Непробиваемый

Вечер в пентхаусе струился темно-синим, почти фиолетовым светом угасающего дня. Воздух был неподвижен, насыщен немым ожиданием, которое с каждым часом становилось плотнее, обретая вкус меди на языке. Уён сидел на диване в гостиной, книга лежала раскрытой на коленях, но глаза его скользили по строчкам, не цепляясь за смысл. Все его существо, отточенное до состояния живого радара, было настроено на звук открывающейся двери спальни Хонджуна. Ожидание это было мучительным и сладким одновременно — парадоксальная смесь надежды и сопротивления, которую он уже не мог отрицать. Он ждал его выхода. Ждал той немой пантомимы, когда Хонджун, с подушкой в руках, как скипетром изгнанника, появится в дверном проеме. Ждал того момента, когда ему снова придется делать выбор: оттолкнуть или допустить. И тайно, в самой глубине, где прятались сломанные механизмы его души, он жаждал именно этого выбора. Потому что он стал единственным моментом за весь день, когда он чувствовал себя живым, а не просто функционирующим механизмом. Но когда дверь наконец открылась, ритуал был нарушен. На пороге стоял не тот Хонджун, которого он ждал — уязвимый в своей тонкой пижаме, с глазами, ищущими убежища. В проеме возник силуэт, вырезанный из совсем иного материала. Джинсы, искусственно состаренные до состояния второй кожи, облегали длинные ноги. Кожаная куртка-косуха, тяжелая, пахнущая дорогой кожей и вызовом, лежала на его плечах, как доспехи воина, готовящегося не к обороне, а к нападению. В одной руке он держал не подушку, а небольшой черный рюкзак, брошенный через плечо с небрежной, демонстративной легкостью. И самое главное — его взгляд. Он не искал Уёна. Он смотрел сквозь него, куда-то в пространство за его спиной, в какую-то точку на стене, будто Уён был лишь частью интерьера, не стоящей внимания деталью. «Я сегодня ночую у Ёсана», — заявил Хонджун. Голос его был ровным, лишенным интонации. Это была не просьба, не запрос на разрешение. Это была холодная констатация факта, выпущенная в пространство, как пуля. Звук ударился о тишину и разлетелся осколками по комнате. Уён медленно, с преувеличенной, почти театральной контролируемостью, опустил книгу. Страницы мягко шуршали, и этот звук был невероятно громким. Он поднял на Хонджуна взгляд, и его лицо в этот миг было подобно маске из полированного обсидиана — гладкой, холодной, отражающей лишь искаженное подобие того, что стояло перед ним. Внутри же все сжалось в тугой, болезненный узел. Побег. Снова. Но на этот раз — не в пьяный угар, не в хаотичный протест. Это был холодный, расчетливый уход. Демонстрация. И от этого он болел в тысячу раз сильнее. «Нет», — произнес Уён. Одно слово. Короткое, отчеканенное из ледяного металла. Оно повисло между ними, как гильотина, готовящаяся к падению. Хонджун фыркнул. Звук был фальшивым, дребезжащим, выдавшим внутреннюю дрожь, которую он так отчаянно пытался скрыть под слоем кожи и дерзости. «Что значит «нет»? — он сделал шаг вперед, и свет от торшера упал на его лицо, выхватив блеск слишком ярких глаз. — «Я не спрашиваю разрешения, Уён. Я информирую. Я поеду к другу. Проведу ночь в нормальном доме, с нормальным человеком. И точка. Без тебя». Он развернулся на каблуке, и движение это было резким, полным показной решимости. Шаги его по паркету были громкими, звонкими, вызова ради. Уён поднялся с дивана. Он не побежал. Он встал, и само его вставание было подобно подъему титанической плиты — медленному, неотвратимому, наполненному скрытой мощью. Он сделал два шага и оказался прямо за его спиной, так близко, что мог бы почувствовать запах его парфюма, если бы не перебивал его все тот же знакомый, горький запах его боли. «Ты не поедешь один», — голос Уёна был тихим, но в нем вибрировала стальная струна, готовая лопнуть. — «Это не обсуждается. Это правило. Мое правило». Хонджун обернулся, и теперь их лица были в сантиметрах друг от друга. Уён увидел в его глазах не страх, а нечто новое — ожесточенную, ядовитую горечь. «Правило? Какое еще правило? Правило, по которому я должен спать на полу, пока ты строишь из себя святого? Или правило, по которому ты можешь говорить мне, что я — жалкий ребенок и забава, а я должен молча это проглатывать?» — он выдохнул эти слова, и они пахли слезами, которые он не пролил. — «Почему? Боишься, что я снова напьюсь? Испорчу твою безупречную статистику? Или, — он сделал паузу, и в его глазах вспыхнул холодный, жестокий огонек, — что какой-нибудь острый на язык тип снова вспомнит про Шихёна? Забеспокоился