С тобой - приемлемо

Октябрь нагрянул и вместе с ним в законное торжество ворвались ливни и холода. Температура опускалась до 10 градусов, ветра гнали листья и прохожих по улицам, забирались под одежду, прямо в душу. Листья с каждым днём всё больше наливались краской, а деревья наряжались в свои предсмертные наряды, провожая последние недели до зимы с торжеством. Осень — прекрасное время года, манящее своей лёгкой апатией и увяданием, награждающее яркими пейзажами и вдохновением. За красотой пёстрых листопадов наблюдать было особенно приятно, сидя в тёплом помещении с чашкой горячего напитка, укутавшись в одеяло. Но сегодня температура казалась не такой ужасной — целых 16 градусов по Цельсию, а дождь до вечера не обещали. Солнце застенчиво выглядывало из-за облаков и грело холодный асфальт, залитый лужами. Люди выбирались из своих каменных нор и наслаждались теплом и наступившем воскресеньем. София покинула такси и, протянув купюру водителю, вышла на бульвар. Она всё ещё чувствовала себя жутко странно. Её жизнь переменилась так резко, и тонны возможностей распахнули к ней свои двери в миг. И, стоя напротив этого, женщина не решалась выбрать, в какую зайти первой. Брат сейчас был завален работой — она знала, не могла же клянчить у него помощь в том, чтобы разобраться во всех изменениях, что настигли мир, пока он пытается сохранить его. Это было бы нагло с её стороны, даже если Генри бы согласился из желания поддержать её. Она знала: он бы согласился, а потом не спал днями, восстанавливая провалы. Снова. Он всегда такой. Нет, безусловно, 2008 год, когда она предстала перед судом за кровь и оказалась за решёткой, был не древностью, телефоны уже существовали, сенсоры так же стали мейнстримом, но, чёрт возьми... Этот небольшой чёрный кирпичик от Samsung, любезно подаренный Генри вместе с квартирой в центре города, был совершенно непонятным и сложным в освоении устройством. Она с трудом разобралась в управлении, десятке приложений и прочих благах цивилизации, но пока что не все прелести современности давались ей легко. Город тоже был чужим — не отталкивающим, но незнакомым. Её привычки заставляли дёргаться при каждом громком звуке, и на улицу Лэмбтон выходила с таким лицом, как будто сейчас кто-то убьёт или уже убила. Брови немного нахмурены, губы в полоску, взгляд строгий, леденящий. На деле — просто привычка маскировать свою неуверенность за суровым лицом, чтобы не выдавать слабости. В тюрьме ходить напуганным было такой себе идеей, и пусть она так и не ощутила на себе жестокой травли, инстинкт самосохранения и здравый ум заставляли её соблюдать все меры предосторожности. София искренне не понимала, чем так заинтересовала «Змею» и её компашку в коридорах исправительного здания, но была благодарна судьбе за такой подарок. То ли зажатая аристократка показалась им любопытной, то ли они узнали в ней свою — неясно, но даже если это было так, она чувствовала себя в их окружении родной. А главное, присоединение к ним обеспечило ей безопасность и относительный покой. Ну а пока она осталась покорять высоты этого неизведанного мира, Змея с энтузиазмом изъявила желание помочь ей в этой. Змейка — конечно, всего лишь прозвище, настоящее имя потерялось где-то в сознании всех её знакомых. На деле броская и взрывная, она со стыдом оглядывалась на своё прошлое и имя, так напоминающее ей о нём. Кристина была старше Софии на пару лет и уже сидела к моменту, как она оказалась в камере. Кажется, она должна была сидеть дольше, но её дело внезапно решили пересмотреть и срок значительно снизили, поэтому женщина умудрилась выйти на волю и расправить