Правила тишины

      Свет ярких ламп над сценой слепил, но белые зайчики перед глазами так и не появились. Вильгельм не видел этого освещения, ведя смычком по струнам лакированной скрипки. Признаться, он даже не смотрел на него. Он сосредоточил внимание на своих тонких пальцах, прижимающих дрожащие струны к тонкому грифу; на звуках, складывающихся в текучую мелодию, которая наполняла тихий зал. Парень ощущал ее, находясь где-то в другом месте, унесенный мыслями прочь. Но внутри него не было ничего. Ноты ударялись в пустую грудную клетку. Отдавались эхом в сердце.       Мелодия стихла довольно быстро, резко, оборвано. Будто музыкант резко споткнулся о нерадивую ноту, не дописав наспех конец. Вильгельм постоял пару секунд, а после все же опустил смычок и скрипку, поворачиваясь к зрителям. Однако, единственный смотрящий не потрудился даже поднять руки для аплодисментов. Мужчина в зале сидел тихо, смотря на сцену с испытывающей задумчивостью. Кажется, он и не дышал. Впрочем, скрипач бы и не удивился, если бы узнал, что играл все это время каменному истукану. Эта мысль даже казалась успокаивающей: каменные скульптуры ведь не умеют говорить. Вильгельм поклонился, будто это помогло бы пробудить статую мужчины из сна. Но магического эффекта не последовало. Единственный зритель сидел неподвижно пару минут, но наконец взял в руку свою трость. Каменный истукан вздохнул. От этого вздоха у скрипача побежали мурашки по коже. Этот вздох был знаком всем детям, живущим в театре. Это был своеобразный знак качества, оценка, вердикт. Раз директор не делал комплиментов, то должен был хоть как-то выдавать свою симпатию. Пусть даже и таким странным способом. Старшие дети это понимали сразу, а малыши пугались и чуть ли не падали в обморок. Вот и Вильгельм привык. Даже почувствовал гордость за себя. – Недурно, - прозвучал твердый голос, который слабым эхом разнесся по залу. Парень на сцене задрожал словно осиновый лист. Этот ледяной комментарий был таким простым, но очень ценным... Мужчина в зале встал. Дорогой костюм сверкнул блестящими пуговицами. Трость застучала по доскам, отдаваясь эхом, пока почтенный господин спускался вниз, к самой сцене. Скрипач терпеливо ждал, не зная что сейчас произойдет. Неужели он сыграл плохо? Или сейчас его похвалят? Вырвут скрипку из рук? Накричат? Внутри него росло беспокойство, смешанное с надеждой. – Недурно, - повторил мужчина и сложил обе руки на ручку трости. Он стоял близко к сцене, смотря задумчиво на парня, - как всегда. Вильгельм почувствовал, будто огромный концертный рояль упал с его плеч. Как всегда. Как всегда он успешно прошел испытание этого человека. Парень сглотнул ком в сухом от напряжения горле и нервно улыбнулся тонкими губами. Ноги стали непослушными и тяжелыми. Скрипач прошел к краю сцены и спустился к мужчине. Эти ступеньки, в отличие от других ступеней театра, были маленькими, узенькими и даже не скрипели. Вильгельм успел разочаровался в их тихом и бездушном существовании. Зритель ждал музыканта внизу, постукивая пальцами по позолоченной рукояти трости. Камни в перстнях на пальцах мужчины ловили свет, играя и окрашивая блики в разные цвета. Вильгельм задержал на них взгляд, но после поднял его к лицу собеседника. Будто вытесненный из цельного камня профиль грозного животного, лишенный человеческих эмоций. Скрипач мысленно сравнил его с медведем. Суровое лицо с маленькими ледяными глазками и тяжелыми контурами лица не выражало ничего. Это было то самое пугающее "ничего", которое было красноречивее любых комментариев и слов. – Ты сдал, - проговорил медленно мужчина, вгрызаясь своими маленькими глубоко посаженными глазами в лицо юноши, в золото его гладких аккуратно уложенных волос; в большие, распахнутые, почти кукольные, глаза. Он ценил красоту своих подопечных не меньше, чем талант. Скрипач позволил себе молча поклониться, пока его сердце рвалось сквозь костную грудную клетку. Парень подумал, что прямо сейчас потеряет дар речи от этих знакомых, но все еще желанных слов. Дыхание сперло. Руки мелко задрожали, казалось, что скрипка сейчас выпадет из тонких длинных пальцев. Он выглядел как напуганный голубь, разве что не мог улететь и был вынужден остаться на земле, наедине со звуком быстро бьющегося сердца. Он сдал. Он останется здесь. – Благодарю, сэр Говард... – Я говорю, что это недурно, но не идеально, Вильгельм, - резко и