Сломанный ветер

Несколько дней спустя воздух в Токио, обычно наполненный шумом мегаполиса, казался густым, вязким, почти осязаемым от напряжения и невысказанной, давящей на плечи скорби. Сейлор воительницы, теперь действующие как единый, отлаженный, но израненный механизм, добились значимых, но горьких, отравленных побед. Совместными, отчаянными усилиями, где неистовая, сокрушительная ярость Юпитер и очищающий гнев Марса сливались воедино с ледяной, аналитической точностью Меркурий и вневременной мощью Плутон, а защитная магия Венеры и элегантные, смертоносные техники Нептун прикрывали уязвимую, но не сдающуюся, сжимающую Грааль Сейлор Мун, им удалось уничтожить двух прислужниц Апостолов Смерти — Теллу и Мимет. Битвы были жестокими, кровавыми, выматывающими до предела. Теллу, эта каменная глыба, лишённая эмоций, пала под градом согласованных, концентрированных атак, когда мощь Юпитер, Макото, сумела нанести сокрушительный, финальный удар прямо в её холодное, минеральное сердце, а Марс, Рей, очистила место побоища священным, всепожирающим огнём, чтобы не оставить и следа. Мимет, вечно болтливая, самовлюблённая, истеричная, была повержена в тот момент, когда Сейлор Мун, собрав последние капли сил, истекая потом и дрожа от перенапряжения, использовала слабый, едва теплящийся луч Святого Грааля, чтобы разрушить её порочную связь с источником тьмы, после чего Венера, Минако, и Нептун, Мичиру, хладнокровно завершили разгром, не оставив ей шанса на спасение. Но эти горькие, выстраданные победы не принесли ни грамма облегчения. Они не принесли радости. Они принесли только новое, ещё более ужасное, леденящее душу знание. Правду, которую невозможно было принять, но от которой нельзя было отвернуться. В разгар отчаянной, кровавой битвы с Теллу, когда та, теряя последние силы и энергетическую целостность, в животном отчаянии прокричала что-то нечленораздельное о «дочери профессора», о «проклятом семени разрушения», которое зреет в самом сердце их логова, Сейлор Меркурий, Ами, с помощью своего суперкомпьютера и обострённого до предела духовного чутья Марс, Рей, лихорадочно сопоставила все имеющиеся крупицы данных, обрывки разговоров, энергетические аномалии. Правда, когда она наконец открылась во всей своей чудовищной наготе, повергла всех в состояние шока, близкого к кататоническому ступару. Хотару Томоэ. Тихая, болезненная, почти призрачная девочка со странной повязкой на глазу, которую они иногда видели мельком в окнах школы или в городе в сопровождении отца. Она была не просто дочерью их заклятого врага, доктора Томоэ. Она была перерождением, воплощением самой Сейлор Сатурн. Тем самым Семенем Тишины и абсолютного, необратимого Конца, которое спало глубоким, но чутким сном в самом сердце угрозы, прямо у них под носом. Они попытались достучаться до неё, найти человеческое, живое в этой оболочке, в этой девочке, обречённой на чудовищную судьбу. Рей, используя свои уникальные способности мощного медиума, пыталась установить хрупкую, как паутина, связь с дремлющим, подавленным сознанием воительницы внутри хрупкого тела ребёнка. Но натыкалась на глухую, ледяную стену, на пустоту, которую не могла пробить даже её обострённая чувствительность. Ами часами анализировала её слабую, мерцающую энергетическую сигнатуру, пытаясь найти способ стабилизировать, изолировать угрозу, отделить спящее чудовище от невинной девочки. Результат был нулевым — они были одним целым. Мичиру и Сецуна, с их суровым, многовековым опытом, предлагали более жёсткие, радикальные меры — немедленно изолировать девочку с помощью мощнейшей магии времени и пространства, запечатать в отдельном слое реальности, пока не найдётся безопасное решение. Но даже это казалось полумерой, отсрочкой неизбежного. Всё было тщетно. Хотару, казалось, жила в своём собственном, отгороженном от мира, призрачном измерении, куда нет доступа ни мольбам, ни угрозам. А пробуждение Сатурн внутри неё было подобно роковому, неумолимому часовому механизму, заведённому самой судьбой, который они не понимали, как остановить, не нажав на спусковой крючок собственными руками, не уничтожив ребёнка вместе с угрозой. И сквозь весь этот