Сумерки. Свет среди вечности

      Я подъехала к дому Беллы и сразу почувствовала: что-то не так. У крыльца, облокотившись о служебную машину, стоял Чарли. Он смотрел вдаль, сжав губы в тонкую линию, а пальцы нервно постукивали по крылу автомобиля. Когда я вышла из такси, он лишь коротко взглянул на меня — в его глазах читалась безмолвная тревога, от которой у меня сжалось сердце.       Дверь в дом была приоткрыта. Я тихо толкнула ее и вошла. Внутри царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых часов в углу. Пройдя через прихожую, я увидела Беллу. Она сидела в кресле у окна, уставившись в одну точку. Ее плечи были напряжены, но вся ее поза выдавала какую-то мертвенную неподвижность. Свет из окна очерчивал ее профиль, подчеркивая резкую бледность и темные круги под глазами.       — Белла? — я осторожно подошла ближе, стараясь не нарушить хрупкое равновесие этого момента. — Это я, Эби.       Она медленно повернула голову. Взгляд скользнул по мне, но не задержался — будто я была просто еще одним предметом в этой комнате.       — Эби… — ее голос звучал отстраненно, почти без интонаций. — Что ты здесь делаешь?       Я сделала еще шаг, пытаясь поймать ее взгляд.       — Я хотела с тобой поговорить. Помнишь, ты рассказывала мне про свой сон с Эдвардом, а я о том, что мне снился мужчина с искаженным лицом?       Ее глаза на мгновение вспыхнули, но тут же снова потухли.       — И что с того?       — Мне сегодня приснился снова этот сон, — я постаралась говорить мягко, подбирая слова. — Но уже с Карлайлом…       Не успела я произнести имя до конца, как Белла резко вскочила с кресла. Ее лицо исказилось, глаза полыхали гневом. В один миг она оказалась рядом и с размаху влепила мне пощечину. Удар был резким, почти оглушительным в этой мертвой тишине.       — Замолчи! — ее голос взлетел до крика. — Хватит говорить об этом! О Карлайле! О Калленах! О снах!       Я отшатнулась, прижав ладонь к горящей щеке. В глазах защипало — не от боли, а от неожиданности и обиды.       — Белла, я просто хотела поделиться…       — Нет! — она шагнула ко мне, сжимая кулаки. — Ты не понимаешь! Никому из вас нет дела до того, что со мной происходит! Все только и говорят, что о Калленах, об их совершенной семье, об их вечных чувствах… А я?! Что насчет меня?!       Ее голос дрожал, срываясь на рыдания.       — Ты думаешь, мне нужны твои сны? Твои истории о вампирах? Ты хоть представляешь, каково это — чувствовать себя лишней? Ненужной? Когда тот, кого ты любишь больше жизни, просто… уходит?!       Я попыталась подойти ближе, но она отступила, выставив руку вперед.       — Не надо! Не приближайся! Ты не знаешь, что я чувствую. Никто не знает. И не хочешь знать. Все вы только и ждете, когда я «возьму себя в руки», «переживу это», «стану прежней Беллой». Но прежней уже не будет никогда.       Ее плечи содрогались от беззвучных рыданий, но голос оставался твердым, почти жестоким.       — Уходи, Эбигейл. Просто уходи. Не приходи, пока я сама не позвоню. Мне нужно… мне нужно побыть одной. Навсегда.       Я стояла, не зная, что сказать. Слова застряли в горле, а в груди разрасталась боль — не моя, а ее, которую я чувствовала почти физически.       — Белла…       — Пожалуйста, — она закрыла лицо руками. — Просто уйди.       Медленно, будто каждое движение давалось с трудом, я попятилась к двери. В последний раз оглянулась — она снова сидела в кресле, снова смотрела в окно, снова была одна в своем мире боли.       Выйдя на улицу, я увидела Чарли. Он все так же стоял у машины, но теперь смотрел на меня с немым вопросом в глазах.       — Она не хочет никого видеть, — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает комок.       Он кивнул, будто ожидал этого.       — Я подвезу тебя домой.       Мы молча сели в машину. Я смотрела в окно на проплывающие мимо деревья, а перед глазами все еще стояло лицо Беллы — ее глаза, полные боли и отчаяния. В ушах звенели ее слова: «Прежней уже не будет никогда». И я понимала — она права. Что-то безвозвратно сломалось в ней. А я даже не знала, как помочь.