крылья даже раньше самой Лэмбтон. Почти вся их тюремная группка уже перекочевали на волю, поэтому в тот же вечер, как Альбинос вдохнула свободу, была пьянка. Она была так рада увидеть старых знакомых, выпить за будущее, что, кажется, даже всплакнула. Утро, правда, ждало с последствиями, которые будто битой ударили в живот, а потом, кажется, приложили её о что-то головой. София ощутила с полна непривычный вкус похмелья и дикой ломки, мучаясь почти до вечера, и клялась больше не перебарщивать с алкоголем. Брат смотрел на неё с молчаливым признанием неизбежного, заглядывал раз в два часа и старался отвлечь её разговором. Она только усмехалась, пила таблетки и благодарила за то, что тот оторвался от дел забрать её в стельку весёлую тушку прошлой ночью. Несмотря на всё вышеперечисленное, время было проведено отлично: София разобралась в звонках, в некоторых приложениях, успела влюбиться в модный телевизор в её новой спальне и в сериалы, которые в нём обнаружила. Если не брать марафон «Игры престолов» за дело, то помимо него женщина заняла себя уборкой, обставлением нового жилья и чтением новостей, чтобы не ощущать себя пришельцем. Генри отдал ей пару своих банковских карт и бросил, что она может распоряжаться деньгами на них, как пожелает, и, может, Лэмбтон бы постеснялась чуть больше прежде чем взять их, но только ощутив эту огромную свободу, ей хотелось попробовать всё и сразу. Заметить рыжую макушку было нетрудно: на полупустом бульваре она выделялась как яркое пятно. Альбинос почувствовала, как в ней поднялся восторг, стоило увидеть подругу. За секунду она уже была рядом, сияя глазами. — Змейка!! — Женщина напротив даже моргнуть не успела, как её сжали, и почти тут же отпустили, прежде чем та по привычке замахнётся кулаком с перепугу. Рыжая, растрёпанная, она со стороны выглядела как сбежавшая байкерша или подросток, дорвавшийся до вседозволенности. Проколотые брови, губы, нос, раздвоенный язык, который наградил её сначала званием «рептилия», а уже после — отдельного семейства змеевидных. Если бы пришлось выбирать конкретный вид, думаю, любой знакомый бы определил её Маисовым полозом, если бы, конечно, вспомнил, что такая змея существует. — Эй, эй, кого вижу! — пожав руку бывшей сокамернице, она улыбнулась так же широко. В карих глазах плясали черти, если не дьяволы, волосы ядрено-оранжевого оттенка казались Альбинос немного непривычными: обычно цвет был гораздо более мягким из-за правил тюрьмы. Тогда на красила свои блондинистые кудри хной, поэтому цвет напоминал скорее слабо тыквенный, яркость была непривычной. Впрочем, ей шло, как и всё остальное. В свои 45 она выглядела ещё молодой и полной энергии, обладала гораздо большей силой в отличие от врождённо слабоватой Софии и в целом умудрялась быть душой компании и одновременно отпугивать непричастных. — Скучала? Признай! — подмигнула Лэмбтон, беря женщину под руку. — Пф, пара дней прошла, было бы когда скучать. — похлопала её по плечу Змея. — А раньше ты без меня и дня бы не протянула. — ностальгически хмыкнула София. — А я уже привыкла, что ты со мной не обедаешь. Должна признать, первые дни приходилось странно. — Да уж, есть в одиночестве чувствуется преступлением. — кивнула она. — Сегодня восстановим традицию, я угощаю. — Ооо, точняк, ты же из богатеев, мгм? — Братец подсобил. — подмигнула она. — Мне б такого братца! — усмехнулась бывшая заключённая. — Он же холостой, да? Я бы позаимствовала. — Одна и та же шутка уже десять лет, сколько можно! — закатив глаза, Фия нахмурилась, но слабая улыбка от знакомых фраз всё равно поднималась. — Тц, он просто ещё не знает, кого