многослойный кошмар, сквозь страх перед грядущим концом света, красной, пульсирующей болью проходила ещё одна, не менее мучительная, личная загадка: Харука. Где она? Жива ли? Что они с ней сделали? Они искали её. Каждую ночь, каждую свободную минуту, не жалея сил. Нептун, Мичиру, с лицом, которое с каждым днём всё больше напоминало ледяную, бесстрастную маску, призванную скрыть бездну отчаяния и ужаса, разверзшуюся в её душе, вела поиски с фанатичной, нечеловеческой целеустремлённостью, граничащей с одержимостью. Плутон, Сецуна, пыталась отследить малейшие искажения во временном потоке, которые неизбежно должна была вызывать её временная линия, но снова и снова наталкивалась на странные, чуждые помехи — будто сама реальность вокруг проклятой школы «Мюген» была искусственно искажена, вывернута наизнанку или защищена мощнейшим полем, не пропускающим даже её взгляд. Внутренние воительницы, стиснув зубы, прочёсывали район за районом, улицу за улицей, используя все доступные средства — от высоких технологий Меркурий до древних, духовных практик Марс. Но результат был нулевым. Абсолютно нулевым. Харука Тено исчезла бесследно, как сквозь землю провалилась. Ни энергетической сигнатуры, ни следов борьбы, ни намёка на её присутствие. То злополучное, фальшивое письмо оставалось единственной, жалкой, издевательской уликой, которая вела в никуда, насмехалась над их отчаянием. — Она там, — сказала как-то поздним, промозглым вечером Сецуна, не отрывая взгляда от мрачного, готического, словно нависающего над миром здания школы «Мюген», возвышавшегося вдали на фоне багрового заката. Они стояли на крыше соседнего небоскрёба, вглядываясь в темнеющие окна. — Я чувствую завихрения. Я чувствую её боль. Время под этой школой… оно тяжёлое, больное, как загноившаяся рана. Оно не течёт, как должно, оно сочится, пульсирует, как гной. Там, глубоко под землёй, что-то есть. Там она. Я знаю это каждой клеткой. — Но мы не можем туда попасть, — с горечью, разрывающей сердце, произнесла Мичиру. Её прекрасные, всегда такие живые пальцы сжимали Мерцающий Зеркальный Мерцанец с такой нечеловеческой силой, что костяшки побелели до прозрачности, а по тонкой фарфоровой коже рук побежала мелкая, нервная дрожь. — Мы пытались. Снова и снова. Обычными путями — это просто школа с усиленной охраной после «инцидентов», туда не пройти. Магически… нас жёстко отталкивает. Силовой барьер, но не магический в чистом виде. Это что-то совершенно иное. Техно-магический гибрид. Алхимия Томоэ, помноженная на безумие. Ами, изучавшая бесконечные данные на своём компьютере, с удручённым, измученным видом подтвердила: — Она абсолютно права. Мои сенсоры фиксируют мощнейшее, многослойное энергетическое поле, плотным коконом опутывающее все подземные уровни комплекса. Оно не просто поглощает любые попытки сканирования, оно их активно подавляет, гасит. И, судя по всему, отражает любые попытки телепортации или фазового проникновения, как зеркало. Это не просто защита. Это чудовищный, изощрённый карантин. Или… огромная содержательная камера, из которой невозможно сбежать. Рей, сидя в позе лотоса прямо на холодном бетоне крыши, с тлеющей в пальцах офудой, медленно открыла глаза. В их тёмной глубине читалась глубочайшая усталость, граничащая с истощением, и горькое разочарование. — Мои духи не могут пройти. Те, кто обычно служат мне проводниками, отказываются даже приближаться. Они говорят мне о «стене, сотканной из снов кошмаров», и о «воздухе, отравленном безмолвием». Это место осквернено на самом глубоком, фундаментальном уровне. И оно охраняется чем-то… невероятно древним и абсолютно злым. Не демоном, а самой сущностью зла. Макото, не выдержав, с глухим, яростным рыком ударила кулаком по бетонному парапету так, что пошли трещины. Её глаза горели бессильной яростью. — Так что же нам теперь, мать вашу, просто стоять и смотреть, как она там мучается?! Мы точно знаем, что она там! Мы знаем, что эти твари с ней делают! Мы должны вытащить её! Немедленно! Любой ценой! Усаги, молча обняв за плечи притихшую, напуганную всеобщим отчаянием маленькую Чиби Мун, смотрела на мрачную школу с выражением глубочайшей, вселенской печали