быстрее он уйдёт отсюда, тем лучше. Он оклемается дома, всё хорошо. Всё хорошо, всё в порядке, показалось, всё показалось. Галлюцинации — не реальность. Он в безопасности, да? Ну, насколько здесь вообще возможно быть в безопасности, конечно. Он не чудовище. Хотя насколько вообще может убийца претендовать на то, чтобы быть правым? Он потянулся к ручке, нащупал её, повернул, толкая дверь перед собой. Егор сделал шаг в неизвестность и задержал дыхание, прощаясь с Анной быстрым взглядом. Закрыв за собой дверь, он сделал вдох и огляделся. Обычный кабинет: шкафы и ящики, стопки бумаг и прочей макулатуры, и в середине рабочий стол, за которым, как за крепостью, сидел Генри. С прямой спиной, сосредоточенный, равнодушный. Белые волосы слабо прикрывали глаза, обрамляли линию челюсти, слабо завиваясь на концах. Мужчина поднял на него чуть мутный взгляд и удовлетворённо кивнул, разглядывая потрёпанное состояние Егора. Единственный глаз слабо сощурился. — Кажется, экскурсия открыла вам новый взгляд на мир, мистер Линч. Егор сжался от ярости и чего-то ещё. Мерзкого, душащего, гниющего изнутри. Сквозь пелену собственного сознания эта злость казалась спасением. Жажда справедливости и одновременно возвращения всего в привычное русло придала голос, и тот тут же вырвался изо рта, пытаясь вынести из тела всё накопленное за последние дни. — А тебя это касаться не должно, мать твою! — И вышел он... до ужаса сбитым, хриплым, почти жалким. Но Лэмбтон даже бровью не повёл, только упёрся подбородком в ладонь, поставив локоть на стол. Ничто в нём не выдавало ни отрицательных, ни положительных эмоций. Он был как статуя, каменная и неколебимая. — Ты... Ты просто ублюдок, просто сволочь, невероятный уёбок! Эти люди! Ты хоть понимаешь, что творишь?! С ними, с их жизнями в конце концов?! — Мистер Линч, поверьте мне, я делаю этот выбор осознанно. — Спокойно кивнул тот, постукивая пальцами по своей щеке. — Вам нет смысла доказывать, я всё равно не изменю решения, а вы всё равно не сможете сбежать от понимания, что согласились на него. Журналист держался на волоске от того, чтобы не взорваться, не рассыпаться, не дать стене внутри себя ещё одну трещину. И держал его на месте только страх. Дикий ужас, что потом эту стену не соберёшь. Что он развалится вместе с ней, раз и навсегда, и сгинет под обломками. Сгинет прямо перед лицом такого, как Лэмбтон. Останется голым перед чужим взглядом, абсолютно ничтожным в своей слабости. — Ты гробишь людей, Лэмбтон! Разве ты не понимаешь? Или их жизни для тебя — ничто? Ты... Ты мне просто омерзителен... Вся эта лаборатория — это просто... Просто... — Он заметался в поисках слов. Руки дрожали от переизбытка чувств, впечатлений, от галлюцинации, от всех событий, что последнюю неделю так беспощадно давили на уставшее тело и разум. — Это ад, Лэмбтон! Даже твои сотрудники тут как в клетке, они же все вымотались безбожно! Ты вообще даёшь им отдых? — М? Даю ровно столько, сколько нужно, мистер Линч. Это занимательно, что вы так озабочены ими, так стремитесь обвинять меня в жестокости, а сами? Вы давно отдыхали? Давно чувствовали себя в своей тарелке? Мои работники держатся в более лучших условиях, чем те, в которых вы держите себя. — хмыкнул он, сдвигая тему. — Да что ж вы всё заладили! Я здесь ни при чём! — рявкнул он, цепляясь за одежду руками. — Я в порядке, в порядке! -взгляд заметался по кабинету, пальцы дрожали -Я просто... Устал и всё... Это всё временно!. Я буду в порядке..