упускает. — Ага, это я уже слышала. — толкнула она сокамерницу в бок. — Пошли, ты обещала проводить меня. — Точняк. — женщина кивнула и хитро ухмыльнулась. — Я, конечно, не спец, но точно не потеряемся. Они шли по улицам, плечо к плечу, отдавая контрастом: София — в тёплом бордовом свитере и брюках, с длинной ухоженной косой и суровым взглядом, а рядом — пёстрая, как осенняя листва, женщина в чёрной кожаной куртке с какими-то нашивками и джинсах. На пальцах проглядывались татуировки, а взгляд отражал вседозволенность и само воплощение наглости. Они болтали о том о сём, иногда переключаясь на разглядывание улиц и домов. Вот, например, стоял роскошный собор — Храм Христа с крупными золотыми купалами, красивейшими медными фигурами по периметру и поражающим масштабом. Напротив — музей, мимо улицы посажены деревья, наряженные природой, где-то вдали шумела река, гудели машины, город жил своей обычной жизнью, но после четырёх каменных стен для Софии вся красота Москвы была почти сказочной. Змея с довольной ухмылкой наблюдала за подругой, наслаждающейся свободой. Обогнув храм и сфоткавшись возле памятника Александра Второго, они продолжили путь мимо набережной в сторону Кремля. Альбинос была на площади всего пару раз и ни разу по-настоящему свободная. Но сегодня это можно было наконец-то исправить: вглядеться во всё, налюбоваться центром, вдохнуть прохладный воздух без необходимости чувствовать угрозу. Хотя, конечно, обострённое чувство того, что опасность может поджидать, было где-то на затворах сознания, она постаралась оставить это Змее. Сейчас София чувствовала себя ребёнком, вернувшим детство. — О, а помнишь, как Цыганка тогда подралась? — Хе, ещё как. Кровищи было — просто ужас. — усмехнулась Лэмбтон, вспоминая тюремные будни. — Жаль, я не застала самое начало, хотелось бы видеть, как она своими хилыми ручонками ломает нос той дылде. Как её там? — Тьфу, думаешь, помню? Она не ж не с нами была, так мельтешила где-то на фоне, кто б её запомнил. — Ну как, к цигарке же лезла? — Она сказала не мешать, я особо не стала, мол, сама разберётся. — Разобралась... — фыркнула она. — Ну и шум же подняли. — Мгм, пятно так и не стали убирать, каждый раз мимо проходила — залипала на него. — А зачем убирать. Местная достопримечательность. — цокнула она с ухмылкой и вновь перевела взгляд на башни Кремля. Действительно, здесь было чертовски красиво. Обойдя ещё пару красивых улочек и налюбовавшись архитектурными сооружениями, женщины шмыгнули в бар. Лэмбтон мысленно клялась себе не перебарщивать, а Змея, почувствовав запах халявы, решила выпить всё и сразу: видимо, свои финансы она жалела больше, чем желудок, и при первой возможности бесплатного угощения была готова угробить печень. Впрочем, Альбинос не собиралась нравоучать: жизнь подруги — не её ответственность. Только подкатила глаза на возможный чек. Она знала, что Змея жила одна, без поддержки близких, работала только на Нокс и больше ничем легальным не промышляла. София не была уверена, сколько конкретно денег она получает, но явно предостаточно, чтобы снимать квартиру в центре и засматриваться на байки с мечтательным взглядом. — За нас! — Змея с гордостью подняла свою кружку пива и улыбнулась во все зубы. — За нас! — чокнувшись с ней бокалом с малиновым коктейлем, кивнула София и сделала большой глоток. Жизнь налаживалась как нельзя лучше. Единственное, что беспокоило её, — это брат. Генри был для неё всем, и сейчас ей было почти физически больно ощущать, что они стали такими разными. Она знала, что он относится к ней как прежде, что она всё ещё самое дорогое, что у него