Два желания

Цепь на ногах звякнула, а высокая стопка глаженного белья в руках покачнулась вместе с Се Лянем, когда его резко дёрнули в сторону и затащили за тут же захлопнувшуюся дверь. Се Лянь прежде бывал в этой комнатке, служащей одним из многочисленных хранилищ инвентаря главного садовника поместья, но ещё никогда здесь не было так жарко и тесно. — Доброе утро, гэгэ, — прошептал прямо на ухо соблазнительный голос. Се Лянь не мог видеть его обладателя в стоящей вокруг темноте, но он и без хорошего освещения знал, что на тонких губах сейчас играла красивая усмешка, а правый красный глаз светился самодовольством. Прижавшийся к его спине юноша всегда был дерзким, и Се Лянь бы соврал, если бы сказал, что ему не нравились ни эта дерзость, ни тепло, исходящее от твёрдого, подтянутого тела. — Доброе утро, Хуа Чэн, — выдохнул он и тут же почувствовал горячий фырк где-то в районе лба. — А мне ты пожелать доброго утра не хочешь? — с нотками настоящей обиды спросил другой голос. Очень похожий на первый, но всегда звучащий более протяжно и тихо. Младший брат-близнец Хуа Чэна с рождения был спокойнее брата, но его левый глаз сверкал тем же непокорным багрянцем. Се Лянь не смог сдержать нежной улыбки, всегда появляющейся на его лице при появлении его младших хозяев. — Доброе утро, Хуа Мин, — поприветствовал он, поставив подбородок на свою ношу. Не то чтобы она теперь могла упасть, ведь с одной стороны была прижата к его груди, а с другой — к груди Хуа Мина, но Се Лянь всё равно крепко держал всю стопку, сминая пальцами чистую ткань и чувствуя, как ему стало не хватать воздуха. И дело было далеко не в душном маленьком пространстве. О, отнюдь. Се Лянь всегда переставал ощущать опору под ногами, стоило двум его молодым хозяевам появиться рядом, а липкий жар — покрывал всю кожу под платьем, даже если юноша стоял на морозе. — Мне кажется или гэгэ не рад нас видеть? — тягуче спросил Хуа Чэн позади, вырывая из мыслей и скользя ладонями по тонкой талии. Се Лянь знал, что эти ладони могли обхватить его так, чтобы кончики длинных пальцев соприкоснулись на его животе. Этот факт будоражил до тёплых щёк. — Я… я рад, — сглотнув сладкую и вязкую слюну, пробормотал Се Лянь, не смея двинуться. Да и не было у него такой возможности. На стенах висели заставленные садовничьим инвентарём полки, в углу стояли лопаты разных размеров. Он бы развернулся здесь, если бы был один, но сейчас, практически в полной темноте, он мог лишь вверять себя в две пары любимых рук, одна из которых осталась на талии с повязанным на ней фартуком поверх длинного платья, а вторая — опустилась ниже, приподнимая юбку. Оголённые ноги лизнул тёплый воздух, и Се Лянь с лёгкой паникой спросил: — Что ты делаешь, А-Мин?.. — Хочу проверить, действительно ли ты рад так, как об этом говоришь, — отозвался Хуа Мин с плохо скрываемым нетерпением в голосе. Се Лянь невольно закусил нижнюю губу. Тепло с лица поползло к груди, а затем — вниз живота. Там оно скрутилось в уже знакомое ощущение разгорающегося пожара, который вспыхивал в крови всякий раз, когда близнецы подкарауливали своего слугу и зажимали его между своих крепких тел. Это повторялось несколько раз в неделю, не учитывая тех случаев, когда Хуа Мин до помутнения рассудка зацеловывал его за тяжёлыми шторами большой гостиной, а Хуа Чэн, задрав платье, — ласкал руками в библиотеке, прижав тяжело дышащего Се Ляня к шкафу с трудами своего прадеда и скользя своим возбуждением между чужих оголённых половинок с отпечатками собственных пальцев. Так продолжалось уже почти три года, и Се Лянь даже начал забывать, как существовал в поместье четыре года до этого. Именно так — существовал, а не жил. Иначе его пребывание в огромном, холодном и жестоком доме было не назвать. Особенно при учёте, что раньше у Се Ляня был собственный хороший дом, любящие родители и возможность передвигаться без кандалов на тонких лодыжках. Всё и сразу разрушилось после убийства родителей на одном из аукционов. Се Ляню тогда ещё не было даже пятнадцати, и в вечер, когда сожгли их семейную усадьбу, а его самого за тогда ещё довольно короткие волосы оттащили на улицу, он и оказался в поместье семьи Хуа. Сейчас воспоминания об этом подёрнулись стеной дождя. Она закрыла собой мир в утро, когда его, отмытого от сажи и почти не дышащего от горя и апатии, одели в платье горничной и с громким щелчком защёлкнули кандалы на ногах. Се Лянь тогда ещё не знал, что услышит, как они раскрываются, только через три года, и обратил внимание лишь на свой непривычный наряд. На его немой вопрос в пустых глазах ответственные за его подготовку девочки, одетые точно так же, лишь виновато улыбнулись и пробормотали что-то о том, что госпожа Хуа, вероятно, хотела унизить его таким образом. Что ж. Они оказались правы. Госпожа Хуа, жестокая и деспотичная глава семьи с острым лицом и тяжёлой рукой, не просто хотела унизить отпрыска уничтоженной благородной семьи — она желала испепелить в нём всё живое и оставить лишь посеревшую оболочку, над которой весело издеваться от скуки. Се Лянь мог бы подумать, что его семья в прошлом чем-то насолила