6 глава
14 декабря 2025 г., 19:04
Серое утро медленно просачивалось сквозь плотные больничные шторы, рисуя на полу размытые геометрические узоры света и тени. Я лежала, прислушиваясь к привычному ритму палаты: мерному писку монитора, далёким голосам медперсонала, шороху колес каталок по коридору. Время здесь текло иначе — тягуче, размеренно, будто проверяло меня на прочность.
Дверь приоткрылась без стука — Карлайл вошел с той безупречной грацией, которая всегда казалась мне почти нечеловеческой. В руках — планшет с результатами анализов, на лице — маска профессиональной собранности. Его светлые волосы были аккуратно уложены, халат безупречно отглажен — ни единой детали, намекающей на что-то личное.
— Как ты себя чувствуешь сегодня, мисс Андерсон? — голос ровный, бесстрастный, с легкой ноткой формальности.
Я попыталась сесть ровнее, но плечо отозвалось резкой вспышкой боли. Сдержала вздох, улыбнулась:
— Уже лучше. Голова почти не кружится, только плечо… — я запнулась, подбирая слова, — ноет, будто напоминает о себе.
Он кивнул, делая пометку в планшете, затем подошел ближе. Движения отточенные, выверенные — ни одного лишнего жеста.
— Давай проверим подвижность. Попробуй слегка поднять руку.
Я подчинилась. Боль была терпимой, но ощутимой — словно тихий предупреждающий сигнал. Карлайл внимательно следил за моими действиями, отмечая каждое движение. Его пальцы на мгновение коснулись моего запястья — не для проверки пульса, а чтобы мягко скорректировать положение.
— Не перенапрягайся, — произнес он тише, чем обычно. В этом «не перенапрягайся» прозвучало что-то больше, чем врачебная рекомендация. — Тело должно восстанавливаться постепенно.
Этот момент искренней заботы проскользнул незаметно, тут же сменившись привычной профессиональной отстраненностью.
— Результаты анализов хорошие, — продолжил он, снова глядя в планшет. — Отек уменьшается, воспаления нет. Если так пойдет и дальше, через пять дней сможем обсудить выписку.
— Пять дней… — повторила я, переводя взгляд на окно. За стеклом медленно рассеивался утренний туман, разрывая очертания деревьев. — Кажется, это долго.
В отражение я увидела, как Карлайл чуть склонил голову, словно взвешивая ответ. Его золотистые глаза на мгновение задержались на моем лице, будто пытаясь прочесть что-то за внешней покорностью.
— Восстановление — это не гонка. Это процесс, который требует терпения. Ты в надежных руках, Эби. Доверься времени.
Его голос звучал спокойно, уверенно — голос врача, который знает цену каждому слову. Я поймала себя на мысли, что мне хочется верить ему безоговорочно. В этом голосе не было ни фальши, ни показного сочувствия — только твердая уверенность профессионала.
— А как мама? — спросила я, меняя тему.
— Она очень переживала, но я заверил ее, что все идет по плану, — он сделал паузу, затем добавил с едва заметной улыбкой, — она оставила тебе книгу.
Карлайл кивнул на тумбочку, где лежала знакомая обложка — мой любимый роман, который мама знала наизусть. Я невольно улыбнулась:
— Спасибо. Это… приятно.
— Рад, что смог помочь, — ответил он коротко. Затем взглянул на часы. — У меня еще несколько обходов. Если что-то изменится — сразу зови медсестру. Никаких «потерплю». Это важно.
— Поняла, — кивнула я. — Не буду геройствовать.
Карлайл задержался на пороге, словно хотел добавить что-то еще. Его взгляд скользнул по палате, задержался на мне на долю секунды дольше, чем требовалось. Но он лишь кивнул и вышел. Дверь закрылась тихо, без скрипа, оставив после себя лишь легкий аромат антисептиков и едва уловимый шлейф его присутствия.
