born to die.

So choose your last words this is the last time

'Cause you and I we were born to die

Оскар был уверен, что обречён. Он понял это ещё тогда, когда в первый раз зашёл в паддок McLaren и увидел чертова Ландо Норриса. Он был прекрасен: игривая улыбка на губах и такой же блеск во взгляде, плавность движений и приятный звук голоса. Оскар сразу попал в эти сети без шанса выбраться. Уже тогда в груди что-то трепетно сжалось, но он переборол себя: на самообладание никогда не жаловался. Пиастри до сих пор в мельчайших подробностях помнил их первую близкую встречу.

***

— Э, Ландо? Я Оскар, ну, ты знаешь, — в голосе проскальзывает неловкость, но ее поглощает шум паддока. — Да-да, конечно. Получается, напарники? — с улыбкой тянет Норрис. — Получается, — Оскар ведётся на это: приподнимает уголки губ, не отводя взгляда от человека напротив. Ландо кладет руку ему на плечо в знак предстоящего долгого сотрудничества —Оскар натурально плывет. Он согласен простоять так вечность, но в то же время осознает, что это пиздец. Хотя, в конце концов, он же был рожден, чтобы умереть? Так пусть это будет от любви к Ландо, черт бы его побрал, Норрису.

***

С того момента, как собственные глаза столкнулись с чужими, такими сияющими и искренними, не было ни дня, чтобы Оскар не думал. Миллиарды мыслей, пролетавших в голове, в конечном итоге приводили только к одному: к Ландо. Все два сезона в McLaren Оскар провел, как в бреду, но он не мог отрицать, что это был очень приятный бред. С Ландо они сошлись, будто давние друзья — Оскар старательно подавлял в себе неумолимую тягу к напарнику, выходящую за рамки дружеской. Они много шутили, дурачились и вели себя свободно друг с другом. Команде это шло лишь на руку: в 2024 году гонщики McLaren гордо держали кубок конструкторов в руках, сияя похлеще самого трофея. Оскар отчаянно старался не обращать внимания на тепло чужой смуглой ладони, нежно обхватывающей его собственную. В Ландо было идеально всё: начиная с кудрявых беспорядочных завитков волос и заканчивая тем, как он морщил нос за завтраком перед гонкой. А как он произносил имя Оскара... Всегда ласково, с тянущейся, почти незаметной «р»: у обладателя этого имени каждый раз сердце начинало стучать быстрее, приближая пульс к смертельной отметке. Он старался поменьше пялиться, поменьше быть рядом, поменьше касаться, но с треском проваливался: против Ландо не работала никакая рациональность. Он понимал, что всё происходящее в сердце: глупость и блажь, и это нужно просто пережить. Но прошли два с небольшим года, и влюбленность стала лишь назойливее биться внутри, грозясь сломать Оскара, не оставив ничего после себя. А Ландо просто был и этим рушил все щиты, кропотливо выстраиваемые Оскаром, на раз-два. Иногда казалось, что не один Оскар испытывает какие-то чувства: напарник по команде порой открыто флиртовал, либо же влюбленному разуму Оскара мерещилось. Но под покровом ночи, прокручивая в голове произошедшее в течение дня, он мечтал о взаимной любви. «Боже, Оскар, ты даже не знаешь, любит ли он мужчин, какая нахер взаимность?!» — прорывался здравый рассудок через пелену фантазий. И этот рассудок был как всегда прав.