ей, но почти сразу он понял, что ненависть и пренебрежение к нему были такими же, как ко всем в доме. Исключением для госпожи Хуа не являлись даже её собственные дети, которых, казалось, та держала в стальной хватке даже сильнее, чем слуг. Се Лянь не сразу познакомился со своими маленькими хозяевами. В первый месяц своего пребывания в поместье он трудился на конюшне, где каждый мужчина-работник считал своей обязанностью сально улыбнуться из-за его наряда и пытался ударить его по ягодице. В ответ Се Лянь, хоть и пребывал в состоянии глухой опустошённости, вовремя выставлял перед собой вила и так смотрел на неудавшихся кавалеров, что те пятились от него, подскальзываясь на навозе. Через несколько дней шутки прекратились, и Се Лянь молча продолжил выполнять свою работу, почти не заходя в крыло для слуг и предпочитая спать всё в той же конюшне на сене. Но однажды вечером, отправившись на обмывание, в саду, в любимом месте хозяйки, он увидел маленькую сгорбленную фигурку. Она что-то усердно копала в темноте и слегка пыхтела. Почувствовав смутное любопытство, такое яркое и позабытое в образовавшейся душевной пустоте, Се Лянь осторожно ступил на газон. Он старался идти как можно осторожнее, чтобы не шуметь тащившейся за ним цепью, соединяющей кандалы на его ногах, но, подойдя к фигурке, запнулся и обмер от ужаса. Мальчик, чьё лицо покрывали ссадины, а одежда выглядела слишком хорошей для той, что носили дети тамошних слуг, маленькой садовой лопаткой уничтожал небольшую клумбу с цветами. Узревший эту сцену Се Лянь шумно выдохнул от удивления, и звук его выдоха заставил незнакомца тут же замереть. Мальчишка резко вскинул голову, посмотрел на нарушителя его спокойного вандализма прищуренными глазами, правый из которых горел алым огнём, и, пружинисто вскочив, молча умчался к дому. Се Лянь на это всё непонимающе заморгал, а затем безропотно принял наказание в виде трёх плетей, когда через минуту после побега маленького незнакомца на месте уничтоженной клумбы возник помощник садовника и за волосы потащил Се Ляня к главному. В последствии оказалось, что цветы на клумбе были только что высажены и очень ценились хозяйкой, поэтому, узнав о произошедшем, госпожа Хуа добавила ещё пять плетей, после которых Се Лянь слёг с горячкой. Он не мог двигаться и почти неделю пролежал с жаром в крошечной комнатке, которую раз в день посещала служанка, менявшая компрессы на спине и осторожно кормившая его. Несколько раз Се Ляню чудилось, что к нему наведывался тот самый мальчик из сада, но чужой образ так сильно двоился в глазах, что он решил даже не думать об этом. Как оказалось, зря. Потому что ему это всё не приснилось, и даже то, что мальчиков два — не было плодом его воспалённого болезнью сознания. Он увидел их в повозке вместе с матерью. Они собирались в город за покупками, а Се Лянь поплёлся следом за конюхом, который должен был показать ему все крепления к лошадям на повозке. Се Лянь честно старался всё запомнить, попутно стряхивая пыль с подола своего платья, но забыл и о пыли, и о креплениях сразу же, как только его взгляд зацепился за две нескладные фигурки подле степенно плывущей по дорожке госпожи Хуа. Два мальчика, на вид не больше десяти (к тому времени им было уже одиннадцать) шли возле своей, очевидно, матери, и на их одинаковых лицах не было совершено никакой радости и предвкушения похода по магазинам. Се Лянь хорошо запомнил, как тогда на мгновение задержал дыхание, поражённый чертами близнецов и тем, что они оба были с гетерохромией, но при этом у одного алым был правый глаз, а у другого — левый. Мысль о том, что природа позаботилась, чтобы братьев различали, заставила Се Ляня слегка улыбнуться, и это не осталось незамеченным хозяйкой и воздалось запиранием в сарае на двухдневную голодовку. И там же, в сарае, потирая уставшие от кандалов ноги, Се Лянь впервые смог поговорить со своими маленькими хозяевами, пробравшимися к нему в ночи с небольшим кувшином тёплого молока и ломтем немного чёрствого хлеба. Пока он осторожно ел, даже будучи очень голодным не забывая о вложенных в него с детства манерах, Се Лянь чувствовал на себе два пристальных взгляда, но всё равно вздрогнул, когда мальчик, тот, что был с алым глазом справа, тихо, но жёстко произнёс: — Это я был тогда в саду. Се Лянь проглотил смоченный молоком хлеб и кивнул. — Я знаю. Мальчишка насупил тёмные брови, почти невидимые из-под растрёпанной чёлки, так не подходящей юному господину его статуса, и подался чуть вперёд, когда прошептал: — Почему ты меня не сдал? Се Лянь удивлённо моргнул, посмотрел на второго господина, словно ища у него поддержки, но тот глядел на него с такой же хмурой решительностью добиться ответов. Тогда Се Лянь отставил кувшин с недопитым молоком на неровный пол сарая, усыпанный соломой, и честно ответил: — Я не знал, кто ты, но даже если бы и знал — никому не рассказал бы. Братья как по команде переглянулись, выглядя в этот момент очаровательно в своей слаженности, и затем тот, у которого был алым левый глаз, так же тихо, но мягче спросил: — Почему? Се Лянь не успел ответить, когда второй мальчик