и одновременно растущей, стальной, недетской решимости. Святой Грааль у её пояса слабо, тревожно пульсировал в такт её сердцу, будто чувствуя всю глубину её отчаяния и готовности на всё. — Мы вытащим её, — сказала она тихо, но с такой силой и верой в голосе, что все присутствующие невольно обернулись к ней. — Мы обязательно вытащим её, чего бы нам это ни стоило. Но мы не можем пробиваться туда силой, это самоубийство и гибель для нас всех. Значит, нам нужно найти слабое место в их обороне. Нужно найти ключ. Или… — она сделала паузу, — заставить их открыть дверь самим. — Каким образом? — с искрой надежды спросила Минако, её обычно сияющее, жизнерадостное лицо сейчас было мрачным и серьёзным, как никогда. — Они всё ещё охотятся за чистыми сердцами, — медленно, взвешивая каждое слово, проговорила Сецуна. Её глубокий взгляд стал отстранённым, почти трансцендентным, будто она прямо сейчас просматривала сотни, тысячи возможных, разветвляющихся линий будущего, пытаясь найти ту единственную, ведущую к спасению. — Мимет и Теллу уничтожены нами. Из прислужниц высшего ранга у них остались только Сайприн и Каоринайт. И сам Томоэ. Их ресурсы стремительно сокращаются, паника нарастает, но их главная, безумная цель — полное пробуждение их Госпожи Мистресс Найн — никуда не делась. Они станут отчаяннее, безрассуднее, опаснее. Или… попытаются использовать то, что уже имеют и что не могут у нас отнять. Ледяная, пронизывающая дрожь пробежала по спине у Мичиру, сжав сердце ледяными тисками. — Харуку. — Голос её дрогнул, но она взяла себя в руки. — Они могут использовать её как приманку для нас. Или… что ещё страшнее — они могли уже превратить её во что-то другое, во что-то, что они смогут выпустить против нас. Сделать из неё оружие, направленное на уничтожение своих же. Эта чудовищная, немыслимая мысль повисла в спёртом воздухе крыши, самая страшная, самая невыносимая из всех. Мысль о том, что им, возможно, придётся сражаться не с безликими, порождёнными тьмой демонами, а с той, кого они знали и любили, чьей уникальной силе безоговорочно доверяли, чьей резкой, вспыльчивой, но справедливой натуре иногда по-доброму посмеивались за её спиной. — Тогда нам нужно быть готовыми к самому худшему, — раздался из тени твёрдый, как скала, голос Такседо Маска. Мамору вышел в круг света, его лицо было спокойным, но в глазах горела решимость. — Ко всему. И нам во что бы то ни стало нужно найти способ проникнуть внутрь. Если не пробиться магически и не взять силой, то действовать хитростью и расчётом. У них есть дочь. Хотару. Она — их самое уязвимое место, их ахиллесова пята, даже если они сами этого до конца не понимают или не хотят признавать. Через неё мы сможем до них добраться. План, опасный, отчаянный, балансирующий на грани безумия, начал обретать в их головах смутные, пугающие очертания. План, связанный с больной, беззащитной девочкой, в которой, как в хрупком сосуде, дремало вселенское разрушение. Иного выбора у них не было. Школа «Мюген» возвышалась перед ними в темнеющем небе, как неприступная, зловещая крепость, в чьих сырых, тёмных подземельях томилась и медленно умирала их подруга, и там же, в самой глубине, зрела невыразимая, абсолютная угроза всему живому. И в тишине вечера им всем отчётливо слышался неумолимый, леденящий душу тиканье часов, отсчитывающих последние мгновения до того рокового момента, когда тяжёлая дверь в эту крепость распахнётся — либо чтобы выпустить наружу неописуемый ужас, либо чтобы впустить их самих навстречу последнему, решающему кошмару. *** Возвращение Мистресс Найн было не пробуждением, а чудовищным, всепоглощающим извержением. Она вырвалась из своей кукольной темницы не как истинная, трагическая Сейлор Сатурн, а как нечто принципиально иное — монстр, слепленный и выкованный из чистой боли, животного отчаяния, безумных алхимических экспериментов Томоэ и концентрированной ненависти к самому существованию. Её истинная, уродливая форма была коллективным кошмаром, затмевающим любое предыдущее зло, с которым они сталкивались: сюрреалистическое, пульсирующее слияние разлагающейся, гниющей органики и ледяного, бездушного механизма, сопровождаемое