Я взяла книгу, провела пальцем по корешку. В голове крутились мысли: о пророчестве, которое видела Элис, о том, что Карлайл, скорее всего, знает больше, чем говорит, о его сдержанной заботе, которая то появлялась, то исчезала, как солнечный свет за облаками.
Где-то в глубине души я понимала: его холодность — это не равнодушие. Это щит. Щит, который он выстроил за долгие годы работы, за месяцы, прошедшие с тех пор, как Элис увидела то пророчество. Он знал, что я вскоре войду в их семью, но не знал ключевых деталей — и эта неопределенность заставляла его держать дистанцию. Даже со мной.
Взгляд упал на часы: 9:47. До следующего осмотра оставалось почти три часа. Время тянулось медленно, но я знала: Карлайл придет точно в срок. Потому что для него не существовало мелочей, когда речь шла о здоровье пациента. Даже если этот пациент — я.
За окном постепенно рассеивался туман, открывая очертания деревьев. Где-то вдалеке слышался смех детей — жизнь шла своим чередом, несмотря на больничные стены, несмотря на мои страхи и вопросы.
Это был обычный больничный день. Обычный день для меня, Эбигейл Андерсон, которая училась жить заново.
***
Спустя какое-то время, а именно еще два дня в больнице из пяти положенных, палата казалась мне одновременно и слишком тесной, и бесконечно пустой. Часы тянулись медленно, каждый звук — скрип дверей, голоса в коридоре, шум капельницы — отдавался в голове назойливым эхом. Я смотрела в окно на серое небо Форкса и думала о том, как странно устроен мир: ты планируешь один день, а он оборачивается совсем не так, как ты ожидал. Белла приходила лишь вчера. Помню ее тихий шаг, осторожный взгляд, с которым она переступила порог палаты. В ее глазах стояла та же пустота, которую я видела всю неделю, каждое утро в школе, после ухода Эдварда. Она села рядом, долго молчала, потом сказала что-то невнятное — то ли извинение, то ли оправдание. Я пыталась улыбнуться, заверить ее, что все в порядке, но слова звучали фальшиво. Мы обе знали: ни у одной из нас ничего не в порядке. Она ушла, оставив на тумбочке журнал. Я не открывала его сразу — боялась, что страницы напомнят мне о том, какой должна была быть эта неделя, если бы не авария. В ту же ночь я проснулась от легкого шороха. Сначала подумала, что это медсестра проверяет капельницу, но тишина была другой — теплой, почти дружеской. — Не спишь? — раздался тихий голос. Я повернула голову. У кровати стояла Элис. В полумраке ее глаза светились живым, почти озорным блеском. Она бесшумно присела на стул, достала из кармана что-то маленькое и круглое. — Держи, — она протянула мне апельсин. — Знаю, что ты их любишь. Я взяла фрукт, еще не до конца понимая, сон это или явь. — Откуда ты… — О, я многое знаю, — она подмигнула. — И еще я помню свои слова. Ты ведь войдешь в нашу семью, Эби. Это не вопрос. Ее тон был легким, почти шутливым, но в глазах читалась твердая уверенность. Я улыбнулась, не зная, что ответить. Внутри все смешалось: смущение, недоверие, робкая надежда. — Ты всегда так уверена в своих предсказаниях? — попыталась я перевести в шутку. — Всегда, — она наклонилась ближе. — И это — одно из самых верных. Она осталась ненадолго — рассказывала что-то о городе, о мелочах, которые я пропустила, пока лежала здесь. Ее голос убаюкивал, и я не заметила, как снова провалилась в сон. Апельсин остался у меня в руке — теплый, пахнущий солнцем и домом.***