— Бормотал Линч почти истерично, пытаясь доказать это уже себе самому. — Знаете, нет ничего необычного в том, чтобы ощущать себя странно. Такое же естественное состояние, как и многие другие, — повёл плечами беловолосый. — Вещи, через которые вы прошли, оставляют отпечатки. Часть из них растворится со временем. А некоторые не сходят вовсе. Это вполне нормально —ощущать последствия. — Нормально?! Что, по-твоему, нормально? Что я вижу того, чего нет? Что я не могу больше так жить? Скажи мне, я правда так плох? — Он дёрнул себя за ворот, жадно глотая ртом воздух, его трясло. — Я схожу с ума, да? Генри, я же не такой! — Руки поползли вверх, и он вцепился в волосы, зарываясь ногтями в кожу головы, давясь собственным дыханием. Не такой. Он не такой. НЕ ТАКОЙ! НЕ ТАКОЙ! НЕТ! НЕТ! НЕТ! НЕТ! — Сложно судить вас по тому, насколько вы плохи, я не использую такую шкалу. — После небольшой паузы ответил мужчина, поняв, что продолжения не будет. Его ровный тон казался невероятно утешающим сейчас, в этом шторме его собственной агонии. Егор почти не верил, что он реален, но он цеплялся за этот голос, потому что без него тонул с головой. — Но да, вы вполне сходите с ума. Вы говорили о галлюцинациях, да? Едва ли это признак здорового состояния, при учёте, что они не перестали появляться после прекращения приёма таблеток. — Заткнись... Это всё пройдёт... Должно же? — Он шептал, сжимая чёрные пряди до боли. — Смотря что вы будете с этим делать. Но всё же скажу: то, что вы не целы, не значит, что вы непригодны к существованию. — А те люди, которых ты пытаешь в психушках, а? — Он поднял взгляд. — Чем они отличаются от меня? Их ты шлёшь на смерть, а со мной беседуешь за чаем. Так какая разница? — От вас, пожалуй, тем, что они бесполезны мне. Вам есть другое достойное применение, им — осталось лишь одно. Вот и всё. — Значит, я просто вещь, да?.. Сломанная вещь, которая просто функционирует, как тебе надо... Такой уж я полезный, м? — Он сделал несколько слабых шагов к столу и упёрся в него руками, боясь упасть. Ноги не держали, голос сорвался. — Тебя это, небось, раздражает, да? К чему тебе такие, как я? Нестабильные, жалкие... Считаешь меня беспомощным? - он сжал обкусанные губы в полоску, уже открыто обвиняя. Эти вопросы были скорее к нему самому, чем к Лэмбтону. Какое ему дело, считал его Генри жалким или нет, он презирал этого мудака всем что в нем есть. Но спросить об этом себя самого было выше его сил. — Мистер Линч, поверьте, — без капли жалости хмыкнул тот, — если бы я считал это проблемой, я бы не тратил на вас время. — Что? — Я сказал, что ваше состояние мне не мешает, раз уж это вас беспокоит. — Так же спокойно повторил Лэмбтон. — Лжёшь, ублюдок. Кому такое может быть выгодно? — Голос слегка сорвался и теперь отдавал хрипотцой. — Выгодно — нет. Приемлемо — вполне. — Пожал он плечами. — Приемлемо... — Линч горько усмехнулся и провёл ладонью по лицу. — Приемлемо, значит, да? Ты убиваешь, ставишь опыты, терпишь меня — и всё это для тебя приемлемо... Приемлемо! Ты...- он запнулся- Ты вообще хоть что-нибудь считаешь аморальным, а? В тебе есть грань, Лэмбтон, хоть что-нибудь? Ты вообще чувствуешь что-то, кроме твоего грёбаного расчёта? — Эмоции? Чувства? Смотря что вы имеете в виду. Всё возможно, я не стану отрицать. Но вам сейчас не нужны чужие эмоции, поверьте, — вгляделся в него враг. — Вам и своих по горло хватает, как считаете? — Даже не смей. Не смей говорить так, словно ты всё знаешь! Я не сломался, я силён, я всегда был силён... Всегда буду, слышишь, ублюдок?! — Безусловно - он почти неслышно усмехнулся — я не отрицаю вашей воли и стойкости, но я и не о ней. Кажется, у вас плохо складывается контакт с мистером Джоном. Может, потому что он слишком импульсивный? Эмоциональный? — так же ровно продолжал он. — Откуда