***

      Когда Чарли высадил меня у дома, я даже не стала оборачиваться — просто кивнула и торопливо направилась к калитке. Внутри все дрожало, будто после удара током, а в голове снова и снова прокручивалась одна и та же сцена: ладонь Беллы, резко летящая ко мне, глухой звук пощечины, ее искаженное гневом лицо и эти слова — «Замолчи! Мне не нужны твои сны!»       Я не пошла в дом. Не могла. Мама вернулась со смены, наверняка валится с ног от усталости. Если она увидит меня сейчас — сразу поймет: чтото не так. Начнет расспрашивать, волноваться, а у нее и так хватает забот. Нет, лучше уйти туда, где никто не найдет.       Тропинка к пруду была едва заметной — узкая, заросшая папоротником и молодыми побегами ежевики. Я шла, не глядя под ноги, чувствуя, как ветки цепляются за рукава, а мелкие камешки норовят подвернуть стопу. Но физическая боль почти не ощущалась — она тонула в той, другой, что пульсировала внутри, разливаясь от щеки по всему телу.       Пруд встретил меня тишиной. Вода стояла неподвижная, зеркальная, отражая серое небо и темные кроны деревьев. Я медленно подошла к деревянной пристани, доски которой слегка поскрипывали под ногами. Здесь, вдали от дома, можно было наконец остановиться, перевести дух и попытаться собрать себя по кусочкам.       Я опустилась на край пристани, свесив ноги над водой. Ветер был чуть теплым, несмотря на пасмурное небо и предчувствие скорого дождя. Он ласково касался кожи, будто пытаясь унять боль, но я все равно ощущала, как горит место удара. Рука сама потянулась к безымянному пальцу левой руки — туда, где во сне сияло кольцо с красным камнем. Воспоминание о нем было удивительно четким: теплый металл, легкий блеск, ощущение, будто этот предмет — не просто украшение, а некий якорь, удерживающий меня от падения в бездну отчаяния.       Сейчас, наяву, на пальце не было ничего. Но странное дело — я почти чувствовала его вес, его присутствие. И вместе с этим ощущением приходило чтото еще: тихая, упрямая решимость. Такое чувство, что кольцо во сне не позволило мне замкнуться в себе, заставило идти дальше, несмотря ни на что. И теперь, сидя на этой пристани, я вдруг поняла: оно все еще со мной — не на пальце, а гдето глубже, в самой сердцевине души.       Сначала было только жжение — там, где ее ладонь ударила по коже. Оно не прошло, даже спустя столько часов. Потом пришла волна стыда — жгучего, липкого. Как будто я действительно сделала чтото постыдное, непростительное. Почему? Ведь я просто хотела поделиться тем, что меня тронуло до глубины души. Хотела, чтобы она почувствовала ту же связь с прошлым, которая вдруг стала для меня такой важной. А следом накатила обида — тяжелая, густая, как ил на дне этого пруда. Я вспомнила, как Белла смеялась над моими шутками, как мы вместе выбирали платья для школьного бала, как она первой звонила, если ей было грустно. Мы делились всем — мечтами, страхами, секретами. И вот теперь — пощечина. Молчаливое послание: «Ты больше не входишь в мой круг. Ты — посторонняя».       Слезы пришли неожиданно. Сначала одна, потом вторая — без всхлипов, без рыданий, просто тихие капли, стекающие по той самой щеке, которая все еще горела. Я не пыталась их остановить. Здесь, в этом укромном уголке леса, можно было не притворяться сильной.       