***

Гран-при Венгрии'24

Они это сделали: их первый двойной подиум, когда один стоит на самой вершине. Само осознание пьянит крепче победного шампанского, которое они залпом пьют на пьедестале. Но Оскар знает, что всё это лишь напускное: внутри свербит осознание, что команда предпочла его, а не Ландо. Именно Пиастри отдали позицию, бросили её, как кость собаке, показывая расположение. У Ландо могла быть вторая победа в карьере абсолютно честно, но его просто попросили. Произошедшее перекрывает всё ликование от собственной победы: она кажется горькой и противной. Хочется скрыться, исчезнуть от прицелов сотни камер и взглядов толпы, поговорить только с одним человеком из всего окружающего балагана. С человеком, который потерял победу, свои семь очков из-за Оскара. Возможно, они будут решающими. Пиастри жмурится, уворачиваясь от липких брызг шампанского: виновником является Ландо. Когда Оскар распахивает глаза, то перед ними стоит лишь Норрис, и никто больше не волнует: всё уходит назад, как ничтожное. Ландо заполоняет всё пространство, не оставляя и крошечного островка спокойствия для Оскара. Хочется всего-то протянуть руку, коснуться, чтобы кончики пальцев ощутили тепло чужой кожи, но нельзя. Оскару нельзя об этом даже думать. Когда вся церемония и прочие формальности завершаются, то они наконец остаются наедине. В раздевалке блаженная прохлада и тишина: никаких криков, поздравлений и фанфар. Только они, с оголёнными чувствами и мыслями. Слова рвутся из Оскара, как запертые птенцы на волю. Он чувствует необходимость объясниться, показать свое «против» и свое «за». Показать свою любовь, о которой знает лишь сам. — Ландо, прости, я правда не хотел этой позиции, — Оскар будто ступает на хрупкий весенний лёд: каждый шаг предвещает падение в студёную воду. — Оск, я все понимаю, — Норрис нерасторопно стягивает надоевший гоночный костюм, — наверное, это в каком-то смысле справедливо. — Как будто слово «справедливость» — не самое уместное при соперничестве, — напряжённо выдыхает Оскар то, что гложет его давно. Влажные пальцы нервно теребят язычок молнии экипировки, отвлекая от насущного. — Всё-таки я выиграл в Майами, и пришло твоё время получить победу. Один-один, — Ландо окончательно разбирается с костюмом и тянется за свежей одеждой. — Но в Майами была совершенно иная ситуация, там победа целиком и полностью твоя, — Оскар не знает, зачем продолжает что-то доказывать Ландо: последний лучше него понимает, что было в Майами и что сейчас. Оскар не знает, зачем пялится на нагое тело Норриса. Оскар не знает, почему внутри все неистово клокочет. Или знает. — Это всё переливание из пустого в порожнее, Оскар, — раскатистая «р» отзывается мурашками на загривке Пиастри, — да, возможно, я и хотел победы, но сейчас это неважно. — Ладно, хорошо, — слова вязкие, язык не подчиняется: в голове растекается блаженный туман от одного только взгляда на Ландо. Какое-то время они молчат: Оскар освобождается от своего костюма, а Ландо заканчивает переодеваться. Пиастри слишком сосредоточен на анализе произошедшего, что не замечает, как Норрис сокращает расстояние между ними. — Единственное, что я могу требовать — утешительный приз, тебе не кажется? — веселье сквозит через произнесенные Ландо слова. Оскар неуклюже вскидывает голову и понимает, что они катастрофически близко. Так, что ему не нужно вытягивать руку, чтобы коснуться напарника. Оскар нагло обманет себя, если скажет, что ему это не нравится — ему это нравится до безумных искр перед глазами. Оскар видит чужие улыбку, игривый взгляд и изогнутую в усмешке бровь, и он принимает правила ещё неизвестной игры. — Как мы заговорили-то... Я тут распинаюсь о твоём великолепии, а тебе только материальное подавай, — бешеный стук сердца мешает сосредоточиться, но Оскар не намерен отступать: не в его компетенции, — ну, например? Секундное замешательство в глазах напротив сменяется немой решимостью. — Даже не знаю, — Ландо намерено растягивает слова, заставляя Оскара сильнее напрячься, — а что можешь предложить? В голове набатом бьёт лишь один лаконичный ответ: «себя». Но хвалёный самоконтроль удерживает от шага в пропасть: Оскар знает, что это неправильно и что может быть больно. Он не хочет обжигаться зазря. Мысль, что всё может обернуться по-другому, отбрасывается на задворки сознания. — Всё, что хочешь, — это почти правда. Ландо прикусывает уголок своей пухлой губы, изображая усиленную мозговую деятельность. Оскар же пытается изображать, что его это отнюдь не заводит. — Всё, что хочу? — для чего-то Ландо повторяет сказанное, будто смакуя каждую букву на языке. Оскар старается не думать о прищуренном взгляде Норриса, о его поистине пошлой ухмылке — он убеждает себя, что это только морок собственного желания. Чужое близкое дыхание отпечатывается в каждой клетке тела. — Пицца, ты и мы играем в «Монополию», — Ландо тараторит и резко делает шаг назад, как ошпаренный. — Боже, как по-детски, но хорошо. Твое желание — закон, — как можно отсутствующе говорит Оскар, силясь унять беспокойные фантазии, разбушевавшиеся внутри. Ты. Стоп, что? — Тебя ждать? — небрежно бросает Ландо, словно не он пару минут назад методично разваливал самообладание Оскара на части. Пиастри только сейчас понимает, что весь их странный разговор сидел в одном исподнем — уши сразу вспыхивают алым. — Если хочешь, — подражая тону Норриса, говорит Оскар, спешно влезая в свои темные штаны. Ландо ничего не отвечает, но чужих шагов Оскар тоже не слышит. Всё это мешает усердной умственной деятельности. Он так и не понял, какого хера было несколько минут назад и что за глупости были ими сказаны? Он решает следовать принципу, сформулированному Скарлетт О'Харой: «Подумаю об этом завтра». В любой другой ситуации он ни за что бы не стал откладывать размышления в долгий ящик, но сейчас он чувствует, что просто не способен здраво оценивать свои поступки. Но одно не отпускает: небрежно брошенное «ты», затерянное между прочей ерунды. Пицца, ты и мы играем в «Монополию». Оскар точно сходит с ума.