надменно-уничижительно хмыкнул: — Нас все слуги сдают, так что мы уже привыкли. Если бы рассказал, что это я выкопал эти идиотские цветы, тебе бы, наверное, даже ничего не сделали. — А тебе? — горько спросил Се Лянь. Апатия, ставшая его лучшим защитником от боли в последние два месяца, колыхалась, когда он смотрел и говорил со своими маленькими хозяевами. Это было странно, даже нелогично, но он не хотел сопротивляться наполнявшей его души нежности, и даже боли, кольнувшей сердце от чужого ответа, он позволил поселиться в себе. — Выпороли бы, — прямо ответил мальчишка, передёрнув плечами. — Не впервой. Се Лянь с жалостью посмотрел на тонкую фигурку, на которой каждый удар плети наверняка заживал месяцами, и осторожно поинтересовался: — Тогда зачем ты испортил клумбу, если знал, что последует наказание? Маленький господин сжал тонкие губы и отвёл глаза в сторону. — Если бы ты не подошёл, никто бы до утра ничего не обнаружил. — А утром мать выпорола бы нас обоих, — заметил его брат, за что получил небольшой тычок в бок. — Что? Ты громче всех кричал, что затопчешь эти цветы, не сложно было бы догадаться, кто это сделал. Как тебя зовут? — внезапно спросил он у наблюдающего за близнецами слуги. — Се Лянь, — ответил тот, про себя гадая, как он мог раньше не знать, что в доме, где он теперь был буквально на цепи, росли такие прелестные господа. Конюшня, конечно, была отделена от основного поместья и «рассадника сплетен», как называли крыло для слуг конюхи, но неужели никто за всё время его пребывания здесь ни разу не упоминал сыновей хозяйки? Или он просто настолько отдалился от мира и закрылся в себе, что просто пропустил разговоры об этом? На выездных вечерах же госпожа Хуа была редкой гостью, и до своей трагедии Се Лянь только знал о её существовании, но никогда прежде не встречался и не интересовался ей. — А меня зовут Хуа Мин, — представился в ответ мальчик с левым алым глазом и протянул ему руку. Но не успел Се Лянь пожать узкую ладонь, как к нему протянулась и вторая, сопровождаемая словами: — А я — Хуа Чэн. Се Лянь почувствовал, как во второй раз за день уголки губ, отвыкших от улыбок, слегка потянулись вверх. Он сжал мозолистыми и немного грязными пальцами нежные руки своих хозяев и искренне выдохнул: — Приятно познакомиться. С той ночи в сарае в его пребывании на территории поместья Хуа многое изменилось. Как только его наказание закончилось, Се Ляня вызвала к себе глава прислуги и, брезгливо морщась от исходящего от него запаха конюшни, приказала отмыться и больше не возвращаться к лошадям. Сначала Се Ляня это расстроило, потому что, несмотря на непривычку к тяжёлому труду, он полюбил всех животных, к которым был приставлен, да и к тому же хотел и дальше не отсвечивать. Но затем, когда ему вручили новый комплект одежды, почти такой же, как прошлый, и, причесав и убрав в причёску отросшие по плечи волосы, отвели в одну из гостиных, Се Лянь подумал, что, возможно, его нахождение в доме не будет таким уж плохим. Ведь помимо уборки на втором этаже, которой ему предстояло заниматься каждый день, теперь в его обязанности так же входила подача чая двум молодым господам во время их занятий и досуга. И по тому, как лукаво блестели глаза близнецов, сидящих в креслах с довольными улыбками, поклонившийся им Се Лянь понял, что его перевод и «повышение» были полностью их заслугой. — Но я думал, что госпожа не желает меня видеть, — комкая пальцами край непривычно белоснежного фартука, выразил он свои мысли, когда Хуа Мин попросил его закрыть дверь и не уходить. — А она и не желает, — фыркнул Хуа Чэн, совсем неподобающе обстановке и своему статусу закинув ногу на ногу и нетерпеливо развернув конфету, поданную на подносе с чаем. — Она вообще кроме своих цветочков и бумаг никого и ничего не желает видеть. Он говорил насмешливо, но в уголке изломанных губ Се Лянь, робко посматривающий на мальчиков со слегка опущенной головой, заметил горечь. Неудивительно, что Хуа Чэн перекопал клумбу — обида за отсутствие внимания от матери подталкивали его делать гадости и таким образом получать хоть какую-то реакцию от деспотичной женщины. Пусть этой реакцией и была плеть. Это потом Се Лянь понял, что ни Хуа Чэн, ни Хуа Мин давно уже не пытались завладеть вниманием своей матери. Они оба, хоть Хуа Мин и в меньшей степени, просто желали доказать ей, что им не страшны никакие её угрозы и наказания и что они будут делать то, что захотят, хоть забей она их до смерти. Се Лянь не одобрял этих показных гадостей, после которых в ушах полдня стоял звук, с которым госпожа Хуа хладнокровно давала хлёсткие пощёчины сыновьям, и, давно потеряв всякую гордость, чуть ли не падал на колени, прося своих маленьких хозяев перестать испытывать судьбу. — А что, гэгэ переживает о нас? — слизывая капельку крови из рассечённой перстнем губы, усмехался Хуа Чэн, в последние три месяца повадившийся называть его «гэгэ» и заразивший этим брата. Он ластился под напряжённые руки Се Ляня, как кот под солнечные лучи, пока юноша влажной тряпицей протирал его лицо, а Хуа Мин, уже получивший свою «первую помощь», — прижимался