Я закрыла глаза и попыталась представить лицо прапрабабушки Карен — такое спокойное, мудрое, как на той старой фотографии. «Это твой путь», — сказала она во сне. Но какой смысл в этом пути, если даже самый близкий человек отворачивается от тебя?       Ветер шелестел в ветвях, вода чуть колыхалась. Я сидела, пока не почувствовала, что дрожь внутри понемногу стихает. Не исчезает — нет, но становится терпимее, как рана, которая начинает заживать.       Постепенно мысли стали проясняться. Я вдруг осознала: Белла отдаляется не только от меня. Она отстраняется от всего — от друзей, от школы, даже от своего отца, Чарли. Тот самый Чарли, который сегодня молча высадил меня у калитки, стараясь не смотреть в глаза, будто боялся увидеть в них то, что не хотел признавать. Он тоже терял ее — свою дочь, которую когдато знал.       Эта мысль пронзила меня острой жалостью. Если даже отец не может достучаться до нее, то что могу я? Но тут же, словно в ответ, я снова ощутила воображаемое кольцо на пальце. Оно будто шептало: «Не останавливайся. Даже если она не готова слушать сейчас — это не значит, что она никогда не услышит».       Я глубоко вдохнула, открыла глаза и взглянула на воду. И вдруг — словно вспышка — в зеркальной глади я увидела фрагмент из сна: Карлайл, его рука, осторожно касающаяся моей щеки. Его взгляд — теплый, внимательный, полный невысказанной заботы. Образ был настолько реальным, что на мгновение я забыла, где нахожусь.       Резко проведя носком кеда по поверхности воды, я рассеяла отражение. Фрагмент исчез, оставив лишь рябь, медленно расходящуюся кругами.       Тут же я закрыла лицо руками, задаваясь вопросом: зачем я это сделала? Ведь Карлайл касался именно той щеки, которая сейчас горела огнем от пощечины Беллы. В этом касании было чтото исцеляющее, что-то, что могло бы унять боль — не только физическую, но и ту, что терзала изнутри. А я сама разрушила это мгновение, прогнала образ, который мог бы дать мне хоть каплю утешения.       Снова погрузившись в мысли, я пыталась понять: что же заставило Беллу опуститься до криков и пощечины? Где та девочка, которая делилась со мной последним печеньем и смеялась до слез над глупыми мемами? Что случилось с той Беллой, которую я знала?       Может, она чувствует себя загнанной в угол? Может, боль, которую она не хочет признавать, прорывается наружу в виде гнева и агрессии? Или это просто страх — страх перед переменами, перед взрослением, перед тем, что ждет впереди?       Перед тем как уйти, я еще раз взглянула на воду. В ее зеркальной глади отразилось мое лицо — бледное, с покрасневшей щекой, с глазами, полными невыплаканной боли. Но там же, в глубине, виднелось что-то еще — слабый отблеск той уверенности, которую я почувствовала во сне.       Может, это и есть часть пути — пройти через одиночество, через непонимание, через боль, чтобы в конце концов найти свой свет?       Я последний раз провела рукой по тому месту, где во сне было кольцо, и шагнула обратно на тропинку. Впереди ждал дом, мама, повседневные дела. Но внутри меня теперь было чтото новое — хрупкое, но стойкое, как росток, пробивающийся сквозь камень. Что-то, что не позволяло сдаться.       Воздух становился все тяжелее, предвещавший скорый дождь, но я шла с прямой спиной. Где-то вдали уже прокатился глухой раскат грома, а я все шагала вперед — навстречу тому, что ждало меня за поворотом.