ты...! Заткнись. — прохрипел Линч. — Замолчи. Он мой друг, он желает мне добра, в отличие от тебя! Не смей, мать твою, говорить о нём. — Хотелось схватить мужчину напротив за ворот и вмазать по лицу. Вмазать так, что нос сломается и хрустнет под костяшками, а боль сотрёт с него эту отвратительную уверенность. Кровь зальёт поверхность стола и наконец докажет, что Генри не так неуязвим, как ему бы хотелось думать. — А ваша сестра? Кажется, вы не особо с ней говорите... Может, дело в том, что вы боитесь, что она не выдержит ваших чувств. Она слишком мягкая для подобного, м? Это не плохо, разве я обвиняю? Они люди. Такие же, как вы, но не такие, как я. Мы просто разные. — Не смей !Она ни в чём не виновата! Заткнись, замолчи, закрой свой ебальник! — Он впился ногтями в столешницу, по вискам катился пол, сердце направило порвать ему глотку, отдаваясь своим бешеным стуком. — Я не собираюсь тебя слушать. Ты мне не нужен! — Тогда почему вы ещё здесь? Могли бы хлопнуть дверью и уйти, раз я вас так раздражаю. — Он поднял бровь. — Вы правы, мистер Линч: вам нужен не я, вам нужна правда. Вы кривитесь от неё, но всё равно хотите знать. Это нормально. — Я... — Линч сглотнул и на секунду замер. Он не хотел. Но ему стало легче. Он не открывал врагу свою душу, но в то же время он мог излить хоть что-то. Не закрыть рану, так хоть избавиться от гноя. Джон бы давно начал кричать, возмущаться, может, ушёл, громко хлопнув дверью, а потом чувствовал бы себя виноватым; Лили бы уже разнервничалась, и не факт, что вообще бы выдержала крик... Лукас... Лукас не заслужил, чтобы на него кричали, он ведь подросток. Они все бы попытались его поддержать, безусловно... Но... Стояли ли их тревоги того? А Лэмбтон... Он просто был. Не реагировал на крик, не смотрел ни с жалостью, ни с отвращением. Спокойный, как удав. Отстранённый, рассудительный... Егор опустил руку на шею, слабо касаясь. Он и не заметил, как стало отпускать. Как дыхание немного вернулось, как начало отпускать напряжение. Но это облегчение... Оно было ядовитым, вязко осевшим в горле, не давая дышать. И оно травило его хуже, чем что-либо ещё. — Вы можете воспринимать мои слова как хотите, мистер Линч. Но знаете, я мог бы помочь вам разобраться. — Ни за что. — прошипел он, скорее себе. — Ваш выбор. — Спокойно кивнул беловолосый. — Но своё предложение я не отзываю. Если понадобится. — Не понадобится. — сплюнул Егор. — Я пришлю машину, можете остаться здесь или подождать на улице. — Где угодно, лучше, чем здесь. Твоя компания ужасна. — пробурчал журналист, хмурясь. Он мог бы сказать это грубее, громче, увереннее, но голос слишком слаб, а позориться ещё больше он не хотел. Слегка качнувшись на деревянных ногах, он заставил себя сделать шаг, потом второй и наконец-то выбраться. И тут же пожалел, вновь вернувшись к противно белым коридорам. Анна что-то обсуждала с коллегой, но, заметив его, выдохнула с облегчением и провела к выходу. Он не ответил ей на вопросы о самочувствии, чувствуя себя слишком паршиво для диалога. Та и не настаивала. Пожелала ему удачи в поездке и скрылась за дверями лаборатории, бросая последний взволнованный взгляд. Машина подъехала через пару минут. Линч с трудом забрался на сиденье и тут же упёрся взглядом в окно. Всё тело ощущалось деревянным, а мозг продолжал слабо плыть на протяжении всего пути обратно. *** Когда шум мотора окончательно стих, Егор поплёлся к крыльцу. Он не с первого раза открыл дверь и зашёл в дом. Опустошённый взгляд упал на пол, хотя смотрел он явно сквозь него. Он оторвался только спустя минуту и заставил себя пройти на кухню. Нужно было отвлечься, взбодриться по