щекой к чужой спине и бездумно игрался с выбившимися из-под головного убора каштановыми прядями. Подобные вечера за год пребывания Се Ляня в доме повторялись уже не раз. Валясь с ног от усталости из-за своих ежедневных обязанностей, он молился, чтобы госпожа Хуа оставалась в нижнем кабинете и не встречала его, когда он проходил мимо библиотеки и каждый раз заглядывал в неё, ища глазами начавшие вытягиваться фигурки. Зачастую их не обнаруживалось, но примерно раз в неделю он всё же находил Хуа Мина или Хуа Чэна, а порой и обоих, на ковре, избитых и не желающих двигаться. Все слуги от конюха до главного повара знали, что им запрещалось помогать маленьким господам после наказаний главной хозяйки, но Се Лянь игнорировал это правило. Его уже сажали на голодный паёк за то, что он помог Хуа Мину умыться, и били, когда он обработал ссадину на скуле Хуа Чэна, и всё равно он каждый раз пробирался в библиотеку, в которой близнецов наказывали больше всего, и старался оказать хоть какую-то поддержку детям, безразличным к своим привычным унижениям. — Переживаю, — выдохнул он тихо и скользнул большим пальцем по бледной щеке Хуа Чэна, другой рукой нежно сжимая ладонь Хуа Мина, лежащую на складках его платья на полу. — Почему? — отозвался младший из братьев, и его тихий вопрос заставил напряжённые лопатки расслабиться. Се Лянь и сам думал, почему. Почему его сердце так обливалось кровью за безбашенных мальчишек, которые специально выводили и без того жестокую мать? Почему он, едва переставляющий ноги от усталости с почти вросшими в кожу кандалами, всё равно всякий раз шёл к ним, хоть и знал, что за это может последовать наказание? Почему только они могли рассеять тоску в его сердце и сделать непроглядно серые дни чуточку светлее? — Потому что вы мне дороги, — слегка улыбнувшись, ответил он и заметил, как сильно заблестели разноцветные глаза Хуа Чэна. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы знать, что у Хуа Мина они блеснули почти так же, лишь немного тусклее из-за вечных подозрительности и недоверия. — Вы… — Се Лянь запнулся, не зная, стоило ли продолжать, но, уловив ожидание в чужом взгляде, всё же добавил: — Вы такие же одинокие, как и я. И думаю, поэтому нам надо держаться вместе. Се Лянь давно уже не грезил тем, чтобы вернуть свой законный статус. Он знал, что для всего высшего света он считался погибшим в сгоревшей усадьбе и что никто его не искал, а даже если бы и вёл поиски — ни за что бы не сунулся к семье Хуа и тем более не проверял бы их прислугу. Он всё ещё просыпался от кошмаров, наполненных дымом в горле и плачем матери, которую даже не увидел перед её и отцовской смертью, но несмотря на всё богатство в прошлом не допускал и мысли, что он был чем-то лучше, чем любой другой слуга в поместье. Может быть, он умел красиво писать. Может быть, он прочитал десятки книг и многие из них мог процитировать. Но он ясно осознавал, что больше ничего из этого не пригодится в его жалком существовании, закованное в кандалы и шуршащее платье горничной. И потому со временем перестал пытаться вспомнить забытую строчку из когда-то любимых стихов. Всё это напрасно. Теперь у Се Ляня были новые обязанности. Гладить, убирать, молчать. Склонять голову, кланяться и приспускать одежды, чтобы плеть могла раскрасить его кожу красными полосами. Такими же красными, как левый глаз Хуа Мина и правый глаз Хуа Чэна, встречаясь взглядом с которыми Се Лянь из раза в раз забывал о своём теперешнем положении и тянулся руками то к черноволосым головам, то к узким плечам, то к щекам с гематомами. Глубоко в душе он хотел быть равным со своими маленькими господами. Хотел обсуждать с ними то, что они прочли и изучили на уроках с «ворчунами» (приглашёнными преподавателями). Хотел выходить с ними на конные прогулки, хотел пить с ними чай и иметь право открыто смеяться. И всё это, такое желанное, но запретное, он бы не без боли, но смог бы подавить в себе, если бы не видел того же стремления и желания в чужих жестах и взглядах. В их искренних, тихих словах. — Мы такие же никем не любимые, как и ты, — пробормотал Хуа Мин и ответно сжал его ладонь, сильнее прижимаясь к окаменевшей от его слов спине. — И думаю, поэтому нам нужно ещё и любить друг друга. И они любили. Любили так, как только это было возможно в доме, в котором почти каждый хотел выслужиться перед своей хозяйкой и доносил на Се Ляня, продолжающего заботиться о близнецах после их наказаний. Последних, впрочем, становилось всё меньше, как и гадостей, приводивших к ним. Се Ляню очень хотелось верить, что братья сами по себе взялись за ум или хотя бы просто прислушались к его увещеваниям, но в душе он знал, что это лишь следствие их привязанности к нему и нежелание предоставлять матери очередную возможность для издевательств над ним. — Почему она не отошлёт меня из дома или не запретит приближаться к вам? — задал он вполне логичный вопрос ещё через год, когда уже тринадцатилетние близнецы, оба взяв его за руки, вели его по лугу к ручью, протекающему за пределами поместья. В голову, на которой впервые за долгое время не была собрана тугая