***

      Я долго не решалась отправить это сообщение. Пальцы замирали над клавиатурой, а в голове крутились одни и те же мысли: «А вдруг он занят? А вдруг это будет странно? А если я навязываюсь?..» Но к концу недели напряжение достигло предела. Каждый новый слух о Белле — то она в кино с Джессикой или Анжелой, но не со мной, то катится на мотоцикле с незнакомым парнем — отзывался внутри тупой, ноющей болью. Я больше не могла оставаться наедине со своими тревогами, бесконечно прокручивая в голове наш последний разговор, где каждое слово теперь казалось ошибкой.       Наконец, собравшись с духом, я набрала:       «Не хочешь прогуляться? Тут есть тропа у реки. Говорят, оттуда открывается красивый вид».       Ответ пришел почти мгновенно, словно он ждал:       «С удовольствием. Через час у твоего дома?»       Когда через час, я увидела Карлайла рядом со своим домом, внутри что-то незаметно расслабилось. Он выглядел спокойным и собранным, как всегда, но в его улыбке было чтото особенно теплое — будто он действительно рад был меня видеть. Мы молча двинулись по узкой лесной тропе, и первые минуты шли просто рядом, не торопясь начинать разговор.       Солнечный свет пробивался сквозь листву, создавая на земле причудливую мозаику из света и тени. Воздух был напоен запахом хвои и влажной земли — таким густым и живым, что казалось, природа дышит вместе с нами. Легкий ветерок шевелил волосы, а гдето вдали слышалось журчание реки.       Карлайл заговорил первым — неспешно, без нажима. Он рассказывал о местных растениях, о том, какие из них можно использовать в медицине, а какие — просто для красоты. Его голос звучал ровно, успокаивающе, и это помогало мне постепенно отпустить напряжение, сковывавшее плечи. Я слушала вполуха, но сама тишина между его словами дарила странное ощущение защищенности.       — Ты сегодня какаято задумчивая, — заметил он, слегка повернув ко мне голову.       Я пожала плечами, глядя на игру света в листве.       — Просто… много всего в голове.       Он не стал настаивать, лишь кивнул, будто понимал без слов. В этом жесте было столько ненавязчивого участия, что мне вдруг захотелось рассказать ему все — без утайки, без осторожных полунамеков.       Мы вышли на небольшую поляну, откуда открывался вид на реку. Вода блестела, как расплавленное серебро, а вдали, за изгибом русла, темнел лес. Я остановилась, вдохнула глубже.       — Красиво здесь.       — Да, — тихо сказал он. — Иногда природа умеет напомнить, что мир больше, чем наши тревоги.       Я повернулась к нему. В его глазах читалась та особая внимательность, от которой становилось теплее внутри. Рядом с ним я чувствовала себя… в безопасности. Не в той искусственной, показной безопасности, когда ктото просто говорит нужные слова, а в настоящей — тихой, спокойной, словно невидимая стена ограждает от бурь внешнего мира. И еще — странное, почти неуловимое чувство родства. Несмотря на то что Карлайл был вампиром и прожил века, в его взгляде не было ни тени высокомерия или отчужденности. Напротив — глубокая, искренняя эмпатия, будто он видел во мне не просто юную девушку с ее мелкими, как могло показаться, тревогами, а равного собеседника, достойного уважения и внимания.       При этом я отчетливо осознавала: за всем этим спокойствием и мудростью скрывается давняя, невысказанная печаль. Карлайл создал семью — обратил каждого из Калленов, став для них опорой и наставником. Но сам так и не нашел того, кто разделил бы с ним жизнь понастоящему. Его сердце, несмотря на заботу о близких, оставалось одиноким.       — Спасибо, что согласился пойти, — сказала я почти шепотом. — Мне правда нужно было… вырваться.       Он улыбнулся — мягко, без тени осуждения.       — Я рад, что ты пригласила.       Молчание больше не тяготило. Мы продолжили путь вдоль берега, и постепенно слова сами начали находить выход.       — Я ходила к Белле, — начала я, глядя на рябь воды. — Хотела поделиться сном. Он был таким ярким, будто все происходило на самом деле. Там была моя прапрабабушка, Карен. Она умерла пять лет назад, но во сне выглядела точно как я — те же волосы, та же осанка. Только глаза у нее были карие, не серые, как у меня.       Я замолчала на мгновение, вспоминая, как летом на ранчо у бабушки с дедушкой нашла старую фотографию. На пожелтевшем снимке юная Карен смотрела прямо в камеру — и я едва не ахнула от изумления. То же овальное лицо, те же высокие скулы, тот же изгиб бровей. Словно я заглянула в зеркало, отражающее меня на сто лет назад.       — Я даже нашла ее фотографию, — продолжила я. — На ранчо, летом. И знаешь… это поразило меня до глубины души. Она выглядела точно как я сейчас. Будто время сделало странный круг, и теперь я — ее отражение.       