за свою репутацию, охранник?» Это был удар ниже пояса. Точный, расчетливый, нанесенный с знанием самой уязвимой точки. Уён увидел, как по его собственному лицу, словно трещина по льду, пробежала судорога. Мгновенная, но Хонджун ее поймал. И в его глазах мелькнуло что-то вроде мрачного торжества. «Расслабься, — продолжил Хонджун, и его голос стал сиплым, ядовитым. — Ёсан — не чокнутый. Его родители дома. Там будет тихо, скучно и по-семейному. Я буду в полной безопасности. — Он сделал крошечную, едва уловимую паузу, вкладывая в последние слова весь накопленный яд. — От тебя — в том числе». Он повернулся снова, и на этот раз его отворот был окончательным. Он рванул к лифту, его пальцы, дрожащие от адреналина и обиды, ударили по кнопке вызова. Двери с мягким шелестом раздвинулись. Уён инстинктивно бросился вперед, его тело, привыкшее действовать быстрее мысли, уже было в движении. Но он опоздал на долю секунды. Полированные стальные створки сошлись прямо перед его лицом, отразив на мгновение его собственное искаженное отражение — глаза, широко раскрытые не от гнева, а от чего-то, что очень походило на панику, прежде чем скрыть за собой Хонджуна, который в последний миг встретился с ним взглядом. Взгляд этот был пустым. Пустым и бесконечно далеким. Уён остался стоять перед глухой металлической поверхностью, его кулаки сжаты так, что боль пронзила ладони. Первобытный, животный инстинкт кричал в нем: вниз, по лестнице, догнать, схватить, вернуть силой, запереть, никогда больше не отпускать. Мускулы ног напряглись, готовые к рывку. Но что-то удержало его на месте. Не логика. Не профессионализм. Та же самая всепоглощающая, костная усталость, что накрыла его после ночи на диване в гостиной. И прозрение, горькое, как полынь. Он сам. Он сам загнал его в этот угол. Своими попытками отгородиться, своей ледяной яростью, своей трусливой попыткой отстраниться от этой опасной, живой близости. Он оттолкнул его прямо в объятия старой, простой, беззаботной жизни, которую Хонджун когда-то знал. Жизни, где не было ни шрамов, ни ночных демонов, ни молчаливых, мучительных договоренностей на краю пропасти. Он медленно, словно против собственной воли, повернулся и побрел обратно в пентхаус. Тишина, встретившая его там, была иного качества. Она не была напряженной. Она была мертвой. Полой. Он подошел к панели управления системой безопасности, и его пальцы, холодные и неуверенные, вызвали на экран изображение с камер в холле. Запись показала ему, как Хонджун выходит на ночную улицу, подняв воротник косухи, как он ловит взмахом руки такси, как скрывается в его желтом салоне. Машина растворялась в потоке огней, увозя с собой частицу чего-то, что Уён только сейчас начинал осознавать как неотъемлемую часть своего существования. Он достал телефон. Палец замер над контактом Сана. Он сглотнул, чувствуя ком унижения в горле. Унижения от собственной слабости, от необходимости просить. «Сан. — Голос его звучал хрипло, лишенным привычной твердости. — Это я. Нужна проверка. Без шума. Адрес Чо Ёсана. В районе Каннама. И... негласное наблюдение. На одну ночь. Просто чтобы... убедиться, что с ним все в порядке. Ни во что не вмешиваться. Просто доклад». Он не мог заставить себя пойти и силой вернуть его. Не после вчерашнего. Не после тех слов. Но и отпустить в ночь, в неизвестность, позволить этой хрупкой, взрывной субстанции по имени Ким Хонджун полностью выскользнуть из его поля зрения — это было выше его сил. Он сидел в темноте гостиной, уставившись в экран телефона, ожидая подтверждения от Сана, и чувствовал себя не телохранителем, потерявшим объект, а человеком, потерявшим точку опоры. --- Атмосфера в комнате Ёсана была прямой противоположностью ледяной тишине пентхауса. Здесь пахло чипсами, газировкой, дешевым дезодорантом и пылью под кроватью. Воздух был теплым, застоявшимся, густым от смеха и приглушенных звуков игровой приставки. Ёсан развалился на кровати, как морской котик на солнце, и с аппетитом хрустел пачкой чего-то соленого. «Ну, и что он такого ужасного сказал, что ты сбежал, как ошпаренный?» — спросил он, размахивая чипсом, как дирижерской палочкой. Хонджун сидел на полу, прислонившись спиной к краю кровати, поджав ноги. Он держал в руках пакет со сладостями, но не ел. Просто мял яркую обертку в пальцах, ощущая, как липкий сахар покрывает подушечки. «Что я ребенок, — начал он монотонно, глядя в стену, где плакат с какой-то группой сливался с обоями в единое цветовое пятно. — Что все это — цирк. Фарс. Что я просто ищу