Сломанный ветер

Подготовка была завершена. В стерильной, залитой мертвенным светом лаборатории Апостолов Смерти Каоринайт сделала последний, филигранно точный штрих на сложной, пульсирующей органической диаграмме, выгравированной прямо в каменном полу. Каждая линия, каждая руна, каждый химический символ были выжжены с нечеловеческой аккуратностью, образуя идеальный, зловещий круг. В центре этого круга, в самой его сердцевине, клубилась субстанция — не тьма и не свет, а нечто абсолютно лишённое жизни, вывернутое наизнанку, как пустой, гнилой карман реальности. Это была не жизнь, даже не её подобие, а её полная, абсолютная противоположность, насильственно облечённая в жуткую, пульсирующую форму. — Приди, — прошептала Каоринайт, и её голос, обычно такой ровный, бесстрастный, сейчас дрогнул от колоссального, нечеловеческого напряжения. Её огненно-рыжие волосы, собранные в тугой, идеальный хвост, казалось, излучали собственное зловещее, багровое сияние в тусклом, болезненном свете лаборатории. — Слуга тёмной алхимии, порождение чистого отчаяния, животной жестокости и неутолимой похоти. Я даю тебе форму. Я даю тебе цель. Стань идеальным инструментом слома. Энергия из круга рванулась вверх мощным, ослепительным столпом, завихрившись в бешеном, неистовом танце. Воздух вокруг затрещал, заискрил, будто ломались невидимые стёкла, разрывалась сама ткань мироздания. Из этого клубка первобытной тьмы, из этого кипящего котла боли начали вытягиваться смутные, уродливые очертания — гуманоидные, но чудовищно неправильные, будто собранные наспех из обломков самых страшных, забытых кошмаров. Демон, рождённый в этой адской утробе, не был похож на предыдущих, более примитивных и грубых тварей. У него была плотная, словно спекшаяся смоляная кожа, туго обтягивающая неестественно длинные, слишком гибкие конечности, способные выгибаться под невозможными углами. Цепкие, многопалые руки с острыми, как бритва, когтями безвольно покачивались в воздухе. И лицо… у него не было лица. Только гладкая, безликая маска-плёнка, на которой пульсировал и мерцал слабый, синеватый, больной свет, безуспешно имитирующий человеческие черты, но так и не формирующий их до конца, застывая в вечном, мучительном уродстве. Он парил в нескольких сантиметрах от пола, едва касаясь его кончиками когтей, и тихо, мерзко шипел, как раскалённый добела металл, с шипением опущенный в ледяную воду. Доктор Томоэ наблюдал за этим актом чудовищного творения с края комнаты, затаив дыхание. Его глаза за стёклами очков горели холодным, ненасытным, научным восторгом первооткрывателя. Он медленно, одобрительно кивнул, не в силах сдержать улыбку. — Восхитительная работа, Каоринайт. Абсолютно восхитительная. — Голос его сочился гордостью. — Концентрация чистой, ничем не замутнённой агрессии и животной, инстинктивной похоти на уровне базовых рефлексов просто поражает воображение. Идеальный инструмент для следующей, самой деликатной фазы нашего эксперимента. То, что нужно, чтобы стереть последние границы. Каоринайт медленно выпрямилась во весь рост, смахивая со лба выступившую холодную, липкую каплю пота. Создание такого сложного, запрограммированного существа потребовало колоссальных затрат не только энергии, но и её собственных внутренних сил. — Он абсолютно послушен, профессор. — Её голос звучал ровно, но чувствовалась усталость. — Программирование вшито в саму его первичную матрицу, на уровень глубже, чем инстинкты. Он не просто понимает команды — он живёт ими. Он не способен ослушаться. Томоэ, не испытывая ни тени страха, подошёл к демону вплотную, разглядывая его с любопытством ребёнка, дорвавшегося до новой игрушки. Демон медленно, с пугающей грацией, повернул к нему свою уродливую, безликую голову. — Послушай меня внимательно, — произнёс профессор, и его голос приобрёл металлический, не терпящий возражений, командирский оттенок. — Ты немедленно отправишься в подвал, в камеру содержания. Там, в цепях, лежит ценный образец. Человеческая самка, воительница. Твоя задача — сломать её. Окончательно и бесповоротно. Не просто причинить ей боль — это слишком примитивно. Ты должен унизить её. Осквернить самым интимным, самым грязным образом. Лишить последних, самых сокровенных иллюзий о собственной целостности, о безопасности собственного тела, о контроле над ним. Ты должен вторгнуться в неё. Буквально. Всеми возможными способами. Пусть она почувствует себя вещью, куском мяса, не имеющим права голоса. Сделай это. Безликая маска демона пульсировала ярче, синеватый свет на миг приобрёл багровый, хищный оттенок. Из его гортани, лишённой нормального строения, вырвался низкий, вибрирующий, шипящий звук, который мозг любого живого существа автоматически интерпретировал бы как жадное, нетерпеливое согласие. Волны концентрированной похоти, смешанной с животной жаждой уничтожения и насилия, исходили от него, заполняя лабораторию тошнотворным жаром, заставляя даже невозмутимую Каоринайт слегка поморщиться и отступить на шаг. — Иди, — приказал Томоэ, властно указывая рукой на тяжёлую металлическую дверь, ведущую вниз, в темноту. Демон плавно, невесомо развернулся в воздухе и бесшумно поплыл в указанном направлении, его неестественно длинные, гибкие конечности беззвучно рассекали спёртый воздух, не производя ни малейшего шороха. Он бесследно исчез в тёмном, зловещем проёме лестницы, ведущей в самое сердце подземелья, туда, где на цепи, в луже собственной крови, лежала Харука. Томоэ проводил его долгим, удовлетворённым взглядом, а затем медленно повернулся к Каоринайт. На его лице расцвела странная, почти блаженная, сладострастная улыбка, от которой у нормального человека кровь застыла бы в жилах. — Потрясающе. Абсолютно, невероятно потрясающе, — повторил он, смакуя слова. — Физическая боль, страх, унижение от побоев — это лишь цветочки, необходимый, но примитивный фундамент. Но нарушение таких глубинных, инстинктивных, сакральных границ, как телесная автономия, как право на интимную неприкосновенность… это то, что ломает человеческий разум на самом фундаментальном, животном уровне. После такого даже самая закалённая, самая несгибаемая воля рассыпается в труху, в пыль, в ничто. Её психика, её личность, её «я» превратится в абсолютно податливый, бесформенный пластилин. В глину, из которой мы вылепим всё, что только пожелаем. Преданную рабыню. Безвольную куклу. Идеальный инструмент. Он подошёл к огромному монитору, на который в режиме реального времени транслировалось изображение из подземной камеры. Камеры было три, но сейчас его интересовала только одна — камера Харуки. На экране, в тусклом, болезненном свете единственной лампы, было видно, как Харука лежит на холодном, залитом её же кровью полу. Она была прикована цепью за шею, тело её было неподвижно, сковано препаратами, но глаза… её прекрасные, гордые глаза были широко, до боли распахнуты и смотрели куда-то в потолок с выражением такого животного, первобытного, невыразимого ужаса, что даже через монитор это читалось абсолютно ясно. Она, казалось, каждой клеткой своего измученного тела чувствовала приближение чего-то невыразимо чужеродного, грязного и абсолютно злого. Приближение своего личного, персонального ада. — Скоро наш многоступенчатый эксперимент будет окончательно и триумфально завершён, — прошептал Томоэ, не отрывая взгляда от экрана, от этого воплощения беспомощности и ужаса. — Фаза активного физического и психологического сопротивления подходит к своему логическому концу. Начинается финальная, самая интересная фаза. Фаза тотального, необратимого переформатирования личности. Фаза превращения человека в вещь. *** Сознание возвращалось обрывками, тяжёлыми, рваными кусками, как мусор, выброшенный на безлюдный берег после чудовищного кораблекрушения. Сначала — только всепоглощающая, оглушительная, тотальная боль. Она не локализовалась в одном месте, она была везде. Внутри. Снаружи. В каждой клетке. В самой душе. Боль была настолько абсолютной, что в первые секунды Харука не могла даже понять, где она находится и что с ней произошло. Сознание плавало в липком, тёплом киселе агонии. Потом пришло леденящее осознание. Холодный, шершавый бетон под небритой щекой. Металлический