Карлайл внимательно слушал, чуть склонив голову. В его взгляде не было любопытства постороннего человека — только тихое, уважительное внимание к тому, что для меня было понастоящему важно.       — И она сказала… что это мой путь, — выдохнула я. — Но я не могу рассказать всего, что видела. Это слишком личное.       Вместо подробностей я просто добавила:       — Но Белла… она не захотела слушать. Она сорвалась на меня. Кричала, что никому нет дела до ее боли, что все только и говорят о других, об их семьях, об их чувствах. Что она чувствует себя лишней. Ненужной.       Карлайл слушал, не перебивая. Его взгляд оставался спокойным, но в нем читалось чтото большее — не просто сочувствие, а глубокое понимание, будто он знал, каково это: видеть, как близкий человек уходит в себя, а ты не можешь дотянуться.       — Она боится, — сказал он тихо. — И злится. Это нормально. Страх часто прячется за гневом.       Я кивнула, но внутри все сжалось.       — Только от этого не легче. Я хочу помочь, но она меня отталкивает. А я… я даже не знаю, как правильно подойти.       — Иногда главное — просто быть рядом, — ответил он. — Даже если кажется, что тебя не замечают. Даже если приходится ждать.       Мы остановились у большого валуна, покрытого мхом. Я присела, глядя на течение реки. Карлайл встал рядом, не слишком близко, но достаточно, чтобы я чувствовала его присутствие. Прохладный ветер заставил меня кутаться в куртку, и я невольно передернула плечами.       — Знаешь, — сказала я, глядя вперед, — когда я увидела Карен во сне, я почувствовала… уверенность. Будто все, что происходит, имеет смысл. Но потом я вспомнила, как Белла кричала на меня, и эта уверенность рассыпалась. Как будто я не могу одновременно верить в свой путь и видеть, как рушится мир другого человека.       Он помолчал, подбирая слова.       — Возможно, твой путь — это не только то, что касается тебя. Возможно, он включает и тех, кто рядом. Даже если сейчас они не готовы это увидеть.       Я подняла на него глаза. В его взгляде не было ни намека на поучение — только тихая уверенность, которая, казалось, могла удержать целый мир от падения. Рядом с ним я вдруг осознала, что не одна. Что даже если Белла сейчас не готова меня принять, это не значит, что я должна остаться в пустоте.       — Спасибо, — прошептала я.       Он лишь улыбнулся.       А потом я решилась сказать то, от чего до сих пор сжималось сердце:       — Она… она дала мне пощечину. Просто чтобы я замолчала. Чтобы перестала говорить о сне.       Карлайл не вздрогнул, не нахмурился. Лишь на мгновение его плечи чуть напряглись — едва уловимое движение, будто внутри него чтото отозвалось на мою боль. Но уже через секунду его лицо снова стало спокойным, а голос — ровным:       — Это больно, — сказал он просто. — Не только физически. Но это не значит, что ты сделала чтото не так. Ты пыталась поделиться тем, что для тебя важно. А она… она сейчас не может принять ничего, что напоминает ей о том, что она потеряла.       Я глубоко вздохнула. Впервые за неделю мне показалось, что я могу выдохнуть.       — Наверное, ты прав.       Мы просидели так еще какоето время — не держась за руки, не касаясь друг друга, но чувствуя странную, теплую связь. Река текла, листья шелестели, а гдето вдали, за лесом, продолжалась жизнь, в которой были и боль, и страх, и гнев. Но здесь и сейчас было только это: спокойствие, понимание и ощущение, что я не одна.       Когда мы уже собирались уходить, Карлайл мягко произнес:       — Если к следующим выходным у тебя так и не получится наладить связь с Беллой… может, заглянешь к нам? Просто в гости. Никто не будет против — все уже отошли от случая на дне рождения.       Он сказал это легко, без нажима, будто оставляя мне полную свободу выбора. Ни требований, ни ожиданий — только предложение, от которого можно отказаться, не чувствуя вины.       — Подумай об этом, если захочешь, — добавил он с теплой улыбкой. — Мы будем рады видеть тебя.       Внутри чтото дрогнуло. Это было так непохоже на то, к чему я привыкла в последние дни: не упреки, не раздражение, не попытки заставить чувствовать себя виноватой — а простое, искреннее приглашение, в котором не было скрытых смыслов.       И в этот момент я снова вспомнила сон. Образ Карлайла, кольцо на пальце, слова прапрабабушки…       Может, это и есть мой путь?       Мысль промелькнула тихо, почти робко, но не исчезла — осталась гдето на краю сознания, теплая и тревожная одновременно.       — Хорошо, — тихо ответила я, чувствуя, как в груди разгорается крошечный огонек надежды. — Я подумаю.