внимания, потому что моя жизнь пуста. Что я не знаю, чего хочу. — Он с силой скомкал фантик, чувствуя, как острые края впиваются в ладонь. — А ведь это он сам... он сам все это начал! Он дал слабину! Позволил мне... позволил мне думать, что я что-то значу! А потом взял и просто оттолкнул! Как отработанный материал!» «Классика жанра, братан, — философски протянул Ёсан, закидывая в рот еще чипс. — Мужики они такие. Самые крепкие снаружи, самые... хрупкие внутри, что ли. Он просто испугался. Испугался, что ты стал для него важен. По-настоящему». «Важен?» — Хонджун горько усмехнулся, и этот звук был похож на ломающееся стекло. — «Я для него — работа. Пыль под ногами. Назойливая муха. Он так и сказал. Прямо в лицо». «Ну, если бы ты был пылью, — не унимался Ёсан, переворачиваясь на бок, чтобы лучше видеть его лицо, — он бы давно уже вымел тебя метлой со своего порога. А он этого не делает. Он возится с тобой, как... не знаю, как с капризным, но ценным автомобилем. Тренирует, учит, ночами дежурит... Слушай, парни так просто не поступают. Даже за большие деньги. Знаешь, что это значит?» «Что?» — Хонджун нехотя поднял на него взгляд. «Что ты ему не безразличен. А раз так... — в глазах Ёсана вспыхнул знакомый огонек авантюризма. Он сел, отложив пачку. — Его нужно хорошенько встряхнуть. Вывести из этого состояния вечного льда. Заставить... почувствовать. Ну, ты понял. Ревность — отличный катализатор». Хонджун посмотрел на него с плохо скрываемым недоверием, смешанным с отчаянием. «Ревность? Уёна? Ты с ума сошел? Он даже бровью не поведет. Он посмотрит, как на недоразумение, и развернется. Или, что хуже, просто проигнорирует». «Ха! Мало ли что! — Ёсан оживился, его мысли явно неслись куда-то далеко вперед. — Нужен провокационный факт. Явный, неоспоримый. Что-то, что зацепит его за живое, даже если он будет делать вид, что нет. Хочешь, я тебе засос сделаю? Прямо здесь?» — он ткнул пальцем в сторону собственной шеи, похабно подмигнув. «Фу, Ёсан! — Хонджун поморщился, отодвигаясь, но в его протесте не было настоящей силы. — Ты же как брат! Это... нет, это слишком. И нереалистично». «Что сразу «фу»? — рассмеялся Ёсан, уже явно увлекаясь идеей. — «Давай горлышком от бутылки! Или пылесосом! Я где-то видел инструкцию! Будет выглядеть натуральнее некуда! Он придет тебя «спасать» по долгу службы, увидит следы бурной ночи, и... ба-бах! Прозреет! Осознает, что может тебя потерять для какого-то другого!» Идея висела в воздухе, идиотская, абсурдная, пахнущая дешевым подростковым драматизмом. И именно поэтому она казалась такой привлекательной. Хонджун закрыл глаза, представляя. Лицо Уёна. Его каменное, бесстрастное лицо. Что произойдет с ним, если он увидит на его шее, на той самой нежной коже у ключицы, темно-багровый след? Сведется ли его челюсть? Вздрогнет ли веко? Появится ли в этих бездонных глазах хоть искра чего-то, кроме презрительного равнодушия? Жажды? Гнева? Собственности? «Это безумие», — пробормотал он, но уже не как отказ, а как констатацию факта, с которым он был готов смириться. «Лучшее лекарство от неразделенной любви — здоровенная порция адреналина и хорошая встряска!» — парировал Ёсан, уже листая телефон в поисках вдохновения. — «Ну, так что? Готов к экспериментам над своей личной жизнью и психикой сурового телохранителя?» Хонджун смотрел на горящий экран телефона друга, на котором мелькали картинки с сомнительными советами. Он чувствовал себя униженным до самых глубин, сломленным, выброшенным за борт собственной жизни. И этот дурацкий, детский, отчаянный план вдруг показался ему единственным спасательным кругом в ледяном море его отчаяния. Это была плохая идея. Ужасная, опасная, способная разрушить все до основания. Но это было действие. Вызов. Попытка хоть как-то повлиять на реальность, которая безжалостно ускользала из-под его контроля. «Ладно, — сдавленно, почти беззвучно, выдохнул он. Голос его был хриплым от сдерживаемых слез. — Но только... чтобы было похоже. Правдоподобно». И пока Ёсан с азартом первооткрывателя изучал «лайфхаки», Хонджун сжал в руках подушку друга, пытаясь заглушить голос разума, который кричал где-то на задворках сознания, что игра с огнем Чон Уёна может разжечь не уютный камин, а пожар, который испепелит их обоих дотла. Но он уже не слышал этого голоса. Он слышал только гул собственной крови в ушах и видел перед собой лишь одно — возможность снова, хоть на миг, заставить того человека посмотреть на него. Не как на работу. Не как на проблему. А как на того, кого можно потерять.