***

2025 год обещал надежду: Пиастри искренне верил, что новый сезон принесет меньше переживаний и глупое сердце наконец-то успокоится. Он понял, как крупно ошибался, когда впервые после перерыва столкнулся с Ландо. Бабочки в животе вновь распустили крылья, превращая их в наточенные ножи. Цикл начался заново. Бесконечные тренировки, тесты, встречи: всё потекло своим чередом. И любовь, переливаясь внутри Оскара, цвела и благоухала, убивая все остальные чувства. А Пиастри по чуть-чуть убивал себя бесконечными размышлениями и моральными дилеммами. Он мог поддаться искушению, признаться, но что потом? Дружба рухнет, оставив жалкие развалины когда-то приятных воспоминаний. Слаженная команда затрещит по швам, и в этом будет виноват лишь Оскар. Все так неправильно и отвратительно, что аж тошно. Он сам неправильный. Сезон начался фееричным провалом: на домашней трассе в Мельбурне он стал девятым. Это, пожалуй, красочно намекала судьба, что легко в предстоящем году не будет. «А когда было?» — вертелось в голове Пиастри.

***

Гран-при Австралии'25

Злость обжигает внутренности, заставляя гореть заживо. Чертов дождь и собственная ошибка, лишившая подиума. Ему не хочется плакать, нет. Оскару хочется только уйти, не быть здесь, не существовать в принципе — силы на фальшивые улыбки иссякли. Глаза рыщут вокруг, находя всего одного человека — Ландо искрится радостью: первая гонка сезона началась с уверенной победы. Победы, в которой для Оскара нет места. Он, конечно, рад за Ландо: его подиум абсолютно заслужен, но обида на самого себя не отпускала. «Зато он счастлив», — упорно повторяет Пиастри про себя, как молитву. Оскар ретируется из этого цирка под названием «награждение» стремительно: его не успевает поймать почти ни один журналист и даже члены собственной команды. Лишь какой-то пронырливый молодой человек спросил о самочувствии и отсутствии подиума на родной трассе, и Оскар отвечает безэмоциональное: «Нормально». Зак и Андреа безжалостно отгрызут ему голову. Весь тяжёлый шум, разгоряченное дыхание толпы, неозвученные вопросы остаются по ту сторону двери. А он здесь, в одной из комнат моторхоума McLaren, наедине со своими демонами. Он прикрывает веки, в раз ставшие тяжёлыми, и тут же принимается за внутренний диалог, который ранее был заглушён послегоночной суетой. Да, он позорно проиграл, но это первая гонка — он отыграется. Да, он полный мудак, потому что ушел слишком рано, бросив команду, но он не хотел портить своей кислой миной празднование Ландо. Ландо. Имя отзывается внутри навязчивым теплом. Стоя на вершине, Норрис был неотразим: победа и слава — его стихия. Оскар вновь и вновь прокручивает его движения, вспоминает маневры болида с номером «4» на трассе и не может насытиться. Негодование от своего поражения уходит на второй план: его без остатка проглатывает силуэт Ландо в воображении. Оскар так и стоит, прижавшись горячим лбом к ледяной стене в попытках успокоить разбушевавшееся дыхание. Пот медленно стекает по шее, кожа теперь противно липкая. Хлопок двери становится отрезвляющим. Оскар моментально поворачивает голову на источник шума: им оказывается никто иной, как Ландо. Всё такой же прекрасный, как и на подиуме, и на гонке, и в любое время дня и ночи — всегда. Глаза напротив