причёска, пекло летнее солнышко, а распущенные и отросшие до лопаток волосы и подол платья развевались на небольшом ветерке. Се Лянь, не знающий, зачем братья в редкий день, когда их мать уезжала в столицу, предпочли нормальному отдыху прогулку под солнцепёком, то и дело просил их остановиться из-за застревающей в цепи кандалов траве и не замечал, как переглядывались уже порядком вытянувшиеся юноши. — Потому что она слишком горда, чтобы нарушать своё слово, — отозвался Хуа Чэн, когда они наконец почти подошли к ручью. — Слово? — не понял Се Лянь и благодарно улыбнулся Хуа Мину, потянувшегося к его вспотевшему лицу с платком в руке. — Ага, — Хуа Чэн легко перепрыгнул ручей, рядом с которым рос раскидистый абрикос. — Когда нам было пять, она сказала, что за всю нашу жизнь мы сможем попросить у неё что-то только однажды и что она не посмеет нам отказать. — И вы… — выдохнул поражённый Се Лянь, от удивления даже не возмутившись тому, что Хуа Мин, который всё ещё был ниже него, легко подхватил его на руки и перенёс на другую сторону к брату. Се Лянь бы всё равно не смог перепрыгнуть ручей из-за кандалов, не пропахав носом землю, но сейчас его это совсем не волновало. — Зачем вы потратили эти желания на меня?.. Он вполне мог представить, что его юные хозяева могли поступить так сейчас. С каждым днём между ними крепла связь и вместе были проведены десятки тайных вечеров, когда они читали друг другу стихи, рисовали и дурачились, но тогда? Два года назад, когда они даже толком не разговаривали и ничего друг о друге не знали?.. — Моё желание всё ещё при мне, — заметил Хуа Мин, и только в тот момент Се Лянь понял, что находился в чужих руках. Смутившись, он заглянул в глаза младшего близнеца и, получив от него мягкую улыбку, был опущен на землю. — Не переживай так. Брат всё равно бы не придумал ничего стоящего, а так мы хотя бы обрели тебя. Снова переплетя пальцы с Се Лянем и потянув его к дереву, Хуа Чэн надменно фыркнул: — Ещё посмотрим, что придумаешь ты, братишка. Сбитый с толку их признанием Се Лянь, немного подумав, решил не изводить себя лишними переживаниями — они и без того постоянно преследовали его в общении с этими двумя. Он только тихо выдохнул, про себя поругав их, а затем молча присел рядом с опустившимся на землю Хуа Чэном. Тот улыбнулся и посмотрел на него так, что Се Лянь невольно зачесал передние пряди волос за уши, собравшись спросить, было ли у него что-то на лице, но не успел. Все слова вылетели из головы, когда он заметил, что присевший напротив него Хуа Мин медленно заскользил горячей ладонью по его лодыжке, собирая ткань длинного платья в складки. При этом он неотрывно смотрел своими необыкновенными глазами в удивлённо расширившиеся золотистые, и, когда его пальцы уже лежали на колене, слегка поглаживая покрытую синяками кожу, Се Лянь услышал едва уловимый, но показавшийся ему оглушительным металлический звук. — Не наглей, — прозвучал недовольный выдох Хуа Чэна, и тот небрежно скинул руку брата с чужой ноги. — Имею право, — усмехнулся Хуа Мин и вновь скользнул пальцами по лодыжке, на которой два года были закреплены плотные железные кандалы. — Это ведь я достал ключ, так что помалкивай. Хуа Чэн что-то возмущённо ответил, но Се Лянь его не расслышал несмотря на то, что юноша прижимался своим плечом к его и говорил очень близко с его ухом. Все звуки в принципе резко перестали существовать, и в голове звучал лишь один — щелчок, который Се Лянь слышал в своё первое утро в поместье Хуа. Он неверяще приподнял свою левую ногу, чуть не ударив при этом носком ботинка по подбородку Хуа Мина, и со сжавшимся горлом уставился на свою голую лодыжку. Кожа на ней была белой и невозможно чувствительной, и на глаза моментально набежали слёзы, когда Хуа Мин ласково погладил этот участок ноги. Се Лянь плакал тихо, не разжимая губ. Он не произнёс ничего даже тогда, когда Хуа Чэн освободил вторую его ногу и, приподняв её на уровень своего лица, нежно прижался к чувствительному участку губами. Хуа Мин тут же повторил поступок брата, и Се Лянь, наверное, должен был ужаснуться тому, что его ноги покрывали лёгкими поцелуями двое мальчишек — его хозяева и друзья, но где-то глубоко в душе он уже догадывался, что всё будет именно так. Что объятия, которыми он их одарил в благодарность, когда-нибудь станут более пылкими, и что пальцы, сжавшиеся на его талии, однажды осмелеют и проберутся под ткань, кожу и мышцы, клеймя его изнутри. Поэтому он не испугался ещё через полтора года, когда его господам уже исполнилось по пятнадцать, а ему самому — почти девятнадцать, и когда Хуа Чэн, привычно за это время избавивший его от кандалов в своей спальне, притянул его к себе и, поискав в ореховых глазах отторжение и непринятие (и не найдя их), прижался своими губами к чужим. Се Лянь помнил, как тогда приятно онемело всё тело, а сердце в груди — застучало как сумасшедшее. Сердце Хуа Чэна билось так же громко и быстро, но горячий язык действовал решительно, проникая в послушно приоткрывшийся рот и задевая его кончик своим. Это было похоже на то, словно Се Ляня окунули в горячую воду, пар которой застелил