крайней мере. Егор взял в руки чашку, стараясь не замечать, как они дрожат. Тихо... Так тихо... В машине играло радио, бурчал водитель в форме... А здесь была оглушающая тишина, такая, что пробегала дрожь по телу. Он поднёс воду к губам и сделал глоток, чувствуя облегчение от прохлады напитка, но оно казалось ничтожным по сравнению с тем чувством давки, что было в висках. Журналист сделал глубокий вдох, а после взглянул на поблёскивающую под светом жидкость. Кровь. Стакан тут же выпал из его рук, и Егор замер, чувствуя резкий комок тошноты, подобравшийся к горлу. В стакане была кровь. Что-то мерзкое. Что-то живое и пульсирующее. Дешёвая икеевская керамика разлетелась по полу, расплёскивая по полу то, что точно было водой всего минуту назад. Линч попятился и, запнувшись о свою ногу, рухнул на пол, больно ударившись. Дыхание снова сбилось, он вцепился руками в футболку, истерично шепча себе: — Тебе кажется. Тебе кажется. С потолка что-то капнуло ему на лоб, и он поднял полный ужаса взгляд. Из трещин в деревянном потолке стекала вниз алая, вязкая жидкость. Крик застрял в горле, сорвался только хрип, он закрылся руками, свернувшись в комочек, хватая ртом воздух. — Тебе кажется. Неправда. Всё это неправда! Всё вокруг поплыло, кажется, даже стены взвыли. Он вздрогнул, ощущая всем существом шаги, приближающиеся к нему, а после — мерзкий, протяжный хрип. — Ви-и-ино-о-ова-а-ат... Нет, нет, нет. Это галлюцинация. Только всего. Кровь продолжала капать на пол, пачкать кухню алыми, омерзительными ошмётками. Кап. Кап. Кап. Нет... Пожалуйста... Пожалуйста... Хватит! Линч поднял отчаянный взгляд, в надежде увидеть, что всё прекратилось, но это стало фатальной ошибкой. Перед ним во всей красе предстал он сам. Как тогда, в зеркале. Только теперь без единой преграды. Губы Глинча растянулись в улыбке, кровь полилась изо рта с очередным хрипом. Егор попытался отползти, но упёрся спиной в духовку. Та пискнула, и он дёрнулся, панически оглядываясь. Он готов был поклясться, что она не работала ещё минуту назад. Но теперь, изнутри проросшая заражённой плотью, она дребезжала жалобно и словно чавкала ему в спину. Тварь нагнулась над ним, и он резко нашёл в себе силы подняться. Он подскочил на негнущихся ногах, делая пару шагов от кухни, пятясь назад. Его собственный двойник повернул голову, хрустя костями. Кровь залила уже всё, и казалось, он уже тонул в ней. Даже стены кричали ему что-то нечленораздельное, пронзительное. Он закрыл уши руками и замотал головой, зажмурившись. Виноват. Не уберёг. Не спас. Предал. Предал. — Преда-а-атель... Он, в ужасе, повернулся влево, туда, где стоял диван. На нём лежал окровавленный, изуродованный труп лучшего друга, одним своим видом вызвавший новый прилив рвоты. Он зажал рот рукой, сглатывая. — Д-Джон?.. Голова друга резко хрустнула и вывернулась в неестественном положении. Он посмотрел на Егора своими залитыми кровью глазами и прохрипел: — Почему ты не спас меня? Крик вырвался такой оглушительный, что Егор сам чуть не оглох от него, вцепившись в лицо руками, хватаясь за волосы. — ТЕБЯ НЕ СУЩЕСТВУЕТ! НЕТ, НЕТ, НЕТ, ПОЖАЛУЙСТА, ХВАТИТ! Этого всего нет! Нет! Мне снится, снится!!! Я спас! Это ложь, всё ложь... Не спас. Не уберёг. Какой ты друг? Убийца. Ничтожество. Телевизор зашипел, а кровь всё капала и капала. Кап. Кап. Кап. Заткнитесь! Нет. Хватит. Кап. Кап. Кап. ПЕРЕСТАНЬТЕ! ХВАТИТ, ХВАТИТ, ХВАТИТ, ПОЖАЛУЙСТА, ПРОШУ ВАС! Егор сжал руками плечи, сжимая до боли, пытаясь усмирить руки. Их трясло так, что было больно, мышцы тянуло от напряжения. НЕТ. УМОЛЯЮ. МНЕ ВСЁ КАЖЕТСЯ. Кап. Кап. Кап. Егор закричал ещё раз, в этот раз надеясь