Непробиваемый

Идея пригласить Ёсана с ночевкой родилась у Хонджуна не как продуманный план, а как спонтанный, почти инстинктивный порыв. После недели, прожитой по строгому, отлаженному как швейцарские часы режиму — подъем, тренировка, учеба, тактические игры, сон, — его душа, измученная дисциплиной, но уже начинающая тяготиться ею, отчаянно захотела глотка старой, знакомой, беззаботной атмосферы. Или, по крайней мере, ее картонной, шумной имитации. Ему нужно было убедиться, что мир за стенами пентхауса, мир вечеринок, глупого смеха и пустых разговоров, все еще существует. Что он, Ким Хонджун, все еще может быть частью чего-то, кроме этого странного симбиоза с его ледяным тюремщиком. Уён отнесся к этой затее с предсказуемо обостренной, аналитической подозрительностью. Он стоял в гостиной, когда Хонджун, стараясь звучать максимально невинно, сообщил ему о предстоящем визите друга. «Пак Ёсан. Останется на ночь?» — уточнил он, его темные глаза мгновенно сфокусировались на лице Хонджуна, выискивая малейший признак обмана или скрытого умысла. «Да. Мы будем в моей комнате. Смотрим кино, играем в приставку. Никакого алкоголя, — Хонджун четко выговорил это слово, — никаких попыток выйти или кого-то еще пригласить. Абсолютно тихо и мирно. Обещаю.» Он произнес это с такой неподдельной, почти наивной искренностью, что сам себе удивился. Где-то глубоко внутри он действительно хотел, чтобы этот вечер прошел без эксцессов. Чтобы Уён увидел, что он может быть нормальным. Что может дружить, веселиться, соблюдать правила — не из-под палки, а по своей воле. Уён изучал его несколько долгих секунд. Его взгляд, тяжелый и всевидящий, скользил по его лицу, как луч сканера. Затем он кивнул, один раз, коротко. «Хорошо. Но основные правила остаются в силе. Любое нарушение — громкая музыка, попытка пронести алкоголь, выход за пределы квартиры — и визит будет немедленно прекращен. Ясно?» «Абсолютно», — подтвердил Хонджун, чувствуя странное облегчение, смешанное с легким разочарованием. Даже в этом Уён оставался протокольным, неумолимым. Ёсан прибыл ближе к вечеру, с огромным, набитым до отказа рюкзаком, из которого торчали упаковки чипсов, банки энергетиков (безалкогольных, как и договаривались) и провода от игровой приставки. Он был живым воплощением всего, от чего Хонджун бежал и к чему теперь испытывал ностальгию: жизнерадостный, немного бесшабашный, с громким смехом и глазами, в которых не было и тени той тяжелой серьезности, что поселилась во взгляде самого Хонджуна. Уён встретил его у двери. Он не протянул руку для рукопожатия, просто стоял, блокируя собой часть проема, и его ледяной, оценивающий взгляд заставил даже болтливого Ёсана на секунду замолчать. «Э-э… привет, — пробормотал Ёсан, нерешительно улыбаясь. — Я Ёсан.» «Чон Уён. Охранник господина Кима, — отчеканил Уён, отступая ровно настолько, чтобы пропустить его внутрь. — Ваши вещи будут досмотрены.» Ёсан, широко раскрыв глаза, позволил Уёну быстрыми, эффективными движениями проверить содержимое рюкзака. Тот извлек пачку жевательной резинки, осмотрел ее и положил обратно. «Проводите время в комнате господина Кима. Не шумите. Пользуйтесь кухней по необходимости. Приятного вечера.» С этими словами он развернулся и ушел в свою комнату, оставив двух друзей в прихожей под давящим впечатлением от его присутствия. «Вау, — выдохнул Ёсан, как только дверь в комнату Уёна закрылась. Он обернулся к Хонджуну, его лицо выражало смесь страха и восхищения. — Это и есть тот самый легендарный нянька? Боже, Хонджун, он