взгляд и окутал все мысли. Думать о чём-то кроме влажного и безумно приятного движения во рту, чужом запахе и пальцах, нетерпеливо пытающихся вслепую развязать туго затянутые завязки фартука, получалось плохо. И стало совсем не выходить, когда дверь в спальню тихо скрипнула, затем затворяясь на засов, и к спине прижалось ещё одно твёрдое, полыхающее жаром тело, с лёгкостью развязывающее фартук и горячо выдыхающее на ухо: — Ну раз ты забрал его первый поцелуй, — обратился Хуа Мин к брату, не отрывающемуся от вылизывания рта дрожащего Се Ляня, — то я возьму себе это. Произнеся это, он опустил ладони на скрытые пышной юбкой ягодицы и сгрёб их ладонями, вырвав из горла Се Ляня удивлённый выдох, ещё больше подстегнувший Хуа Чэна к похищению его воздуха. И похищению всех его моральных принципов. Ложась на мягкую постель, так отличающуюся от его кровати в комнате прислуги, Се Лянь понимал, что то, как задиралась юбка его платья под двумя парами жадных рук, было неправильно. Неправильно было тянуться то к одним горячим губам, то к другим. Неправильно разводить дрожащие ноги, неправильно принимать ласки влажных языков, покрывающих слюной внутреннюю часть бёдер, и уж тем более неправильно толкаться в кулак Хуа Чэна, пока Хуа Мин покрывал засосами оголившуюся грудь. Всё это было неправильно, но тяжело дышащему Се Ляню было так хорошо лежать прижатым к обнимающему его Хуа Мину, пока со спины об него тёрся старший близнец, шепча на ухо, как давно он мечтал увидеть его без платья, что он решил — плевать. Не было в мире никого и ничего, что заставляло его чувствовать себя более целостным и счастливым, чем два его юных господина, и если их когда-нибудь застукают и Се Ляня повесят, то он лишь надеялся, что близнецы переживут его смерть не так болезненно, как он пережил бы их отречение от него. Но то ли все слуги резко потеряли охоту к подсматриванию и собиранию сплетен, то ли они втроём действительно настолько хорошо скрывались, но за почти три года, что они делили дыхание между собой, было всего пару раз, когда их чуть не заставали в неподобающем положении. Чаще же всего Се Лянь оставался на вид раболепным слугой, привыкшим и к женскому наряду, и к звенящей цепи на ногах, а молодые хозяева поместья казались слишком высокомерными для снисхождения к кому-либо. Они выросли в неотразимых и сводящих с ума дам юношей, что на самом деле обожали похищать тихого слугу в свои постели и доводить его до потери сознания от наслаждения. Но Се Лянь не жил иллюзиями. Оба Хуа уже были достаточно взрослыми, чтобы выходить в высший свет самостоятельно, и этим пользовалась их мать, в последние года слегка подобревшая и возившая сыновей в столицу на знакомства с потенциальными невестами. Се Лянь каждый раз провожал взглядом ровные спины, исцарапанные им под рубашками и жакетами, и усилием воли заставлял себя возвращаться к работе, а не думать о том, что с ним будет, если хотя бы один из близнецов вернётся домой с блеском в разноцветных глазах, который будет адресован не ему, Се Ляню, а какой-нибудь хорошенькой девушке из богатой и знатной семьи. Он уверял себя, натирая окна, что так и должно быть, ведь его хозяева заслуживали только самого лучшего. Повторял себе, что это нормально - выйти в мир и понять, что этот самый мир не был таким уж предвзятым и жестоким, как казалось дома, с деспотичной матерью и слепыми слугами, и что были те, кто готов был дарить им свою возвышенную любовь, так отличающуюся от того, что мог дать им какой-то жалкий слуга. Слуга, который с замиранием любящего и преданного сердца встречал своих хозяев после недель в столице, полной соблазнов и пороков, и который не сдерживал счастливых слёз, когда две пары рук вновь ласкали его податливое тело, а их сломавшиеся и огрубевшие голоса — шептали об обожании, любви и о том, что он у них самый-самый. И сегодняшнее утро, в которое близнецы, вообще-то, должны были спать в своих постелях за многие мили от поместья, они так же одаривали чувствительное тело своим вниманием, не озабоченные ни тем, что их наверняка впервые за долгое время накажут за побег из столицы, ни тем, что в кладовой было слишком тесно, неудобно и темно. — А-М-Мин, — чувствуя на своих оголённых ногах жаркое дыхание опустившегося на колени Хуа Мина, выдохнул Се Лянь, пока губы Хуа Чэна выцеловывали его шею, сдвинув высокий воротник. — Постой, б-бельё… — Сейчас его на тебе не будет, гэгэ, — с ярко звучащим в голосе смешком отозвался тот, скользя сильными и умелыми пальцами по икрам выше и поддевая резинку нижнего белья. — Я позабочусь о нём и проглочу всё, чтобы ты остался чистым. От этой откровенности промежность Се Ляня налилась ещё большей тяжестью, чем до этого, а в голове начало опасно пустеть. Но он вовремя одёрнул себя и, уткнувшись лицом в стопку простыней, которую всё ещё старательно удерживал, промямлил: — Я не про это бельё, а то, которое у меня в руках… — О, — выдохнул Хуа Чэн в мокрую от поцелуев кожу за ухом, от чего Се Лянь зажмурился, на мгновение задерживая дыхание. — Просто брось его на пол. Хуа Чэн всегда любил говорить возмутительные вещи, но