быть громче голосов, громче своих мыслей, громче грёбаных звуков. Он поднял безумный, отчаявшийся, горящий агонией взгляд, и руки потянулись к первому попавшемуся объекту. Резкий треск прекратил всё. Линч замер посреди своей кухни. Тело продолжало дрожать, а сознание — плыть, но галлюцинация отступила. Тишина прерывалась жалобным шумом телевизора, в который прилетела лежащая до этого на кофейном столике перед диваном декоративная ваза, ещё год назад подаренная Лили как сувенир. Она тоже разлетелась на куски на полу. Комната, освещённая тёплым светом, была совершенно обычной. Разбитая кружка с пролитой водой была там же, где и до этого, духовка мирно спала, а с потолка не лилась кровь. Линч спяще выдохнул и схватился за голову. Он почувствовал тёплую жидкость на пальцах и тут же отдёрнул руки. Замер. Под ногтями оказалась кровь. Он... Расцарапал себе кожу головы в припадке. Плечи так же адски жгло болью, и синяки, если не гематомы, стали проступать на коже от хватки. Егор усмехнулся, горько, истерично, потом ещё раз. Ещё — и разошёлся отчаянным смехом, в глазах скопились слёзы, и он рухнул на пол, обнимая колени. Он точно сходит с ума... Один. Совершенно один он тонул здесь. Без надежды на то, что кто-нибудь возьмёт его за руку в трясине и потянет обратно. Чтобы он не увяз, не утонул. *** Он сидел так ещё час. Может, больше. На время он не смотрел, но солнце уже начало садиться. Егор встал, покачиваясь, и поплёлся в комнату, держась за стену. Он не мог сейчас ни работать, ни есть. Есть — особенно. Хотя желудок был пуст и скулил от голода, Линч не мог даже подумать о еде. Картина чего-то аппетитного тут же превращалась во что-то мерзкое, и его начинало подташнивать. Голова кружилась, а глаза едва держались открытыми. Не из-за желания спать. Из-за ужасной усталости, которая не обволакивала, а давила. Он дополз до кровати и рухнул на неё, уставившись в потолок. Сердце немного успокоилось, но при воспоминаниях снова начинало бешено стучать в груди. Спустя полчаса он всё-таки вырубился, но сон был беспокойный, рваный, из обрывков воспоминаний и голосов. Голова дико болела, Линч постоянно ворочался, просыпался и снова тонул от усталости, его дёргало во сне, а по телу катился пот. Нужно было встать и подойти к аптечке на кухне, но туда он возвращаться не хотел даже под дулом пистолета, хотя даже так бы не смог — ноги бы не выдержали, и он рухнул бы на пол. Едва его снова накрыло колючим одеялом сна, как будильник на тумбочке мерзкой трелью вынудил его открыть слипшиеся глаза. Он потянул руку к нему, но почувствовал такую слабость, что едва пошевелил пальцами. Он не нашёл в себе энергии даже заткнуть проклятый дребезжащий звук. На тело легло тяжелое, как танк, бессилие. Вскоре звуки стихли, механизм автоматически отключился, промучив Егора пару минут. В голове был гул, различить в нём хоть что-то было затруднительно, как и сосредоточить мозг на чём-то другом. Он мог бы включить телик... Точнее, телик он уже не включит, но можно и комп. Посмотреть фильм, найти новое дело... Журналист ведь давно не записывал материала для канала, даже то видео смонтировать не успел. Долго думал, стоит ли вообще, ведь технически они провалились, но записи остались. Дилемма в итоге была отложена день за днём, а сейчас он не мог задуматься даже о ней. Ему казалось, что со всех углов на него осуждающе смотрят, что кто-то шагает в коридоре у комнаты, а когда пошёл дождь, его и вовсе пробирало вечное чувство, что ему стучат в окно, в дверь, в голову. Он обещал приехать к Джону сегодня, но как он мог встать? Едва мог перекатиться, но лечь спиной вверх даже на несколько