На четвертый день я проснулась и увидела на тумбочке апельсин. Он лежал на белой салфетке, будто кто-то специально положил его так, чтобы он сразу попался мне на глаза. Я потянулась к нему, вдохнула аромат — свежий, чуть терпкий. Кто-то принес его, пока я спала. Медсестры? Но они никогда не оставляли фрукты просто так. Белла? Она не знала о моей любви к апельсинам. Элис? Вряд ли — она бы не стала делать это тайком. И тут я вспомнила: день назад мама, проведывая меня в очередной раз и разговаривая с Карлайлом, вновь упомянула, что я обожаю апельсины. Она рассказывала это с улыбкой, вспоминая, как в детстве я могла съесть целый килограмм за раз. Карлайл тогда кивнул ей, будто сохраняя и эту информацию обо мне и моем детстве. Теперь я поняла — это он принес. Тайком, пока я спала, оставил этот маленький знак внимания. Я не видела его, не слышала, но его жест согрел меня сильнее, чем любое формальное «как вы себя чувствуете?» Я чистила апельсин медленно, наслаждаясь каждым кусочком. Его сладость казалась мне обещанием: мир не рухнул. Где-то есть солнце, есть забота, есть люди, которые помнят о тебе даже тогда, когда ты сама в это не веришь. «Все наладится», — подумала я, закрывая глаза. И на этот раз мне почти удалось в это поверить.***
Как бы я не противилась и не говорила, что время в больнице тянулось очень долго, это не так. Ведь дни до моей выписки быстро подошли к концу. Я сидела у окна больничной палаты, наблюдая, как солнечный луч медленно сползает по стене. Когда мама ушла оформлять выписку, было еще по-настоящему светло — теперь же свет стал мягким, золотистым, а тени вытянулись, обозначив на полу четкие геометрические узоры. В палате стояла редкая для больницы тишина. Ни тревожных звонков, ни торопливых шагов медсестер — только далекий гул вентиляции и редкие голоса за дверью. Я перебирала в руках уголок простыни, думая о том, как странно течет время в больничных стенах: то тянется бесконечно, то вдруг оказывается, что уже почти вечер. Дверь приоткрылась неслышно. Карлайл замер в проеме, будто не решаясь войти. — Все еще ждешь маму? — спросил он негромко, словно боялся нарушить хрупкую тишину. Я кивнула, слегка пожав плечами: — Да. Она говорит, что лучше потратить лишний час сейчас, чтобы потом разбираться с последствиями. Для нее «примерно» — это не вариант. Он улыбнулся, подошел и присел на стул у кровати. Не слишком близко, но и не отстраненно — ровно настолько, чтобы разговор получился естественным, без напряжения. Молчание повисло между нами — не неловкое, но осторожное, как будто мы оба проверяли границы дозволенного. Я разглядывала его руки — спокойные, уверенные, привыкшие к работе; он, кажется, изучал узор на занавеске за моим плечом. — Ты, наверное, уже устал от моих вопросов, — начала я, пытаясь нарушить тишину. — Я в последнее время только и делаю, что расспрашиваю всех о мелочах… — Это нормально, — он поднял глаза, и в его взгляде не было ни тени раздражения. — Когда столько всего меняется, хочется ухватиться за что-то понятное. И тогда разговор пошел сам собой — неспешно, осторожно, как первые шаги после долгой болезни. Мы говорили о музыке, которую оба любили, но редко слушали; о книгах, которые откладывали «на потом»; о фильмах, которые можно пересматривать бесконечно. Он рассказал то, что делал в детстве, еще до того, как стал другим, я — как пыталась писать стихи, но всегда бросала на середине. Мы не касались главного — ни его природы, ни моих чувств, ни драмы между Беллой и Эдвардом, ни слов Элис о «вхождении в семью». Последнее особенно смущало — мне было неловко даже мысленно возвращаться к этим словам. — Знаешь, — я поймала себя на мысли, что улыбаюсь, — здесь, в больнице, я как будто заново научилась ценить простые вещи. Разговор, запах кофе из столовой, звук дождя по окну… — Это не слабость, — он посмотрел на меня внимательно. — Это мудрость. Многие понимают это слишком поздно. Я задумалась. В его голосе не было пафоса, только