выглядит так, будто может разобрать и собрать человека за тридцать секунд без инструментов. И при этом… черт возьми, — он понизил голос до шепота, — он чертовски… ну, ты знаешь. Горячий. В этом ледяном, смертоносном стиле.» Хонджун сглотнул, ощущая внезапный прилив крови к лицу. Он схватил Ёсана за рукав и потащил в свою спальню. «Заткнись, Ёсан, — прошипел он. — И не говори так громко. Он, наверное, слышит сквозь стены.» В спальне они устроили импровизированный лагерь: расстелили на полу пледы, разложили съестные припасы, подключили приставку к огромному телевизору на стене. Ёсан, однако, был явно больше заинтересован в охраннике, чем в играх. «Ну, так что? — подмигнул он, с громким хрустом открывая пачку чипсов. — Пользуешься своим положением беспомощного богатого наследника? Соблазняешь сурового телохранителя в тюремном фэнтези?» «Это не смешно, — буркнул Хонджун, яростно нажимая на кнопки геймпада, пытаясь сосредоточиться на гонке на экране. Автомобиль врезался в отбойник. — Он… он терпеть меня не может. Я для него — работа. Ошибка в резюме.» «Похоже, ты от этого только больше заводишься, — рассмеялся Ёсан, делая глоток газировки. — Я же не слепой. Я вижу, как ты на него смотришь. Там, у двери. Как будто хочешь либо придушить, либо трахнуть. Или все вместе, в самом извращенном порядке.» Хонджун с силой швырнул геймпад на плед. Он сел, поджав ноги, и обхватил голову руками. Шум виртуальных моторов и музыка игры заполнили тягостную паузу. «Ты ничего не понимаешь, — его голос прозвучал приглушенно, из-за ладоней. — Он… он не такой, как все. Не лебезит, не боится, не поддается на истерики. Он как… как гранитная скала посреди шторма. И знаешь что самое страшное? Он заставляет меня… меняться. Становиться лучше. Сильнее. Не в смысле мышц, хотя и это тоже. А внутри. Он как зеркало, в котором я вижу все свое дерьмо. И вместо того чтобы разбить это зеркало, я… я начинаю оттирать грязь.» Ёсан присвистнул, отложив чипсы. Его лицо стало серьезнее. «Божечки. Ты реально влюбился в своего тюремщика. Это так клишированно, так пафосно и так… по-тебе, Хонджун.» «Я не влюбился!» — вспыхнул Хонджун, отрывая ладони от лица. Щеки его горели предательским румянцем. — «Просто… он единственный человек за долгое время, который видит меня настоящего. Не Ким Хонджуна с неограниченной кредиткой и фамилией, которую все боятся или хотят использовать. А того парня, который внутри. Того, кто напуган, зол, сломан. И который… который все еще здесь. Не ушел. Не сбежал, как все остальные.» Его голос дрогнул на последних словах. Он посмотрел на Ёсана, и в его глазах, обычно таких дерзких или пустых, читалась отчаянная, почти детская мольба о понимании. Чтобы его друг, этот поверхностный весельчак, вдруг понял что-то очень важное. «Что мне делать, Ёсан? Он… он непробиваем. Я пытался злить его до белого каления. Пытался соблазнить, как последняя шлюха. Пытался быть идеальным пай-мальчиком. А он… он просто выполняет свою работу. Смотрит на меня, анализирует, корректирует. И говорит, что когда все это — наследство, суды, мое совершеннолетие — закончится, он просто исчезнет. Как будто его и не было.» Ёсан перестал улыбаться. Он видел, насколько серьезен, насколько ранен его друг. Он отодвинул банку с газировкой и облокотился на руки. «Слушай, — начал он тише, — может, он и правда просто работает. Четко, профессионально. Но, Хонджун, люди, которые так, до фанатизма, заботятся о своей «работе», обычно не вкладываются в нее на таком… личном уровне. Он же