растерянно хлопают, видимо не понимая, почему Пиастри стоял, прислонив голову к стене, со страдальческим выражением лица. Оскар же смотрит изучающе: считывает каждый вдох и малейшее шевеление. Он не может насладиться очаровательным видом человека напротив: впитывает всё, такое знакомое, но всё ещё далёкое. — Оск, ты в порядке? — участливо вопрошает Ландо, приближаясь к напарнику. Оскар чувствует, что не в порядке. Дрожь вновь расходится по телу, в груди что-то тоскливо сжимается. Он не готов дать слабину перед тем, кому всегда хотел казаться сильным. Руки непроизвольно сжимаются в кулаки, ногти впиваются в бледную кожу, оставляя вмятины-полумесяцы — символы собственной никчемности. Молчание оседает тяжестью на плечах обоих. Пиастри старается задушить свое гулкое дыхание, залатать трещину в маске тотального контроля — выходит хуево. — Я знаю, что не в порядке. Хочется взвыть и скатиться вниз, в самую пучину, как бесполезный элемент системы. Оскар держится на последних морально-волевых: он боится быть уязвимым, отвергнутым Ландо, а его уход — мгновенная смерть. Даже представить это сродни с холодным и расчётливым самоубийством. — Это только первая гонка. Не конец сезона и тем более не конец света, — голос, полный ласкового спокойствие, окутывает Оскара. Точка кипения близко, он ощущает это каждой клеткой тела. Он не понимает, почему Ландо рядом, ведь тот мог спокойно праздновать свою победу, триумфальное начало. Так зачем же он тут, с Оскаром, тратит свое время на него, такого жалкого и чертовски слабого? — Ландо, я... — Оскар глубоко вздыхает, — зачем? — «Зачем» что? — Норрис делает шаг навстречу, дистанция неумолимо редеет. — Зачем ты все это говоришь? Ты можешь радоваться своей победе, а не быть тут, да и вообще, я же не вылетел с трассы, я даже в очковой зоне, — он на исходе, но голос все ещё тверд. — Но я же знаю, что тебе хуево. Поэтому я с тобой. Чужая ладонь донельзя раскалённая: Оскар подавляет желание дёрнуть плечом, когда рука Ландо касается его. Ненавязчиво, просто обозначая, что все хорошо. Или отчаянно пытается быть хорошим. Глухая тишина поглощает, а они стоят вдвоем, словно самые близкие люди на этой планете. Оскар готов поклясться, что он слышит ровный стук чужого сердца. Приятные грёзы снедают: хочется прикоснуться в ответ, обнять, ухватить покрепче и ни за что не отпускать. Однако он терпит, лишь внутри что-то ломается с оглушительным треском. — Спасибо, — шепотом, едва шевеля непослушными сухими губами. Буря стопорится, рассеивается прямо пропорционально тому времени, как ладонь Ландо по-родному лежит на плече. Он мечтает простоять так всю жизнь, запечатлеть это в камне, чтобы чужая рука вечно касалась тела, не давая вспыхнуть. Но в этом мире заканчивается всё: деньги, время, счастье. Поэтому и тепло уходит слишком быстро: Ландо отходит назад, легко улыбается, но не отводит взгляд от лица Оскара. Только после грохота захлопнувшейся двери Пиастри осмеливается поднять глаза — перед ним лишь пустота: Ландо оставил после себя едва уловимый запах цитруса, смешавшегося с потом. Фантомное прикосновение все ещё жгло кожу. Оскар с глухим стуком бьётся затылком о стену. Все, баста, финиш: единственная слеза скатывается по левой щеке. У них никогда и ничего не выйдет.