пронзительными, леденящими душу детскими рыданиями, смешанными с рёвом падающей звезды, готовой уничтожить всё живое. Битва была поистине апокалиптической, выходящей за грань понимания. Она разворачивалась в пылающих развалинах школы «Мюген» и на искажённых, болезненно-пурпурных, кровоточащих небесах над ней. Сейлор воительницы сражались как единый, слаженный организм, вложив в эту схватку все свои силы, но даже их объединённой, титанической мощи катастрофически не хватало. Мистресс Найн, словно бездонная пропасть, поглощала их самые мощные атаки, с лёгкостью обращала их против них же самих, а её бесчисленные щупальца из живой тьмы и раскалённого щебня одно за другим выбивали из строя Юпитер, Марс, Венеру, оставляя их корчиться на земле. И тогда, в этот момент абсолютного, беспросветного отчаяния, Сейлор Мун, истекающая не только кровью, но и самой жизненной силой, с лицом, залитым слезами бессилия и горя, в последний раз подняла над головой Святой Грааль. Не как оружие возмездия, не как инструмент разрушения. А как ключ. Как последнее, отчаянное обещание. Она не стала призывать его разрушительную, карающую мощь. Вместо этого она вложила в его сияющую чашу всё, что у неё осталось ценного: свою безграничную, наивную веру в друзей, свою всепоглощающую любовь к этому израненному миру, своё искреннее прощение даже к тем, кто причинял ей невыносимую боль, и свою жгучую, неутолимую жажду спасти абсолютно всех — даже Хотару, чьё неизбежное пробуждение как Сейлор Сатурн могло стать последним, финальным актом этой вселенской трагедии. И Святой Грааль ответил. Не ослепительной, карающей вспышкой, а мягким, всепроникающим, тёплым светом, который не жёг и не уничтожал, а омывал, очищал, исцелял. Этот свет, словно океан милосердия, коснулся чудовищной формы Мистресс Найн — не как сокрушительная атака, а как нежное, материнское прикосновение. И в этом живительном свете уродливая, кошмарная конструкция дрогнула, заколебалась, пошла рябью, и из её центра, из самого сердца тьмы, как израненная бабочка, с трудом вырывающаяся из уродливого кокона, вырвалась хрупкая, плачущая, абсолютно обессиленная фигурка — настоящая, измученная, истерзанная душа маленькой девочки, которую когда-то похитили, искалечили и использовали как инкубатор для создания этого чудовища. А затем, освобождённая от своего демонического ядра, вся грандиозная, рукотворная конструкция Мистресс Найн с жалобным, затихающим воем рухнула в небытие, рассыпалась в прах, оставив после себя лишь звенящую тишину, холодный пепел и горький, металлический привкус конца. Победа. Долгожданная, выстраданная победа. Но на вкус она была как прах, как пепел сгоревших надежд. Обессиленные, израненные, едва держащиеся на ногах, они стояли посреди дымящихся руин того, что когда-то было школой «Мюген». Доктор Томоэ бесследно исчез в хаосе битвы, вероятно, успев трусливо скрыться в последний момент, бросив всё. Сайприн и Каоринайт были повержены в ходе яростной схватки. Главная угроза, казалось, миновала, рассосалась, как страшный сон. Но одна-единственная, леденящая душу мысль гнала их вперёд, не давая вздохнуть с облегчением, не позволяя упасть без сил. — Харука, — выдохнула Мичиру одними губами, и в этом выдохе было всё: отчаянная надежда и животный страх. Её лицо было мертвенно-бледным, лишённым красок. Без единого лишнего слова, поддерживая друг друга, они начали осторожно спускаться в зияющие, тёмные разломы, ведущие глубоко под землю, в самое сердце подземелий под школой. То, что они там обнаружили, оказалось хуже любого самого страшного демона. Бесконечный, запутанный лабиринт стерильно-белых, безликих коридоров, пустых, разграбленных лабораторий с разбитым, искрящим оборудованием, брошенными колбами и… камерами. Маленькими, тесными, похожими на клетки. В самой дальней, самой укреплённой, обитой каким-то мягким, звукоизолирующим материалом, они нашли её. Комната была крошечной, без окон, с одной тусклой, мигающей лампой под потолком. В воздухе невыносимо, тошнотворно воняло антисептиком, мочой, застарелым потом и липким, всепроникающим отчаянием. И в самом центре этого ада, прикованная короткой, тяжёлой цепью к вмурованному