тебя не просто охраняет, как картину в музее. Он тебя тренирует, мучает тренировками, сидит с тобой над учебниками, играет в шахматы. Зачем? Чтобы было меньше мороки? Может быть. А может… ты ему просто не безразличен. Как человек. Как… проблема, которая почему-то стала его проблемой.» «Но как это проверить?» — в отчаянии спросил Хонджун, и голос его сорвался. — «Как до него достучаться? Как заставить его увидеть во мне не объект, не задачу, а…» «Может, не надо «достучаться»?» — мягко перебил его Ёсан. — «Может, твоя задача — не пробить его стену кувалдой. Может, надо просто… быть рядом. Настойчиво, но без агрессии. Показать, что ты ценишь то, что он делает. Не как наемный персонал, а как… человека, который для тебя важен. Он когда-нибудь видел тебя по-настоящему благодарным? Искренне, без задней мысли, без игры?» Хонджун задумался, уставившись в узор на пледе. Он говорил «спасибо» — за приготовленный завтрак, за скорректированную позу в приседе, за объясненную задачу. Но это было в рамках их «протокола», часть ритуала. А то спасибо, что вырвалось у него тем вечером после изматывающей тренировки, когда он лежал на ковре… было ли оно искренним? Да, было. Но Уён тогда просто кивнул, приняв это как должное, как часть той же работы. Может, Ёсан прав? Может, он никогда по-настоящему не показывал, что это для него значит? Внезапно, без предупреждения, дверь в комнату приоткрылась. На пороге, залитый светом из коридора, стоял Уён. В его руках были два высоких стакана с густым, зеленоватым смузи. Он не вошел, просто стоял на пороге, его фигура отбрасывала длинную тень на пол. «Шум, — произнес он своим ровным, ничем не окрашенным тоном. Его взгляд, быстрый и всевидящий, скользнул по разбросанным пакетам с едой, по мигающему экрану телевизора, по их лицам. — Вам не помешает гидратация. Особенно после соленых закусок. В смузи — электролиты, магний и L-теанин. Для нормализации сердечного ритма и снижения уровня кортизола.» Он сделал шаг внутрь, поставил стаканы на тумбочку у двери с той же беззвучной, точной аккуратностью, с какой делал все. Развернулся, чтобы уйти. Но прежде чем дверь закрылась, его взгляд — на долю секунды — встретился со взглядом Хонджуна. Всего на миг. Но Ёсан, наблюдавший за этой сценой, затаив дыхание, потом поклялся, что видел: взгляд Уёна задержался на лице Хонджуна на мгновение дольше, чем того требовала простая вежливость или профессиональная оценка обстановки. В нем было что-то… проверяющее. Обеспокоенное? Нет, не то слово. Заинтересованное. Дверь закрылась с тихим щелчком. «Вот видишь!» — шепнул Ёсан, его глаза блестели от возбуждения. Он схватил Хонджуна за рукав. — «Он принес тебе смузи! В десять часов вечера! С L-чем-то там, чтобы ты лучше спал и не нервничал! Хонджун, это же почти… почти признание в заботе! Пусть и в такой ультра-функциональной, инопланетной форме!» «Он принес смузи, потому что заботится о моей «функциональности» и «оптимальном состоянии», — мрачно парировал Хонджун, но в груди у него что-то екнуло, теплое и тревожное. Сердце забилось чаще. — Чтобы его подопечный не имел проблем со сном и был эффективен на утренней тренировке. Все по протоколу.» «Ага, протокол «забота-о-подопечном-в-десять-вечера-с-травяным-смузи», — передразнил его Ёсан. — Иди, попей своего протокола.» Хонджун встал и подошел к тумбочке. Он взял стакан. Стекло было прохладным. Смузи внутри имел густую, однородную консистенцию и пах… травой, шпинатом, чем-то свежим. L-теанин для снижения кортизола. Гормона стресса. Уён