***

      Вечер вторника. Я только что вышла из ванной — волосы еще влажные, в воздухе витал легкий аромат лавандового геля для душа. На мне были старые фланелевые пижамные штаны в синебелую полоску и просторная футболка с выцветшим принтом группы, которую я обожала в средней школе.       Сделав пару шагов по коридору, я заметила, что телефон мигает: входящий вызов. Джейкоб Блэк.       На секунду я замерла. Пальцы невольно сжали край полотенца, что было в моих руках. Воспоминания нахлынули неожиданно: наши прошлые встречи, его широкая улыбка, смех… и тот самый запах — едва уловимый, но непреложный — запах псины, который всегда сопровождал его, стоило ему провести хоть немного времени в лесу. Тогда это казалось милой особенностью, почти частью его очарования. Очарование, к которому тянулись большинство девушек. Сейчас же… сейчас этот образ вызвал странное чувство — будто я стою на пороге двух миров, и каждый тянет меня в свою сторону.       Глубоко вдохнув, я нажала «принять».       — Привет, Джейкоб, — голос прозвучал ровнее, чем я ожидала.       — Эбигейл, привет. Слушай, я уже несколько дней не могу связаться с Беллой. Ты ее видела в последнее время? Как она?.. Ну, в общем… как она себя чувствует?       В его голосе слышалась та же напряженная забота, которую я носила в себе последние дни. Только у меня к ней примешивалась еще и боль — свежая, саднящая, будто царапина от пощёчины все еще горела на щеке.       Я помедлила, подбирая слова. Рассказать ему все? О том, как Белла кричала на меня, как ее ладонь врезалась в мою кожу, как она смотрела на меня — будто я чужой человек? Нет. Это было слишком личным, слишком… обнажающим. Будто если произнести это вслух, стыд и обида станут ещё реальнее, а трещина между нами — окончательно непреодолимой.       — Я видела ее, — начала я осторожно. — Но, Джейкоб… честно говоря, я очень переживаю. Она какаято… другая.       — Другая? В смысле? — в его голосе прозвучала настороженность.       Я подошла к окну, глядя на угасающий свет за горизонтом. Сумрак окутывал двор, превращая привычные очертания в таинственные силуэты. Невольно поправила футболку, которая перекрутилась на боку, пока я ходила по комнате.       — Она закрывается. От всех. От меня, от Чарли… Кажется, даже от себя. Говорит резко, смотрит так, будто мы все ей мешаем. Я пыталась с ней поговорить, но… — я запнулась, чувствуя, как подступает комок к горлу, — но она не хочет никого слушать. Любое проявление заботы воспринимает как нападение.       — Ты думаешь, это из-за Эдварда? — в голосе Джейкоба прозвучала горечь, почти злость, но не на меня — на обстоятельства, на невидимого противника, который снова втянул Беллу в эту боль.       Я отошла от окна, опустилась на край кровати. Рядом на тумбочке лежал апельсин — мама оставила его перед уходом на работу, с запиской: «Не забудь поесть!». Я машинально взяла фрукт в руки, покатала между ладонями, вдыхая свежий цитрусовый аромат.       — Не знаю, — призналась я. — Может, и из-за него. А может, из-за всего сразу. Она будто… тонет. И не дает никому протянуть руку.       Молчание на том конце провода было тяжелым, но не неловким. Джейкоб понимал. Он тоже видел, как Белла меняется, как уходит в себя, и тоже не знал, как её достать.       — Я пытался ей позвонить, — сказал он тихо. — Раз пять за неделю. Она либо не берет трубку, либо отвечает так, что лучше бы не отвечала. «Все нормально», «Не надо», «Мне не нужно». Как робот.       — Да, — прошептала я. — Именно так.       