спокойная уверенность человека, который видел многое и научился находить смысл в мелочах. — А ты? — спросила я неожиданно для себя. — Что для тебя самое ценное в обычной жизни? Он на секунду замер, будто обдумывая ответ, а потом сказал: — Моменты, когда я вижу, что смог помочь. Не просто вылечить, а вернуть человеку спокойствие. Чтобы он снова мог дышать полной грудью, не думая о боли. Я кивнула. Это было так похоже на него — не говорить о себе, а говорить о других. Солнце уже почти скрылось за деревьями, когда дверь палаты открылась. Мама вошла с папкой в руках, слегка запыхавшись. — Все готово, — она положила документы на тумбочку. — Но, кажется, я задержалась. Уже темнеет. Я вновь взглянула в окно — небо окрасилось в глубокие фиолетовые тона, а фонари на улице уже зажглись. — Я могу проводить Эбигейл до дома, — спокойно предложил Карлайл. — Все равно заканчиваю смену. Мама на секунду замерла, будто взвешивая в голове все «за» и «против». Она не была близко знакома с Карлайлом — они познакомились лишь после нашего переезда в Форкс, и их общение всегда оставалось строго профессиональным. Но сейчас в ее глазах читалась благодарность. — Спасибо, Карлайл, — наконец сказала она. — Буду признательна. — Не за что, — он улыбнулся. — Это же недалеко. Пока я собирала вещи — ту самую сумку с личными предметами, которую приготовила еще утром, — мама вполголоса разговаривала с Карлайлом о деталях лечения. Я не прислушивалась — просто наблюдала, как они перебрасываются фразами, и понимала: несмотря на недолгое знакомство, они уважают друг друга как коллеги. Когда мы вышли на улицу, воздух был свежим и чуть прохладным. Осень уже давала о себе знать — листья шуршали под ногами, а в воздухе пахло дождем и опавшей листвой. — Готова? — Карлайл кивнул в сторону выхода. Я кивнула, и мы неспешно двинулись по дорожке к воротам больницы. Город в вечерних огнях казался другим — более мягким, более живым. Уличные фонари отражались в мокрых тротуарах, витрины магазинов переливались разноцветными огнями, а где-то вдалеке слышалась музыка из кафе. — Знаешь, — я вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь снова, — я так давно не видела Форкс вечером. В больнице время будто останавливается, а тут… все движется. — Да, — он кивнул, не отрывая взгляда от дороги. — Иногда нужно просто выйти за порог, чтобы вспомнить, как это — жить. Мы шли молча, но тишина не была неловкой. Она была теплой, почти дружеской. И я поняла, что несмотря на все случившееся, несмотря на боль и страх, этот день заканчивается так, как должен — с ощущением, что впереди еще много хороших моментов.***
Я стояла на крыльце, вслушиваясь в затихающие шаги Карлайла. На его часах только что промелькнула половина первого. Мама действительно потратила на выписку уйму времени, но сейчас это казалось правильным. Каждая деталь была выверена, каждый пункт согласован. От пережитого стресса останутся лишь воспоминания и небольшой шрам — и это уже победа. Он остановился в шаге от меня. В мягком свете уличного фонаря его светлые волосы казались почти золотистыми, а глаза сияли теплым янтарным оттенком. Мы были странно похоже внешне — оба со светлыми волосами, будто вырезанные из одного полотна, — но при этом совершенно разные. Его глаза светились живой золотистой глубиной, а мои оставались холодными, серыми, как предрассветный туман. — Если что-то понадобится — звони, — произнес он тихо, и в его голосе прозвучало нечто большее, чем формальная забота врача. — Даже если просто захочешь поговорить. Я сжала ручку сумки, пытаясь подобрать слова. Обычные «спасибо» и «до свидания» казались слишком мелкими для этого момента. — Я… — запнулась, чувствуя, как