эта, по мнению Се Ляня, вставшего в пять утра, чтобы выгладить всю эту стопку, была одной из самых худших. — Не могу, — прошептал он, между тем чувствуя, как голова Хуа Мина пробралась под платье, а его нижнее бельё — всё же медленно поползло вниз под чужим контролем. — Оно белое и… Ах!.. — громкий вскрик вырвался из-за губ, как только влажный рот прижался к затвердевшей плоти. Сколько бы его ни ласкали все эти годы, Се Лянь по-прежнему оставался очень чувствительным. А сейчас, будучи не тронутым больше двух недель, он бы и вовсе рухнул на пыльный пол, если бы не крепкая хватка Хуа Чэна на талии и его вкрадчивый голос над ухом: — Гэгэ, тихо. — Пусть стонет, — отозвался Хуа Мин из-под платья, под которым младший близнец, судя по ощущениям зажмурившегося Се Ляня, водил носом по всей его длине и горячо выдыхал на возбуждённую плоть. — Так я буду знать, что ему всё нравится. — Я бы тоже хотел послушать, как нашему гэгэ хорошо, — хмыкнул Хуа Чэн, кладя вторую свою руку Се Ляню на грудь и осторожно скользя ею вверх, прямиком к приоткрытым губам. — Но боюсь, что сейчас не время и не место. Ты согласен со мной, гэгэ? Се Лянь смог лишь приглушённо промычать — на его губах теперь лежала большая, тёплая ладонь. Она мешала полноценно говорить, но его это не особо волновало. Се Лянь был чертовски плох в том, что касалось контроля голоса во время любовных утех. Если в спальне он ещё мог глушить крики и стоны в подушках, то сейчас вся надежда ложилась на крепкую руку Хуа Чэна, давящую ненавязчиво, но так, чтобы Се Ляню пришлось приложить некоторое усилие, чтобы убрать её. Другое дело, что он совсем не хотел её убирать. А когда большой палец и вовсе как бы случайно надавил на его нижнюю губу, он, растаяв от пока ещё лёгких ласк между ног, не только не засопротивлялся, но и покорно приоткрыл рот. И стоило пальцу Хуа Чэна скользнуть внутрь, как рот Хуа Мина, словно знавшего, что происходило наверху, вобрал в себя твёрдый ствол, заставляя Се Ляня втянуть живот от приятного ощущения и замычать вокруг давящего на язык пальца. — Всё хорошо, гэгэ, — доверительно шепнул Хуа Чэн, кончиком языка скользя по ушной раковине и поглаживая второй рукой скрытую платьем грудь. — Брат позаботится о тебе внизу, можешь не жалеть его и двигаться. Он мне в столице все уши прожужжал, рассказывая, как хотел сделать тебе приятно. Прерывисто дышащий Се Лянь согласно промычал уже вокруг двух пальцев, пока Хуа Мин старательно проталкивал в горло его член, помогая себе руками у основания. Младший близнец всегда питал особенную страсть к тому, чтобы прижиматься лицом к его промежности и часами ласкать его между бёдер, в то время как Хуа Чэн обожал сосать его грудь и клеймить засосами шею. И стоило Се Ляню, почти инстинктивно обсасывающему пальцы Хуа Чэна в своём рту, подумать об этом, как старший тут же зажал между пальцев один из его сосков и вынудил юношу дёрнуться, сильнее проталкивая себя в глотку Хуа Мина. Последний одобрительно застонал вокруг пульсирующей горячей плоти, пока Се Лянь точно так же стонал вокруг уже трёх пальцев и выгибал спину, чувствуя ягодицами чужую горячую твёрдость. Хуа Чэн слегка потирался об него, продолжая терзать чувствительную бусину через ткань и оглаживать чужие щёки изнутри, и всё это под аккомпанемент влажного причмокивания под платьем и оглушающего стука сердца в ушах. Се Лянь слегка двигал бёдрами, почти непроизвольно, но достаточно для того, чтобы скользить во влажной жарости рта Хуа Мина и при этом словно «скакать» на возбуждении Хуа Чэна. Вскоре тот внезапно вытянул мокрые пальцы из-за припухших губ и, накрыв рот Се Ляня той рукой, что до этого щипала сосок, сунул обильно смоченную слюной под приподнятое платье. Се Лянь удивлённо замычал и едва не рухнул, когда мокрые пальцы прошлись по расселине и толкнулись в сжатое колечко мышц. Если бы не рука, лежащая на его губах, он бы обязательно закричал, ведь забывался и тонул в море похоти каждый раз, когда кто-то из близнецов растягивал его. Этот процесс всегда был слишком приятным и ошеломляющим, и потом, уже лёжа грязным от пота и других выделений в сплетении конечностей, Се Лянь начинал стыдливо лепетать извинения за свою несдержанность. В ответ он получал лишь два хриплых смешка и предположение, что они постарались недостаточно, раз в «прекрасной головушке гэгэ» оставалось место для подобных глупостей. Вот и сейчас, потерявшись в узости чужого рта и ощущении движущегося в нём пальца, почти мгновенно начавшего тереть его самое слабое и сладкое место, Се Лянь забылся настолько, что растерялся, когда услышал влажный смешок в щёку: — Гэгэ, расслабь руки. Всё равно почти всё упало. Се Лянь непонимающе нахмурился, невольно сжимая хозяйничающий в нём палец, и только спустя пару секунд понял, что имел в виду Хуа Чэн. Стопка белья, о чистоте и сохранности которой он пекся настолько, что не пожелал её отпускать и, как ему самому казалось, всё это время прижимал к себе, почти вся соскользнула куда-то вниз, и теперь в руках он сжимал только две или три простыни. — Мхнгх… — огорчённо простонал он в чуть солоноватую и пахнущую железом