Мне хотелось добавить: «А еще она ударила меня». Хотелось, чтобы он знал, насколько все серьезно. Но слова застряли в горле. Это был не просто физический удар — это был разрыв, трещина в дружбе, которую я не готова была озвучить. Я боялась, что, произнеся это вслух, окончательно признаю: той Беллы, которую я знала, больше нет.       — Слушай, — продолжил Джейкоб после паузы, — может, ты попробуешь встретиться с ней в выходные? Я знаю, вы близки. Если кто-то и сможет ее растормошить, то только ты.       Его просьба повисла в воздухе, словно невидимая тяжесть. Я сжала апельсин в ладони — так, что из пор на кожу выступили капельки сока. Закрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями. В голове пронеслись образы: Белла, кричащая на меня; пощёчина; ее холодный взгляд, полный отчуждения. Могла ли я снова пойти к ней? Готова ли была вновь столкнуться с этой стеной?       — Джейкоб, я… — начала я, подбирая слова, — я правда хочу помочь. Но не уверена, что это сработает. Она не слушает никого. Даже если я приду, она просто захлопнет дверь — или скажет что-то такое, от чего станет только хуже.       В голосе Джейкоба проскользнула нотка отчаяния:       — Но ведь надо чтото делать! Нельзя просто сидеть и смотреть, как она уходит все дальше.       Я глубоко вдохнула, чувствуя, как внутри разгорается противоречие. С одной стороны — желание помочь подруге, с которой мы прошли через столько всего. С другой — осознание, что мои попытки пока лишь углубляют пропасть между нами.       И еще — эти выходные. В голове тут же вспыхнула мысль о доме Калленов. Карлайл упомянул о возможном визите, но я пока не дала окончательного ответа. Хотя внутри все кричало: «Нужно пойти!» Мне жизненно необходим был разговор с Элис — не о сне, нет. О пророчестве. Именно оно занимало меня больше всего, чем те обрывочные видения, странные ощущения, чувство, что я стою на пороге чего-то важного. Это не было просто любопытством — это было ощущением судьбы, которая тянула меня вперёд.       — Я понимаю тебя, — сказала я мягко. — И я тоже не собираюсь отступать. Но в эти выходные у меня… кое-какие дела. Нужно разобраться с одним важным вопросом.       — Важнее, чем Белла? — в его вопросе прозвучала не злость, а искреннее недоумение.       — Нет, конечно нет, — поспешила я заверить его. — Просто это связано с тем, что происходит. Возможно, это поможет понять, что с ней творится.       Джейкоб помолчал, обдумывая мои слова.       — Ладно, — наконец произнес он. — Понимаю. Просто… мне кажется, мы не должны терять время.       — Я тоже так думаю, — согласилась я. — Как только разберусь с этим, я тебе позвоню. Мы вместе подумаем, как действовать дальше.       — Хорошо, — ответил он чуть мягче. — Держи меня в курсе, ладно?       — Конечно.       Мы попрощались, и я положила трубку. Апельсин все еще был у меня в руках — я рассеянно провела пальцем по его бугристой кожуре. В комнате снова стало тихо, но тишина уже не казалась такой глухой. Теперь в ней жило чтото еще — слабый, но упрямый огонек надежды, который уже таится в моей душе.       Потому что если даже Джейкоб не сдается, значит, и мне нельзя.       Я подошла к окну, глядя на небо, где собирались тяжелые тучи. Скоро пойдет дождь. Но в этот момент я чувствовала не страх, а странное, почти необъяснимое спокойствие.       Эти выходные станут поворотными. С одной стороны — Белла, моя подруга, которую я не могу оставить. С другой — дом Калленов, разговор с Элис, пророчество, которое, кажется, напрямую связано с моей судьбой.       Я еще не решила, как поступить. Но знала: мне придется сделать выбор. И от этого выбора, возможно, зависит не только мое будущее — но и будущее тех, кто мне дорог.