внутри что-то дрожит. — Спасибо. За все. Он улыбнулся — искренне, без привычной сдержанности. В этой улыбке было что-то новое, почти робкое. — Выздоравливай по-настоящему. Не только телом, но и душой. Мы замолчали. Ветер шелестел листьями старого клена у крыльца, где-то вдалеке слышался лай собаки, а из соседнего дома доносилась приглушенная музыка. Эти обыденные звуки сейчас казались особенно отчетливыми, будто подчеркивали важность момента. Я невольно задержала взгляд на его лице — на четких линиях скул, на прямой переносице, на легкой тени от ресниц на скулах. Впервые я рассматривала его не как врача, а как мужчину. И это осознание заставило сердце биться чаще. Но тут же в голову ворвалась мысль, от которой по спине пробежал холодок: он вампир. Это истина, давно известная, но до сих пор отстраненная, вдруг обрела новую остроту. Его безупречная внешность, нечеловеческая грация, вечная молодость — все это теперь складывалось в единую картину, от которой становилось не по себе. Что я чувствую? — спросила я себя. — Это просто благодарность за помощь? Или что-то большее? А главное — как я могу испытывать это к нему, зная, кто он на самом деле? Эти вопросы роились в голове, переплетаясь с воспоминаниями о его заботе, о спокойном голосе, о том, как он умел слушать. — До встречи, Эби, — его голос прозвучал чуть ниже обычного. — До встречи, Карлайл. Когда он развернулся и пошел по дорожке, я продолжала стоять, наблюдая, как его силуэт постепенно растворяется в сгущающихся сумерках. Только когда он скрылся за поворотом, я наконец вошла в дом. Дверь тихо щелкнула за спиной, отрезая меня о улицы, от вечерней прохлады, от того странного, нового ощущения внутри. Я прислонилась к косяку, закрыла глаза, глубоко вдохнула. Дом пах деревом, свежевыстиранным бельем и мамиными духами — смесью лаванды и бергамота. Все вещи давно расставлены по местам: книги на полках, посуда в шкафу, одежда в гардеробной. Но несмотря на идеальную чистоту — ту самую, что остается, когда привыкаешь к новому месту, но оно еще не стало по-настоящему родным. Пройдя в гостиную, я опустилась на диван и уставилась в окно. Фонари уже зажглись, отбрасывая тени на тротуар. В голове крутились обрывки нашего разговора, но еще больше — мысли о том, что я только что осознала. Почему я так внимательно разглядывала его сегодня? Почему заметила, как играют мышцы под рубашкой, когда он наклонился, чтобы поднять упавшую перчатку? Почему обратила внимание на то, как свет фонаря отражается в его глазах, придавая им почти магический блеск? Эти мысли пугали. Не потому, что Карлайл был плохим человеком — напротив, он был воплощением доброты, заботы, профессионализма. Но именно поэтому все казалось еще сложнее. Он — врач, который помогал мне восстановиться. Он — бессмертный вампир, чья жизнь выстроена по строгим правилам. А я… Я все еще пыталась собрать себя по кусочках после аварии, после всех потрясений. «Это просто благодарность», — попыталась убедить себя я. — «Ты просто рада, что он был рядом, что помог тебе вернуться домой». Но внутренний голос упрямо возражал: «Нет, это больше чем благодарность. Ты увидела в нем то, что не замечала раньше. И это пугает тебя — особенно потому, что он не просто человек». Мама вернется только утром — у нее ночная смена за другого врача, который не смог выйти, как она мне сказала перед тем как уйти за моей выпиской. В полумраке комната казалась более уютной, более безопасной. Я свернулась на диване, укуталась в плед и закрыла глаза. Перед внутренним взором сновав возник образ Карлайла: его улыбка, его взгляд, его уверенная походка. И я поняла, что больше не смогу притворяться, будто ничего не замечаю. Этот дом, еще не до конца обжитой, стал свидетелем начала чего-то нового. Не только моего выздоровления, но и чего-то другого — того, что пока не имело названия, но уже ощущалось в воздухе, в молчании, в прощальном взгляде. И хотя я боялась признаться себе в этом, где-то глубок внутри я знала: это только начало.***