есть, но... Вина лежала на ней адской давкой. Здесь она могла забыть о ней, но стоило взглянуть на то, чем отплатил Генри за эту жизнь для них двоих, её собственный вклад казался ничтожным. Не он должен был её защищать, не он держать всё. Имела ли она право жить дальше, так, как хочет жить, если не отплатила свой долг перед ним? Хорошо, что сегодня можно не задаваться этими вопросами. Просто пить, просто жить, просто смеяться. Брат был бы счастлив за неё, если бы видел. Жаль, что он не здесь сейчас. Жаль, что никогда с ней так не сможет. *** Егор пришёл в себя только на следующий день. Сполз с постели, пару минут провёл на полу с пустым выражением лица, а после заставил себя подняться. Кое-как перебрался в коридор, и к своему счастью обнаружил телефон именно там, по привычке оставленный на тумбочке, а следом дошел до ванной комнаты. Егор передвигался по дому как зомби, еле передвигая слабые ноги. Сердце сжималось в предчувствии, что он свалится на пол и больше не встанет. Умылся, он, не поднимая головы. Его тело было слабым, и он не мог даже нормально избавиться от крови на пальцах: силы в организме не осталось, и даже напрячься было затруднительно. Он побоялся пить на кухне — сама мысль о том, чтобы принять живительную влагу из стакана, вызывала дрожь и воспоминания, от которых появлялось отвращение. Поэтому он набрал в ладони воды из-под крана и сделал несколько крупных глотков — что угодно, лишь бы заткнуть адскую жажду. Потом ещё несколько минут разглядывал пол, прежде чем заглянуть в телефон. 17 пропущенных от Джона, сообщения, судя по всему, гневные и тревожные одновременно, пара смс от знакомых и незнакомых, видимо, фанатов. Он сглотнул и рвано выдохнул. Стыд пробрал его с ног до головы чем-то липким и мерзким. Дрожащими руками Линч нажал на вызов. Гудки разрывали тишину и его самого. Он не мог сказать Джону, что с ним было, просто не вышло бы. Но написать он бы не смог — пальцы дрожат, а не ответить было неприемлемо. — Линч! — голос приятеля был спасением из вязкого самобичевания. Вредный, но обеспокоенный, немного высокий, такой родной... — Мать твою, ты где был?! — Прости. — прохрипел Егор и слабо закашлялся. — Я... Приболел... Температура... И, ну... Я отсыпался. — Чёрт, ты бы хоть написал! Я же тут вообще-то ждал. И, ну... Волновался тоже. — с нежеланием выдавил из себя писатель. — Мало ли что с тобой там случится. — Чепуха, Джон. Я просто простыл, наверное. Думаю, на следующей неделе... — он снова сорвался на хрип и, закашлявшись, чтобы избавиться от него, прервался. — Мы увидимся. Обещаю. — Ну... Как скажешь, дружище. Ты там, это, пищи, если что. И выздоравливай, не хватало, чтобы ещё и ты откис, совсем уже фигово будет. — Да. — фальшиво усмехнулся Линч. — Будет нелепо. Я отпишусь тебе, когда станет лучше... Если не буду отвечать, значит, я... Сплю. Так что не бери в голову. — Я? Я не беру в голову, Линч, просто мало ли. — вредность в Джоне была такой же неизменной, можно было представить, как он смешно хмурится, как блестят голубые глаза, как он цокает языком и щурится. — Ты ж без меня не справишься! — Да пошёл ты, Джон. — в голосе не было злобы, но и улыбки в нём тоже больше не было, только какая-то мерзкая пустота, на которую он с отчаянием натягивал маску «я в порядке». — Выживу как-нибудь. — Ага, смотри мне там. И чтоб звонил, понял? Мне тут скучно вообще-то. Да и та медсестра никак не хочет сдаваться моему шарму. — Она ещё поймёт, какого оболтуса потеряла. — выдохнул Егор. — И будет рада. — Да ну тебя, ниче ты не понимаешь. Всё. Иди лечись, понял? Если придёшь больной, я встану, понял? — фыркнул Джон в