в стену кольцу, на грязном, залитом непонятно чем матрасе, сидела Харука. Вид её поверг всех в немой, леденящий душу, парализующий волю ужас. На ней едва держались грязные, изорванные в клочья лохмотья той самой гражданской одежды, в которой её похитили много дней назад. Всё открытое тело было покрыто жуткими, разноцветными синяками, кровоподтёками, свежими и заживающими ссадинами, следами от бесчисленных уколов и… другими, гораздо более страшными, интимными отметинами, о которых никто не посмел и не смог заговорить вслух. Её короткие, когда-то такие светлые и живые волосы превратились в спутанный, слипшийся от грязи и запёкшейся крови колтун. Но самым чудовищным, самым невыносимым было её лицо. Оно было пустым. Абсолютно, до звона в ушах, до ледяной дрожи. На нём не отражалось ничего: ни боли, ни страха, ни ненависти, ни даже тени узнавания. Её прекрасные, ясные, яростные глаза, в которых всегда горел огонь жизни, теперь смотрели прямо перед собой в одну точку, не фокусируясь ни на чём, не реагируя ни на что. Они были остекленевшими, мёртвыми, как у дорогой, но сломанной фарфоровой куклы. Она не моргала. Она не шевелилась. Она никак не отреагировала на свет их преобразований, на их испуганные, срывающиеся голоса, на звук их торопливых, испуганных шагов. — Харука! — крик Мичиру разорвал гробовую тишину камеры. Она первой бросилась к ней, споткнувшись о собственные ноги, упала на колени прямо в холодную жижу, покрывавшую пол, и её руки, мелко, неудержимо дрожа, потянулись к лицу подруги. — Харука, это мы! Слышишь?! Это я, Мичиру! Мы пришли за тобой! Мы здесь! Пожалуйста, держись! Пожалуйста, посмотри на меня! Она гладила её по холодным, безжизненным щекам, по спутанным волосам, трясла за плечи, заглядывала в эти пустые, страшные глаза. Не было ответа. Ни малейшего вздрагивания века, ни тени эмоции на застывшем лице. Харука словно была искусно сделанной восковой фигурой, в которую неведомый злой гений вложил лишь самую примитивную, вегетативную функцию дыхания и поддержания сердцебиения. Сецуна приблизилась медленнее, её лицо превратилось в каменную, непроницаемую маску, но в глубине её тёмно-вишнёвых глаз бушевала такая буря боли и гнева, что, казалось, само время вокруг неё искажалось. Она аккуратно, с ювелирной точностью хирурга, осмотрела проклятый металлический ошейник, нашла едва заметное слабое место в сварном шве и, применив силу времени, заставила металл состариться и рассыпаться в труху. Ошейник с глухим, тяжёлым стуком упал на пол, оставив на шее кровавый, воспалённый след. Харука даже не вздрогнула. Ами, справившись с первым шоком, тут же, на автомате, запустила полное медицинское сканирование с помощью своего компьютера. Её лицо, по мере поступления данных, становилось всё белее мела. — Сердцебиение… стабильное, но критически замедленное, брадикардия. Дыхание — поверхностное, едва поддерживающее жизнь. Признаки тяжелейшего обезвоживания, истощения, дистрофии. Множественные гематомы внутренних органов, переломы трёх рёбер в запущенной стадии заживления, следы… — её голос сорвался, прервался, пришлось сглотнуть ком, — систематического, многократного физического и сексуального насилия, совершавшегося на протяжении нескольких дней. Но это… — она ткнула дрожащим пальцем в показатели нейроактивности, — это самое страшное. — Что с ней, Ами?! — выкрикнула Рей, прикрыв рот ладонью, чтобы сдержать рвущийся наружу крик ужаса. Её глаза были огромными, полными слёз. — Мозговая активность… соответствует состоянию глубокой, необратимой комы или… тяжёлой кататонии, — с трудом выдавила из себя Ами. — Высшие функции коры головного мозга, отвечающие за личность, волю, эмоции, память — полностью подавлены, стёрты. Это не просто травма, не просто последствия пыток. Это… целенаправленное, методичное, садистское разрушение самой структуры личности. Её лишили не только воли, её лишили самой себя. Макото, всегда такая сильная, несгибаемая, первая не выдержала. Она резко отвернулась к стене, её широкие плечи затряслись от с трудом сдерживаемых, рвущихся наружу рыданий. Минако молча обняла её со спины, прижалась щекой, но и её собственное лицо было мокрым от