Все началось с едва уловимого мерцания воздуха — словно мир вокруг медленно растворялся в дымке, оставляя лишь смутные очертания предметов. Я стояла в комнате, залитой призрачным светом, где каждый предмет казался одновременно знакомым и чужим. Передо мной возникло высокое зеркало в резной раме. Я шагнула ближе, всматриваясь в свое отражение… и не узнала себя. В зеркале стояла пожилая женщина. Мои черты, но измененные временем: белоснежные волосы теперь полностью поседели, серые глаза обрамлены сетью тонких морщинок. Спортивная фигура сохранила благородную осанку, но утратила юношескую упругость. Я подняла руку — женщина в отражении повторила движение. Ее пальцы дрожали. На безымянном пальце блеснуло обручальное кольцо: серебряное, с насыщенным красным камнем, оправленным в изящную оправу. Камень пылал, словно крошечное пламя, переливаясь алыми и рубиново-багровыми оттенками. — Это ты, — раздался тихий голос за спиной. Я обернулась. В полумраке стояла Карен Тэмми — моя прапрабабушка. Она выглядела почти так же, как я в молодости: те же белоснежные волосы, та же стать. Но глаза у нее были карие — в отличие от моих серых. На ее пальце сверкало серебряное кольцо с глубоким изумрудным камнем — словно капля лесной росы под солнцем. — Кто это? — спросила я, снова глядя в зеркало. — Почему я… такая? Прапрабабушка подошла ближе, встала рядом. В отражении ее образ был четким, почти осязаемым. — Это твой путь, — сказала она твердо, без тени сомнения. — Ты пойдешь этим путем, Эбигейл. Я знаю это так же точно, как знала свою судьбу. Хотя все женщины в нашем роду, начиная почти с начала девятнадцатого века, шли другой дорогой. Я снова посмотрела на кольцо. — Откуда у тебя это кольцо? Почему камень зеленый? — У каждого поколения свой камень, — ответила прапрабабушка. — Зеленый был моим — символ старых корней. Красный — твой. А у твоей матери, Элизабет — розовый, символ нежности и любви. Она до сих пор носит его… на шее. Внезапно зеркало потемнело, словно покрылось инеем. Я отступила на шаг — и комната исчезла. Теперь я стояла на деревянной пристани у небольшого пруда, затерянного в лесу за нашим с мамой домом. Вода была тихой, лишь изредка рябилась от легкого ветерка. В воздухе пахло хвоей и свежестью. Сначала фигура рядом со мной была размытой, будто проступала сквозь туман. Постепенно очертания становились четче — и вот я увидела Карлайла. Его лицо проявлялось медленно: сначала — контуры благородных черт, затем — спокойный, внимательный взгляд. Несмотря на общий облик зрелого мужчины, в чертах проступала вечная молодость, не подвластная годам. Его кожа оставалась безупречно гладкой, глаза сияли тем же золотистым светом, что и всегда. В его облике не было ни следа времени — он был таким же, как сейчас, только чуть более… основательным, что ли. Он протянул руку — на его пальце сверкнуло такое же кольцо, как у меня: серебряное, с красным камнем. — Карлайл… — прошептала я, чувствуя, как внутри все замирает. Он улыбнулся — мягко, почти нежно — и коснулся моей щеки. Прикосновение было особенным: не просто прохладным, как обычно у вампиром, а наполненным теплом, которое шло изнутри. Это было так, словно он касался меня не первый раз, а тысячи раз — бережно, уверенно, с любовью, накопленной за долгие годы. В этом прикосновении читалась история, которую я пока не знала, но