трубку. — Встанет он, конечно. — Егор скучал, безумно, и от этого ему только сильнее было не понятно, почему хотелось прекратить звонок и швырнуть телефон в стену. — Хотелось бы, чтобы ты встал, а то ещё сильнее растолстеешь без движения. — Че?! — Да ладно-ладно, шучу-шучу. Всё, мне нужно... Эм... Поесть... Да... Я пошёл. — Агась, поправляйся, я вообще-то рассчитываю на тебя. Я скоро умру без крылышек. — На следующей неделе, обещаю. Он повесил звонок и отложил телефон. Что-то в нём отдавало глухой болью и стыдом. Егор, кажется, захлебнётся виной быстрее, чем наберётся смелости позвонить Генри. В этот вечер он всё же поел. Зажмурившись и закрыв уши, наощупь добрел до кухни,точно так же как делал это и утром, добираясь к коридору, пока сердце безумно колотилось в груди. Открыл холодильник, нашёл глазами непросроченный сыр, уже подсохший, но всё же потенциально съедобный, забрал последнее яйцо, нашёл сухари в шкафчиках, дрожащими руками налил воду в кастрюлю, дважды уронив её в раковину. Пальцы всё ещё не слушались. Хотелось забиться в истерике, но он держался. Когда скудный ужин докипел в кастрюльке, он с брезгливостью очистил яйцо от скорлупы и почти насильно заставил себя жевать. Его тут же тошнило от вкуса, от самого факта, что он ест, но он продолжал: с полным отвращения лицом откусывал, а после закрывал рот рукой и сглатывал, и держался, чтобы пища не вышла из него обратно. Он не мог голодать вечно, не мог жить на одном кислороде — тело нужно было питать, иначе в один день оно не встанет насовсем. Энергии было мало, убираться не было желания от слова совсем, хотя он понимал: если бросит холодильник так, кухня провоняет тухлятиной, а этого добра ему точно не нужно. Поэтому он всё же выбросил молоко и ещё несколько точно уже начавших разлагаться продуктов. С жалостью взглянул и на разбитую вазу. Лили ведь привезла ее из-за границы, красивую, с узорами. И пусть он ее не использовал, жгучий стыд впивался в него хлеще любого разбитого стекла. Слабость была ужасной, и хотя еда прибавила сил, нервы продолжали душить, а лозы сомнения дотянулись до капилляров и проросли по всему телу без остатка. Несколько раз он бессмысленно смотрел на номер Лэмбтона, но нажать звонок было выше его сил. Он убеждал себя, а после отдёргивался и корил себя за сами мысли о том, что собирался позвонить. И так по кругу: его мотало из стороны в сторону, время тянулось как смола — горькая, тягучая, — а паника всё нагнетала и нагнетала. Когда телефон внезапно отдал тремором и мелодия входящего вызова согнала пелену в голове, он чуть не подавился воздухом и закашлялся. "Седой ублюдок" — всплыло на экране вызова. Он позвонил. Сам. Нет, ему не впервой: этот ублюдок уже звонил без предупреждения... Но всё отличалось сегодня тем, что Егор находился в настолько плачевном состоянии, что чувствовал вину перед самой вселенной за этот беспорядок. Да что там, он говорил с хрипом, надрывом, а этого человека не обманешь сказками о болезни — он знает. Знает, и это пугает и манит, как запретное знание, проклятое яблоко, в которое хочется впиться независимо от последствий, потому что голод сильнее логики. — Мистер Линч, добрый вечер. — Егор и сам не заметил, как взял звонок, видимо, почти рефлекс. Тело вздрогнуло, но он собрался с силами. — Надеюсь, завтра у вас нет планов. У меня есть для вас дело. — Я... — Линч сделал глубокий вдох и попытался выдавить максимально сдержанно и ровно. — Я помогу, чем смогу... Что нужно? — Вы осипли. Простыли? — голос не изменился ни на каплю. Такой же деловой и отстранённый, утешающе равнодушный. — А... Нет... То есть