непрерывно текущих слёз, которые она даже не пыталась вытирать. Усаги стояла, как статуя, прижав к себе насмерть перепуганную, беззвучно плачущую Чиби Мун, и смотрела на Харуку с таким выражением вселенской, невыносимой вины и горя, что казалось, её сердце сейчас разорвётся на миллион осколков прямо в груди. Мамору молча стоял на страже у входа, но его побелевшие, сжатые в кулаки руки и каменная челюсть, готовая треснуть от напряжения, выдавали ту бурю ярости и полной беспомощности, что бушевала внутри. Мичиру не сдавалась. Она гладила Харуку по рукам, унизанных следами от уколов, по спутанным волосам, снова и снова заглядывала в её пустые глаза, целовала её холодные пальцы, шептала, умоляла, требовала, чтобы она вернулась. Но Харука оставалась недвижимой, безжизненной статуей, из которой безвозвратно ушла душа, осталась только оболочка. Наконец, Плутон, которая всё это время молча, неподвижно наблюдала за этой душераздирающей сценой, медленно опустилась на одно колено рядом с убитой горем Мичиру. Её тёмные, бездонные глаза смотрели на Харуку не с медицинской точки зрения, а сквозь призму времени, видя то, что было скрыто от других. — Я смотрю на нити её бытия, на её временную линию, — тихо, так, что слышали только стоящие рядом Мичиру и Усаги, произнесла она. — Они не порваны. Физически она жива, сердце бьётся, лёгкие дышат. Но они… выцвели. Обесцветились, стали серыми, безжизненными. И они чудовищно перепутаны, искорежены, насильно переплетены с чем-то абсолютно чужим, тёмным, что пытались вживить в неё. — Она подняла на Мичиру взгляд, полный беспощадной, леденящей правды. — Мичиру… послушай меня. У неё нет шансов на выздоровление. Не в том смысле, в каком мы, люди, его понимаем. Они не просто пытали её тело, чтобы сломать дух. Они профессионально, методично разобрали её личность по кусочкам, как сложный механизм, а затем собрали обратно, как пустую, бездушную оболочку. Она превращена в то, что они называют «идеальным инструментом». В куклу. В ней больше нет той Харуки, которую мы знали и любили. — НЕТ! — крик Мичиру разорвал тишину камеры, сорвавшись на леденящий душу, полный агонии вой. Она вцепилась в безжизненное тело подруги, прижимая её к себе, будто пытаясь передать ей часть своего тепла, своей души. — Не смей так говорить! Не смей! Она сильная! Она самая сильная из всех, кого я знаю! Она выдержит! Она всегда выдерживала! Мы её вылечим! Мы найдём способ! Мы… — Какой способ, Мичиру? — голос Плутона был печальным, полным вековой мудрости, но неумолимо твёрдым. — Мы можем исцелить раны на её теле. Мы можем влить в неё питательные вещества, дать ей воду и сон. Но как вернуть то, что было безвозвратно стёрто? Как собрать рассыпавшийся на атомы дух? Как оживить мёртвую душу? — Она перевела взгляд на побелевшую Усаги. — Даже сила Святого Грааля, что в твоих руках, принцесса, — это сила жизни, чистого света, созидания и защиты. Но не… не восстановления полностью, намертво уничтоженной, растоптанной личности. Вернуть её оттуда, где даже свет не горит, — вне нашей власти. Это уже не медицина и не магия. Это чудо, на которое мы не способны. Гробовая, вязкая, абсолютная тишина опустилась на маленькую камеру, заполнив каждый угол, каждую трещину в стенах, каждую душу. Они смотрели на свою подругу, на легендарного воина, который всегда был для них символом несгибаемой силы, железной воли и безоговорочной верности. А теперь перед ними была лишь пустая, безжизненная оболочка, смотрящая в никуда остановившимися глазами. Что они могли сделать? Как жить дальше с этой ценой? С этой победой, которая на вкус оказалась самым страшным, самым унизительным поражением в их жизни? Как смотреть в эти мёртвые глаза и знать, что внутри, там, где раньше бушевал ураган страстей, теперь — лишь вечная, ледяная тьма и звенящая, бесконечная тишина? Они нашли её. Они вырвали её из лап врага. Но спасли ли? Или просто обнаружили самый страшный, самый жестокий трофей, намеренно оставленный им сбежавшим врагом — живое, дышащее, но мёртвое внутри напоминание о той чудовищной цене, которую можно заплатить за поражение, и о той бездонной, запредельной глубине зла, на которую способны люди.