знал. Он знал, что даже такая, казалось бы, безобидная вещь, как ночевка старого друга, может вывести Хонджуна из хрупкого равновесия, спровоцировать тревогу, бессонницу, а там и до срыва недалеко. И он позаботился об этом. Не потому что должен. Потому что… счел нужным. «Он непробиваем», — снова, уже в который раз, повторил Хонджун, но теперь в его голосе не было безнадежности. Было что-то вроде упрямого, почти благоговейного обожания этой самой непробиваемости. — «Он… он совершенен в своей роли.» «А может, он и не должен быть «пробиваем», — философски заметил Ёсан, развалившись на пледе. — Может, вся твоя драма с ним — не про то, чтобы пробить его стену, а про то, чтобы построить свою собственную. Такую же крепкую, высокую и надежную. Не чтобы спрятаться за ней, а чтобы… стоять рядом с его стеной. На равных.» Эта мысль была настолько новой, неожиданной и революционной, что Хонджун буквально онемел. Он стоял со стаканом в руке и смотрел в пространство. Он всегда, с самого первого дня, хотел либо сбежать от Уёна, либо сломать его, либо заставить обратить на себя внимание любым способом. Стать ему равным? Партнером? Не объектом заботы или раздражения, а… тем, кто может стоять рядом, не вызывая жалости или презрения? Тем, чья стена будет так же надежна? Он посмотрел на закрытую дверь, за которой в своей спальне, наверное, читал или планировал что-то на завтра, находился человек со шрамами и тайнами. Человек, который заставил его отложить бутылку и взять в руки гриф штанги. Человек, который видел его плачущим на полу в собственной блевотине и видел его стиснувшим зубы на последнем, невозможном повторении. Человек, который был одновременно его тюремщиком, спасителем, мучителем и… единственной опорой. И в этот момент, с прохладным стаканом в руке и под пристальным взглядом друга, Хонджун понял, что Ёсан, возможно, прав. Бежать — легко. Ломаться — привычно. Ломать других — увлекательно. А построить себя заново, из груды обломков и пепла, в кого-то сильного, достойного… это невероятно трудно. Это ежедневная, мучительная работа без гарантий. Но впервые за очень, очень долгое время — не с тех пор, как он был маленьким и верил, что мир справедлив, — ему этого захотелось. Не из страха, не из желания кому-то что-то доказать, а потому что появилась цель. Призрачная, почти недостижимая, но цель. Стать человеком, рядом с которым Чон Уён, возможно, не чувствовал бы себя просто исполнителем контракта. Он сделал глоток смузи. Вкус был странным, но не отталкивающим. Очищающим. «Ладно, — сказал он, возвращаясь на плед и садясь напротив Ёсана. На его лице была незнакомая, спокойная улыбка. — Хватит о нем. Давай уже, твой ход. Я предупреждаю, сегодня я в ударе и сотру тебя в этой дурацкой гонке в порошок.» Ёсан ухмыльнулся, видя перемену в друге, и схватил свой геймпад. «Ну, посмотрим, мистер Новый-Я.» Но мысль — не просто мысль, а решение, твердое, как сталь, — уже прочно засела в сознании Хонджуна, глубже, чем любая обида или боль. Стать человеком, достойным стоять рядом с Чон Уёном. Не как подопечный, не как проблема, а как… равный. Или, по крайней мере, как тот, кто не отступает. Эта цель была одновременно пугающей и ослепительной. Она была куда опаснее, увлекательнее и важнее, чем любая видеоигра, чем любой побег в ночной клуб, чем вся его прежняя жизнь, состоящая из позерства и побегов от самого себя. И она начиналась не с прорыва стены, а с тихого, упорного строительства своей собственной. Кирпичик за кирпичиком. Начиная с завтрашней тренировки.