жестко продолжил Говард, сжимая рукоять трости с глубокой задумчивостью. Парень взволнованно поднял взгляд и закусил губу с ожиданием последующего комментария, пытаясь бессмысленно угадать его по выражению лица. Бесполезно. Это всегда было практически невозможно. Директор никогда не показывал своих эмоций, заставляя воспитанников бояться его еще больше. Мужчина сделал шаг назад и медленно сел на ближайшее кресло. Вильгельм приблизился и приготовился слушать то, что в будущем может стать причиной, по которой юноше придется собирать вещи. – Ты мой лучший ученик, Вильгельм. Старший и лучший, - продолжил вальяжно Говард, совершенно не торопясь. Его голос не потеплел ни на градус при этих словах, будто он читал очередную статью из утренней газеты, - и ты, конечно, знаешь, как играть на скрипке уже 12 с лишним лет. Скажи мне, что ты сыграл мне на этом инструменте? Парень выпрямился и отвел взгляд в сторону. Они оба знали ответ на этот вопрос, но требование озвучить его было очень властным, почти ощутимым. – Это "Дьявольская трель", сэр Говард... Джузеппе Тартини написал ее в... – К черту! Меня не волнует, кто и зачем написал эту чертову трель, - вспылил мужчина и посмотрел хмуро на ученика, - меня волнует, какие эмоции она должна по-твоему вызывать. Веселую улыбку гуляющих по улице бездельников? Легкомысленные усмешки? Парень опустил взгляд, смотря на свои вычищенные до блеска черные туфли и сглотнул от страха. Атмосфера вокруг сгустилась. Казалось, что большая люстра под потолком сейчас потухнет, оставляя двух собеседников в темноте и густом от напряжения воздухе. – Нет, сэр... Это... Серьезное и таинственное произведение... Собственный голос показался Вильгельму сдавленным и слишком хриплым. Он хотел добавить что-то еще, но в голове у него не было ни единой мысли. Только одна установка вертелась, подобная назойливой мухе: "Не смотри в его глаза". – Именно, Вильгельм, черт тебя дери! Мужчина с тяжелым вздохом откинулся на высокую спинку кресла. Он молчал, закрыв глаза, потом достал платок из нагрудного кармана пиджака и промокнул им свой лоб. Кажется, он пытался справиться с раздражением под конец тяжелого дня. Вильгельм заметил, как его тонкие губы шепчут что-то. Скрипачу показалось, что это были бранные проклятия и ругательства. – Ты хороший актер и музыкант. Но моя трость, дорогой мальчик мой, издает более прочувствованный стук, нежели вся эта механическая трескотня, что ты называешь игрой, - Говард согнул палец и постучал костяшкой по древку своей трости. Темное дерево отозвалось глухим звуком, чем-то похожим на голос хозяина. Только палка не умеет звучать с легкой хрипотцой. Плечи Вильгельма разочарованно опустились. Это было жестоко, но это было правдой. Когда он играл, он не чувствовал ничего. Разумеется, он соблюдал все музыкальные знаки, ускорялся и замедлялся, играл весело и грустно. Он мог изобразить своей музыкой и блестящий от утренней росы луг, и ночные улицы Лондона, и темный жуткий лес. Но ни в одном из этих мест он не видел себя. Скрипач существовал отдельно от всего, что делал, заботясь лишь о звучании и технике. Скрипнуло кресло. Музыкант отвлекся от своих горестных размышлений и посмотрел на фигуру директора перед собой, с волнением поднимая взгляд и встречаясь с глазами мужчины, которые испытывающе смотрели на него. Юноша почувствовал себя неуютно под этим наблюдением. – Незаменимых нет, Вильгельм. Я жду на следующем экзамене эмоционального исполнения, а не механических скачков по нотам. Слушатели моего театра явно не оценят безвольную марионетку на сцене. А если не ценят они, то не ценю и я. Можешь брать в зубы свои пожитки и выметаться из моего приюта на все четыре стороны. Это ясно? Парень лишь приоткрыл губы и выдохнул. Его тело затряслось от одной лишь мысли, что ему придется уйти. Покинуть место, в котором он провел большую часть своей жизни и выйти туда, где ему нет места и никогда не будет... Сердце Вильгельма неприятно заболело и заныло от этой мысли, будто в него вонзили острый кинжал. Он представил себе, как ему придется играть на пыльных улицах, надеясь не умереть с голода и купить жалкий кусок хлеба за собранную мелочь. – Да, сэр Говард... - сказал скрипач чуть громче шепота. Его губы подрагивали; взгляд метался по высокому потолку, украшенному фресками, а после возвращался к лицу директора, утыкаясь в его черные хищные глаза. – Прочь.