***

Над Зандвортом сгущались чернильные тучи: дождь отбивал дробь по подоконникам и крышам, а ветер задувал в распахнутое настежь окно. Сквозняк лениво скользил по полу, задевая голые ступни Оскара. Он глупо пялился в окно, хотя его от слова совсем не интересовали местные пейзажи. Душа всё также свербела. Он не знал, почему именно сейчас вспоминал прошедшие сезоны: надеялся, что станет легче? Верил, что поможет совладать с собственными метаниями и тревогами? Но все равно болело, саднило и горело: он мучился от чувств и не собирался прекращать. В голове резко возникла яркая картинка, будто только что запечатленная в сознании: Оскар сковывает Ландо в бережные объятия и тихо гладит по спине — чужая голова мирно лежит в изгибе собственного плеча. Глухой стон и скрип матраса заглушил резкий хлопок оконной рамы.

***

Гран-при Канады'25

Спокойствие, царящее в моторхоуме McLaren, является плохо скрываемым обманом. Это чуется на подсознательном уровне, каким-то шестым чувством или третьим глазом. Прошедшая гонка, как осколочный взрыв, задела всех. Оскару, по-хорошему, в пору бы злится, кричать, ненавидеть, но ничего из этого он не хотел. Он не потерял в этой борьбе что-то значимое, в отличие от Ландо. Последний стоит возле стены, как побитый котенок, упорно не выдавая свое состояние. Но Оскар видит, что ему паршиво, по тому, как бледнеют его скулы. Он подбирается осторожно, с грацией, присущей кошке: только бы не спугнуть. Аккуратно, на пробу, тянет чуть подрагивающую руку, соприкасается с чужим предплечьем и, на удивление, не получает сопротивления. Ответом служит только рваный вздох. — Я знаю, что оплошал, — отстраненно говорит Ландо, будто не надеясь на ответ. — Всё бывает. Всё-таки мы соперники, борьба — естественна, — Оскар удивляется размеренности своего голоса. Да, они конкуренты в стремлении к титулу, но жажда иных отношений трепыхалась в сердце Пиастри, как подстреленный птенец. Замечательно было бы бросить всё к чертям собачьим, потому что невыносимо. Невозможно осознавать, что между ними пропасть из-за гребаного зачёта, каких-то очков, таких ужасно блеклых в отличие от любви, ласково взращиваемой Оскаром в душе́. Руки сами тянутся обхватить чужие плечи и спину, заключить в плотное кольцо, чтобы почувствовать Ландо своим хотя бы на несколько ничтожных секунд, но вовремя осекается: не хочет рушить неосторожными действиями еле выживший мостик между ними. — Могу я... — Всё, что угодно, — тихо срывается с губ Ландо, и Оскар пораженно моргает. Что угодно. В мире своих фантазий он бы поцеловал, прижался лбом, нашептал бы на ухо всяких нежностей, от которых бы свело зубы. Но в мире реальном всё становится невозможным. Оскар делает самое простое: обнимает, выражая в этом всю свою любовь, лелеемую слишком долго. Между ними будто искрит: Пиастри чувствует, как по кончикам пальцев проходит нежный ток. Ландо на объятия не отвечает, только кладет обречённо лоб во впадину плеча Оскара. Они непозволительно близко, невообразимо интимно. Для Оскара сейчас не существует мира и людей, не существует себя: есть только Ландо и его беспорядочное дыхание. Он знает все эмоции Норриса наизусть, потому что сам не раз оказывался на его месте: разбитым, разрушенным до основания самим собой. Так и стоят, погруженные друг в друга, в свои проблемы, которые на время стали общими. Постепенно дыхание Ландо приходит в норму, и Оскар понимает, что Норриса отпускает неудача прошедшей гонки и стыд за неаккуратную попытку обгона. Но ощущение, что вина осталась глубоко внутри Ландо, не покидает. Время льется быстро, уходя сквозь пальцы, и Оскар мечтает задержать его, запретить бежать так стремительно: ему хочется вечность вдыхать чужой апельсиновый аромат, приятно откликающийся в сердце. Он понимает, что нужно отстраниться, прекратить цепляться за призрачную близость между ними. Они — лишь конкуренты, видимость команды, никак не большее. Тоска растекается противным пятном по внутренностям. Ландо отступает первым, отходит назад и отворачивает голову. Он, как и Оскар, дал слабину, обнажил потаённое, запрятанное под тонной мишуры смеха и веселья. Они — чужие. Они — два одиноких сердца в холодном течение времени. Они — две параллельные прямые, которым не суждено пересечься, разве что в другом измерении. И Оскар надеется, что вселенная действительно бесконечна. Пиастри уходит, не сказав ни слова, но в стоявшей тишине все равно не слышит обречённого выдоха Ландо.