ладонь и таки расслабил пальцы, позволив ранее аккуратно сложенной и отглаженной ткани упасть куда-то в сторону. Это вызвало ещё один смешок у Хуа Чэна и ускорившееся движение Хуа Мина, на чью макушку Се Лянь опустил теперь ничем не занятые руки, сильнее вжав его в свой пах. Голова шла кругом. Задний проход с жадностью принимал в себя новые пальцы, дрожь током била по всему телу. На коже выступила испарина и ткань платья прилипла к спине. Се Лянь тихонько постанывал в чужую ладонь, насаживаясь на другую, пока между его ног жаждущий рот заглатывал его член. И всё это было так приятно, так знакомо и одновременно ново, что Се Лянь не стеснялся гнаться за разрядкой, наслаждаясь каждым втягиванием щёк Хуа Мина и трением Хуа Чэна о его бок. Мысль о том, что их могли вот так вот застукать, в грязной маленькой кладовой среди садового инвентаря, вспыхнула на краю сознания, но потонула в гораздо более яркой вспышке оргазма. Се Ляня выгнуло, пальцы в ботинках поджались, и даже ладонь Хуа Чэна не смогла полностью заглушить вскрик полного наслаждения, которое он испытал, изливаясь в горло Хуа Мина. — Вот теперь верю, что скучал, — немного надсадным, но безмерно довольным голосом сказал тот, когда полностью вылизал пытающегося отдышаться Се Ляня. Тот откинулся на грудь старшего близнеца и продолжал находиться на ногах только благодаря его поддержке. Нега разлилась по телу вместе с сонливостью, но долгий день слуги только-только начался, и Се Лянь, на угад протянувший руку к лицу Хуа Мина, погладил его по щеке и с досадой вздохнул: — Придётся перестирывать все простыни. Будь госпожа Хуа дома, его бы заставили перестирывать не только испорченную стопку, но ещё и несколько таких же в придачу, но Се Лянь предполагал, что раз он не слышал никаких вестей о возвращении хозяйки и близнецы, вероятно, прибыли в поместье сами, то сегодня он всё же обойдётся малой кровью. — Не придётся, — пообещал Хуа Мин, накрывая ладонь на лице своей рукой и отвечая на не успевший прозвучать вопрос: — Мы уезжаем. Сейчас. Всё внутри Се Ляня сжалось в узел. От бывалой лёгкости и тепла в мышцах не осталось и следа. — Как? — голос прозвучал глухо, как из-под толщи воды. — Куда? — Не слышу радости в голосе, — заметил Хуа Чэн позади, крепко обняв его двумя руками за талию. — Или ты подумал, что мы уезжаем без тебя? Се Лянь решил промолчать, ведь именно об этом он и подумал, но после слов Хуа Чэна едва не ударил себя по лбу. Он так разнежился, что ухватился только за последнюю фразу Хуа Мина, совсем с ней позабыв о том, о чём вёлся разговор в начале. Он становился совершенно несообразительным, когда изливался, поэтому на всякий случай хрипло уточнил: — Вы хотите взять меня куда-то в поездку? Он уже однажды выезжал с ними в город за покупками, скрыв это от всего дома, включая даже кучера, и такой способ избегания стирки вполне мог быть предложен братьями, но… — Нет, — оборвал его внутренние размышления Хуа Мин. — Мы не просто едем куда-то. Мы сбегаем. — Сбегаем? — переспросил Се Лянь, уже начав понимать происходящее. От такой сладкой, но невозможной догадки сердце заколотилось в горле. — Вы… вы серьёзно?.. — Более чем, — ответил Хуа Чэн. — В столице мы занимались тем, что выводили денежки с маминых дополнительных счетов. Это, конечно, не так много, как на её главных, но на первое время нам хватит. Купим домик в соседней стране и откроем какое-нибудь своё дело. — Коней не гони, — фыркнул Хуа Мин, обжигая дыханием ладонь на своём лице и целуя ту во внутреннюю сторону. — Сначала мы должны добиться восстановления гэгэ в правах, чтобы ему вернули всё, что не было арестовано и что продолжает числиться за его фамилией. А потом можно и домик покупать. — Мы нашли хорошего адвоката, — сообщил Хуа Чэн, потираясь носом об открытый участок чужой шеи. — Он поможет тебе вернуть твой статус, гэгэ. — Ты рад, гэгэ? — шёпотом спросил Хуа Мин и подался вперёд так, чтобы Се Лянь вновь оказался плотно прижат к двум высоким юношам одновременно. — Я… — выдохнул тот, не зная, от чего дрожал — от усталости ли, от переполнявшей его нежности напополам с неверием или от всего вместе. — Я говорил вам, что люблю вас?.. — Сегодня ещё нет, — в шею улыбнулся Хуа Чэн, пока Хуа Мин осторожно прижимался кончиком своего носа к увлажнившейся от потёкших слёз щеке. — Но мы догадались. Се Лянь гнусаво шмыгнул, не в силах до конца совладать с потоком обрушившейся на него информации, но, обняв Хуа Мина за талию, он всё же хрипло спросил: — А что скажет ваша матушка?.. Она же не позволит… — Позволит, — ответил Хуа Мин. Се Лянь почему-то был уверен, что он сейчас скалился. — Она слишком горда, чтобы нарушать своё слово. Сначала Се Лянь не понял, о чём он, но затем, вспомнив о жарком дне под абрикосом и журчании ручья, шумно выдохнул и вжался солёными от слёз губами в улыбающиеся, чувствуя, как глаза наполнялись влагой. Но ему было всё равно. Сейчас он впервые оплакивал своих несчастных родителей, годы своих унижений и два желания, которые два прекрасных мальчика могли потратить на всё, что угодно, но предпочли отдать их лишь ради того, чтобы быть рядом с ним.