минут было морально страшно. Да, он видел всякое дерьмо, но не в таком плачевном состоянии и точно не спиной к опасности. Даже если видимой угрозы не было вовсе, он больше не верил, что дом убережёт его. Не после вчерашнего. Наверное, Джон уже злится на него и пытается дозвониться... А может, нет? Сколько времени прошло? Он посмотрел на будильник, но тот как назло был отвернут циферблатом от кровати. И как знать: может, прошло лишь полчаса, а может, друг уже часами ждёт его прихода и злится. Телефон остался на кухне, поэтому узнать даже это было невозможно. Егор закрыл глаза и рвано выдохнул. С каждым днём огонёк в его глазах тух, и как бы отчаянно он ни жёг его новыми приключениями, он всё равно гас, а изумрудные глаза становились всё более пустыми, разбитыми и холодными. Снова уставился в потолок, чувствуя неприязнь к своей слабости. Кровь на пальцах и под ногтями засохла, на голове, там, где остались кривые царапины, слиплись чёрные густые волосы, под глазами залегли синяки, рёбра уже просвечивали и были видны, стоит снять одежду. А теперь и это... Почему? Он знал, что плохо ел, спал, и существование тоже хромало... Но тело не могло, не имело права так его подводить. Неужели он довёл себя до предела? Журналист твердил себе не останавливаясь, что всегда справлялся сам и будет продолжать дальше. А что теперь? Разве он может себя спасти сейчас? Он бесполезен, пока слаб. Бесполезен для всех. Никчёмный. Слабый. Неспособный даже себя уберечь. В глазах встали слёзы, и Линч слабо сжал зубы: он не мог быть настолько ничтожным, чтобы дать им волю. Но его не спрашивали. Дорожка воды покатилась по щекам и рухнула на подушку. Он сдавленно всхлипнул, пытаясь сдавить в себе это всё. Он ощущал себя маленьким ребёнком, который выл от безысходности и просился к маме. Едва ли был тот, кто смилуется над разбитым существом вроде него. Но он так хотел. Хотел и презирал в себе. Разве заслужил, чтобы его спасали? Генри говорил, что может помочь ему... Да? Он же не ослышался? Конечно, ублюдок захочет что-то взамен... Но... Нет, задумываться об этом ужасно, неправильно; он уже и так сказал ему лишнего. Хотя не то чтобы Лэмбтон особо впечатлялся от его криков... Это приносило странное облегчение. Не то, мерзкое, а скорее умиротворённое. Он мог бы наговорить таких глупостей, если бы мужчина поднял голос в ответ. Может, потерял бы свой реальный шанс помочь миру. Лэмбтон прав, так во многом прав, и Егор не мог вечно от этого бежать, не мог всегда отрицать. Он хотел этой непробиваемой истины, его отстранённости, того, что он был тем, кем Егор хотел бы быть. Достаточно сильным, чтобы вынести на себе тяготы этой войны. Он же может дать ему подсказку? Дать ему шанс? Или после всего враг тоже отшатнётся от его раздробленности... Линч не знал, какие границы своей «приемлемости» имел мужчина, но пока он в них входил, казалось, существовала ещё категория, где он не был ненормальным. Если он сделает шаг к себе, если воспользуется его предложением, окажется ли в итоге выкинут как мусор, как только полезность кончится? Возможно. Но сейчас он и так на грани оказаться на свалке — хуже же не сделать. Поэтому, скрепя душой и сердцем и в очередной раз задыхаясь от ужаса перед собой и будущим, Линч вцепился в эти слова как утопающий. Точнее, уже утонувший, но имеющий ещё немного воздуха в лёгких и силы в конечностях, чтобы попытаться всплыть. Он обещал себе всплыть. Даже если придётся вцепиться во врага, даже если придётся захлебнуться после. Ради близких, которых не мог подвести, ради фанатов, ради тех, кто не заслуживает смерти от ВГМ... Возможно, и ради себя. Только бы удержаться.