да, я... Простыл, знаешь, холодает. — промямлил он. — Чепуха, правда! Ч-что там тебе было нужно? — Я знаю, вы имели дело с вампирами. Было бы неплохо, если бы вы проконсультировали моих людей на этот счёт. Кажется, мы столкнулись с одним из представителей. — А? Да... Да, я имел дело, как же ещё... — фальшиво улыбнулся он, и от этой улыбки заболели щёки. — Я сделаю... Всё, что будет в силах. Правда, не знаю, насколько из меня стоящий учитель. — Мне достаточно. — Достаточно... — Егор слабо кивнул. Не до конца понимал, что для Генри это «достаточно» значит, но достаточно — не плохо, а значит, пока он может жить в его планах. Жить хоть где-то. — Завтра? — Да. В 12:20 за вами заедут. — Я... Эм... — Лэмбтон молчал, давал время выдавить. — Плохо выгляжу. — Насколько плохо? — Как будто умер. — Ваше состояние звучит неизменным. — Егор слабо сжался от еле слышой насмешки в чужом голосе. — Неизменно ужасным. Я как зомби. — Примите душ, желательно холодный, поспите, подышите воздухом, поешьте пресную пищу. — перечислил Генри пару секунд спустя, словно вспоминая что-то из подкорки памяти. — Должно помочь прийти в себя. — Ха... Ага... Так и сделаю, конечно. — слабо огрызнулся он. Не мог: спать не мог, есть только через давку, гулять — ноги не держали, а он боялся упасть на улице больше, чем дома. — Неважно, пока вы не падаете в обморок. — А если падаю? — Тогда не думаю, что встреча будет иметь смысл. Лучше напишите инструкцию на бумаге, я разберусь. — так же равнодушно на первый взгляд кивнул мужчина, но кажется в нем неизбежно пробуждался интерес. — А... Я... Ну напишу. — замнулся Егор. — Хотя, знаете - прервался он - если захотите, я могу уделить вам время ближе к часу завтра, если решите передать всё лично. — прервался он. — ... — предложение звучало глупо: у Генри не было причин забирать что-либо лично. Егор понимал, что предложение было не в этом, а в самой встрече. И он, чёрт возьми, этого хотел. Нуждался. Слишком сильно, чтобы отложить. — Думаю, лично смог бы объяснить... Пару моментов. Там сложно, инструкция в моём исполнении — это такое себе, знаешь. — оправдание звучало откровенно глупо, но лучше так, чем совсем без него. — Значит, до завтра. — после небольшой паузы спокойно кивнул Генри. — Машина в обговорённое время, буду ждать встречи. — А-ага. Егор выдохнул, смотря на экран телефона. Его снова трясло — чёртов тремор. Он уже даже не мог разобраться, от чего он: от голода, недосыпа, стресса, паники, облегчения или всего вместе. *** Он и сам не знал, как дожил до утра. Генри сказал ему поспать, и он правда пытался. Лежал на кровати, зажмурившись, слабо проваливался в сон и почти тут же просыпался. Это мало помогло добрать сил, но и этого было уже достаточно. Он заставил себя сходить в душ — ледяной, освежающий до самой души. Дальше по списку — открыть все окна, чтобы обеспечить воздух, поскольку рассчитывать на прогулку было наивно. Это было, конечно, малейшей частью из того, что ему стоило бы сделать, но главное, что он смог сделать хоть это. К тому же удалось завесить зеркало полотенцем, и не было нужды смотреть на себя, и он смог больше времени провести в ванной. Он знал, что выглядел ужасно, что стоит побриться, привести в порядок внешность, но это знание почему-то не помогало исправить своё бедственное положение. Интересно, изменится ли Генри в лице, когда увидит его таким. Егор не рассчитывал на это, но какие-никакие семена любопытства зрели в нём. Их сложно было назвать чем-то положительным: в какую сторону бы ни поменялся к нему Лэмбтон, он не смог бы этого выдержать. Ни жалости, ни презрения. Он непрерывно смотрел на часы, сжимал