***

Дождь в Зандворте усиливался с каждой минутой: грузные тучи навалились на город и окрестности, не оставив ни единого просвета. Ветер бил о мутные стекла окон, а канонада из капель не прекращалась ни на миг. Несколько птиц сидело на карнизах, пережидая разыгравшуюся непогоду. Деревья резко качались, и их ветки, приклонившиеся к земле, сбрасывали ещё зелёные листья. Оскар сидел в одной из зон отдыха в моторхоуме и скучающе разглядывал творившееся за окном. Завтра его ждала практика, и предчувствие чего-то неприятного кольнуло сердце. Возможно, сказывался перерыв: за месяц он знатно отвык от суеты перелетов, от командных брифингов, от Ландо. Хотя от последнего невозможно было отвыкнуть: его образ неотступно следовал за Пиастри, как тень. Ему стоило перестать думать о напарнике, но это физически не представлялось возможным. Мозг генерировал все новые и новые фантазии: руки, губы, плечи — Оскар обречённо выдохнул. Ландо вскоре появился в помещении и, о черт, уверенно направился в сторону Оскара. Последнему некуда бежать: было бы глупо резко встать и отправиться в свою комнату, поэтому он сидел смирно, ожидая испытания своей выдержки. — Ну, что, Оск, как настрой? — усмехается Ландо и садится на диван напротив белого кресла Пиастри. — Хорошо, но... — отчаянно хочется поделиться нехорошим предчувствием, которое гложет изнутри, но они не близки. — Но что? — неподдельный интерес сквозит в интонации вопроса. — Ничего, все отлично. Надеюсь на хороший уикенд, — Оскар натянуто улыбается, ощущая, как потеют ладони. — Я тоже. Очень уж соскучился по гоночной атмосфере за небольшой отпуск, — легко признается Ландо, не отводя ни на секунду любопытного взгляда с лица Пиастри. — Да, понимаю. Слишком привыкаешь к этому, хотя в моменте так и хочется всё бросить, — Оскар взвешивает каждое сказанное слово, но ему все равно кажется, что произнесено слишком много лишнего. — У тебя неприлично успешный сезон, Оск, было бы преступлением бросать, — заливисто смеётся Ландо, откидывая голову назад так, что видно подрагивающий кадык. Оскар непроизвольно засматривается. — Кто бы говорил, как будто у тебя он отвратительный, — Оскар шутливо закатывает глаза, не переставая думать о красоте Норриса, сидящего напротив. — На данный момент первое место в личном зачёте занимаю не я, — лукавая улыбка озаряет лицо Ландо, — а это о многом говорит. — Вторая половина сезона впереди, — спокойно говорит Оскар и мечтает оторвать себе язык. Сука, они соперники и конкуренты в борьбе за титул, почему же он мило болтает с Ландо и чуть ли не желает ему взять первое место в чемпионате? Оскар знает ответ на этот вопрос, но ему от этого только противнее. Чертова любовь отключает любую рациональность, вырабатываемую годами. — Да, как говорится, все решит трасса. К сожалению, трасса не сможет решить, что делать с глупыми чувствами Оскара к Ландо. — Прогуляемся? — после небольшой паузы спрашивает Ландо. За время их разговора на улице прекратился дождь, а ветер превратился в штиль. Солнца не было, но и как из ведра больше не лило. Оскар мысленно стонет: внутреннее убеждение, что нужно отдалиться, кричало об отказе, но губы сами произносят совершенно иное: — Да, конечно. Разве я могу тебе отказать? — последнее предложение Оскар говорит предельно ласково и сразу же мысленно ругает себя. — Ты чудо, Оск. Что? О, нет, это крах для Оскара.