уже чувствовала всем сердцем. Где-то вдали, едва уловимо, прозвучал детский смех — легкий, радостный, словно эхо из другого мира. Карлайл напрягся всем телом, но не отвел взгляда. Он продолжал смотреть на меня с любовью — той самой, которую мы создавали не один день и даже не один год. В его глазах читалось обещание, молчаливое и твердое. Я же отреагировала на смех с едва заметной болью, будто тело само знало, какую цену пришлось заплатить, чтобы мы с Карлайлом могли слышать этот смех годами. В душе шевельнулось странное чувство — не удивление, а скорее признание давно известно истины. Пристань и пруд вдруг исчезли. Теперь я стояла посреди поля, залитого лунным светом. Трава шелестела под моими ногами, а в воздухе витал запах дождя. Передо мной мелькали образы — быстрые, как вспышки: Карлайл нежно касается моей щеки; его тихий, теплый смех в темноте — такой знакомый, будто мы делили эти мгновения сотни раз; мы стоим на той самой пристани, он обнимает меня за плечи, а над головой — бескрайнее звездное небо; шепот: «Я всегда буду рядом»; неясный силуэт ребенка, бегущего по лугу, и тот самый смех — звонкий, беззаботный. Каждый образ исчезал прежде, чем я успевала его ухватить. — Что это? — крикнула я, но голос утонул в шуме ветра. Внезапно все замерло. Я снова оказалась перед зеркалом. Женщина в отражении смотрела на меня с теплой, всепонимающей улыбкой. Она подняла руку, словно благословляя. Я обернулась — рядом со мной стояла прапрабабушка Карен. Она мягко улыбнулась, наклонилась и поцеловала меня в лоб. Ее прикосновение было легким, как дуновение ветра, а затем она исчезла — так же внезапно, как появилась. Лишь эхо ее слов звучало в голове: «У каждого поколения свой камень. Ты пойдешь этим путем». Я резко открыла глаза и вскрикнула, чуть не упав на пол. Я лежала на диване в гостиной. Утренний свет пробивался сквозь занавески, а за окном щебетали птицы. Сердце колотилось так, будто я только что пробежала километр. — Эби! — в дверях появилась мама, только что вернувшаяся со смены. — Что случилось? Ты кричала! — Сон… — я села, пытаясь отдышаться. — Странный сон. Очень яркий. Мама подошла ко мне. Ее рабочая блузка была расстегнута на несколько пуговиц, и я ясно увидела цепочку на ее шее — на ней висело серебряное кольцо с розовым камнем, о котором мне говорила прапрабабушка. — Хочешь рассказать? Я покачала головой. Образы все еще стояли перед глазами: пожилая я — с полностью седыми волосами, Карлайл, серебряное кольцо с красным камнем… И главное — его нестареющее лицо, контрастирующее с моим возрастным отражением. А еще — это прикосновение к щеке, такое настоящее, такое любящее. И прапрабабушка Карен — почти моя копия, но с карими глазами и кольцом с зеленым камнем. — Нет, пока не могу. Но мне нужно… мне нужно увидеть Беллу. Сейчас. Не дожидаясь ответа, я вскочила с дивана, схватила телефон, зашнуровала кеды и выбежала из дома. Мысли крутились в голове: как может выглядеть будущее, где я — стареющая женщина, а он — вечно юный вампир? Что значило это кольцо? Почему у прапрабабушки Карен камень был зеленым, а у меня — красным? Откуда этот детский смех? И почему я так спокойно реагирую на него? И откуда это ощущение, что мы уже прожили вместе целую жизнь? Уже на ходу я крикнула маме: — Мам, я вспомнила, что видела фото прапрабабушки Карен на ранчо у бабушки и дедушки! Она так похожа на меня! — Да, это твоя прапрабабушка, — отозвалась мама из дома. Я бежала к подъехавшему такси, все еще ощущая на щеке то самое прикосновение Карлайла из сна — теплое, любящее, словно обещание, которое он дал мне много лет назад. Серебряное кольцо с красным камнем будто горело на моем пальце — даже наяву.