пальцы, ждал, когда наконец появится возможность не быть в этой каше одному. Компания Генри была более привлекательной, чем нахождение в своём доме в полном удушающем одиночестве, даже если еще позавчера он кричал об обратном. Он считал секунды и презирал свою надежду всё больше и больше. Он обещал себе быть честным, но сейчас ему до отчаяния хотелось отступить, никогда не обещать этого, но бежать было не от кого и некуда. Его единственной преградой был он сам, и это ощущалось странно, противно. Каждый раз в голову возвращалась та галлюцинация, где он повис на лампе с посиневшим горлом. Его передёрнуло от тихой мысли, что он выглядел умиротворённо в своей смерти. С каких пор эта альтернатива была для него такой спокойной? Пару раз вспоминал про то, что они вообще-то собрались увидеться по поводу вампиров, но взять в руки ручку было непосильной задачей. Поэтому он пообещал себе рассказать все на словах, как только увидит Генри лично. Когда машина заехала в его двор, он почувствовал такое облегчение, что впервые обратил внимание, как сильно был напряжён на самом деле. Сев на заднее сиденье, он позволил себе немного расслабиться и тут же почувствовал адскую боль по всему телу. Всё это время он был натянут как струна: плечи, шея, челюсть — всё болело от постоянного сжатия. Слабо простонав от боли, он попытался устроиться поудобнее и спрятаться от преследующей его боли. Агония в голове, агония в теле — она срослась с его дыханием и, как верный друг, следовала по пятам. За окном мелькали улицы, потом деревья. Он молча сжимался на заднем сиденье и вслушивался в радио, которое слабо доносилось до него. Обрывки песен застревали в голове и помогали отвлечься. Let down and hanging around Crushed like a bug in the ground Let down and hanging around Егор почувствовал ком в горле. Композиция словно проникала под кожу, нагоняла на него ещё большую тревогу. Он не разбирал текст, но ощущал всем собой отчаяние и надрыв в голосе певца. Руки сжались на коленях. You know, you know where you are with You know where you are with Floor collapses, floating Bouncing back Музыка словно топила его ещё сильнее в своих чувствах. Он зажал уши, чтобы её не слышать. Лозы в его теле впились в вены с ещё большим пристрастием. And one day, I am gonna grow wings A chemical reaction Hysterical and useless — Вам плохо? — голос водителя прорвался сквозь накатывающую истерику, и он сделал музыку тише, чтобы разобрать слова пассажира. Линч поднял пустой, встревоженный взгляд и, сглотнув, кивнул. — Г-голова... Кружится... Поставьте по-бодрее что-нибудь... — фальшиво улыбнулся он, чтобы не беспокоить. — А? Ну, как скажете. — мужчина пожал плечами, немного задержавшись сочувственным взглядом на парне, и переключил станцию. Заиграло что-то незнакомое, но бодрое. Егор рвано выдохнул и отпустил голову. Он снова вцепился в волосы до боли и снова не заметил этого. Кажется, начало входить в привычку. Он чувствовал стыд перед водителем: тот явно видел, что Егор не в лучшей форме, и вина от этого только росла. Ему было дурно, душно, невозможно. Ещё и эта музыка... Кто, чёрт возьми, вообще решил крутить такое по радио? После такой песни хочется только повеситься. Хотя он, кажется, скоро и без помощи нагнетающей музыки, бьющей по и без того потрёпанной душе, накинет на себя верёвку. Так... Нужно держать себя в позитиве. Не стоит лишний раз думать об этом, умирать он не собирается. Нет, и точка. Через пятнадцать минут машина остановилась возле особняка. Егор с горем пополам вылез и мутным взглядом уставился на здание, слабо хлопнув дверью. Его точно ждал сложный разговор...