***

Территория возле трассы встречает вечерней прохладой и свежестью, свойственной воздуху после хорошего дождя. Они идут медленно, разглядывая местную флору и ограждения трассы. Они уже видели это сегодня днём, но Оскару плевать: ему лишь бы идти плечом к плечу с Ландо и не думать ни о чем больше. — Гулял когда-нибудь так, не думая о каждом повороте и неровности? — спрашивает Ландо, пиная камушек носком кроссовка. — Нет, — честно отвечает Оскар, не отводя взгляда от профиля Норриса. В розовой дымке заката он казался необыкновенно красивым. — Боже, я даже не удивлен, — искристый смех проникает по кожу и остаётся там, — ты постоянно что-то анализируешь и просчитываешь, как тебе не надоедает? — Это ты так завуалированно назвал меня душнилой, да? — Оскар заражается чужим весельем быстро. — Кто знает, кто знает... Но мне в самом деле интересно, как ты ещё не свихнулся. — Ландо, я уверен, что ты тоже анализируешь все, особенно что касается гонки, собственных побед или ошибок. Если бы ты этого не делал, то не достиг того, что имеешь, — слова вылетают изо рта сами, Оскар не успевает толком подумать — и об этом хваленом контроле говорил Ландо? Повисает неловкая пауза, и Оскар уверен, что слышит, как работает чужая голова. — Да, ты прав. Я, наверное, думаю порой даже больше, чем ты, — тихо говорит Норрис, и Пиастри кажется, что он слышит грусть в голосе. Дальше они идут молча, изредка обмениваясь впечатлениями о прошедшей пресс-конференции и воспоминаниями о летнем перерыве. Внезапно Ландо пристально смотрит на Оскара и останавливается, расплываясь в улыбке. Пиастри ни черта не понимает. — Что? — спрашивает Оскар, смотря в ответ. — Чудесно выглядишь на фоне заката, — быстро говорит Ландо, стараясь придать сказанному небрежный вид. — Спасибо? — Оскар чувствует, как щеки приобретают пунцовый оттенок. Как же все это абсурдно. Два недонапарника-недосоперника-недодруга стоят посреди паддока в Зандворте и флиртуют. У Оскара просто нет больше слов в запасе, чтобы описать то, что Ландо ему сказал. На мгновение кажется, что это странный сон, который снится под утро. Моргает — нет, всё-таки реальность. На обратной дороге к моторхоуму Оскар не может остановить поток мыслей. Они сводят с ума, беспокоят сердце и душу, возмущают всё естество. Господи, ему надо все осмыслить. Чудесно выглядишь на фоне заката. В ту ночь Оскар так и не смог спокойно уснуть: внутри борьба с самим собой и своими принципами не затихала ни на секунду.

***

В субботу, перед тем как сесть в кокпит ярко-оранжевого болида, Оскар решил сделать самую глупую вещь. По крайней мере, в его картине мира она была именно такой. — Удачи на квалификации, — Оскар боялся, что через шум трассы Ландо его не слышал, но кричать совершенно не хотелось, — и, кстати, ты сегодня прекрасен. И, не дождавшись ответа, он натянул шлем и залез в болид. «Пиздец», — единственное, что вертелось в голове у Оскара в тот момент. Он точно обречён.