ошейник, до крови впивающийся в опухшее горло при каждом судорожном вздохе. И воспоминания. Они обрушились на неё цунами такой чудовищной, беспощадной ясности, что желудок свело судорогой, и её вырвало. Сухие, мучительные, выворачивающие спазмы сотрясали избитое тело, но вышла лишь едкая, горькая желчь — желудок был давно пуст. Физическая тошнота была лишь жалкой тенью, ничтожной песчинкой по сравнению с тем, что творилось внутри неё. Унижение. Глубочайшее, бездонное, всепоглощающее унижение, которое выжгло дотла всё, из чего она состояла: её легендарную гордость, её яростный дух, её самость, её «я». Она чувствовала себя не просто избитой, не просто уничтоженной физически. Она чувствовала себя осквернённой до самого нутра, разобранной на атомы чьими-то грязными, безжалостными руками, а затем собранной заново как нечто чужеродное, грязное, сломанное, лишённое всякой ценности и смысла. — «Это не со мной… это не могло произойти со мной… Этого не было…» — бессмысленно, как заезженная пластинка, крутилось в опустошённом сознании, натыкаясь на глухую стену реальности. Слепо, движимая уже не разумом, а чистейшим, первобытным животным инстинктом бегства любой ценой, она рванулась вперёд всем телом. Цепь жалобно, мерзко звякнула, ошейник с хрустом врезался в шею, мгновенно перехватив дыхание, сдавив горло. Она зашлась в хриплом, удушливом кашле, но не остановилась. Её распухшие, онемевшие руки судорожно вцепились в холодный металл цепи, пытаясь сорвать её со стены, вырвать проклятое кольцо из бетона. Но пальцы не слушались, скользили, не в силах найти опору. Запястья, которые с такой садистской силой сжимала Теллу во время пыток, горели тупой, ноющей, изматывающей болью. Кости в них, казалось, были надтреснуты, готовые хрустнуть при малейшем усилии. Силы, которая всегда была в её руках — силы, способной укрощать мощнейшие гоночные мотоциклы, наносить сокрушительные, сбивающие с ног удары, держать штурвал яхты в шторм, — не было. Совсем. Её руки, её гордость, превратились в хрупкие, беспомощные, чужие ветки, которые не могли даже как следует сжать металлическое звено. Отчаяние — чёрное, вязкое, как смола, непроглядное — поднялось из самой глубины души, сдавило горло, лишая последних сил. Она откинулась спиной на ледяную, скользкую стену, пытаясь перевести сбитое, хриплое дыхание, заставить трясущееся, предательское тело успокоиться. Хотя бы внешне. — «Соберись. Твою мать, соберись, Тено! Ты должна выбраться! Ты должна… Ты нужна Мичиру, ты нужна…» — приказывала она себе, вкладывая в мысленный крик последние крупицы воли. Но слова теряли смысл, рассыпались в прах, едва родившись. Какой, какой смысл выбираться, если то, что было внутри, самое главное, уже навсегда испачкано, изломано, разбито на миллион осколков, которые уже не собрать? Она зажмурилась изо всех сил, до боли, до цветных пятен перед глазами, пытаясь нащупать внутри себя, в этой выжженной пустыне, хоть крупицу той прежней себя — дерзкой, самоуверенной, несгибаемой, непобедимой Харуки Тено, Сейлор Уран. Но пальцы души натыкались только на холодный, липкий, всепроникающий ужас и всепоглощающее, тошнотворное чувство грязи, которую не смыть. И тут, в этой гробовой тишине, она услышала шаги. Точнее, не шаги, а звук, от которого кровь застыла в жилах, а сердце пропустило удар. Шуршащие, скользящие, влажные. Слишком знакомые, чтобы ошибиться. Леденящий душу, животный ужас мгновенно сковал её тело хуже всяких паралитических препаратов, превратив в камень. Нет. Только не снова. Нет-нет-нет-нет-нет! Этого не может быть, этого не должно повториться! Из непроглядной, густой темноты коридора медленно, неумолимо материализовался ОН. Тот самый демон. Его уродливая, безликая маска пульсировала тем же равнодушным, инфернальным, синеватым светом, высасывающим последние крохи надежды. Он бесшумно остановился прямо перед ней, и его присутствие, сама его сущность вытягивали из спёртого воздуха последние крупицы тепла, оставляя только абсолютный, могильный холод. Харука попыталась отодвинуться, вжаться в стену, стать частью бетона, исчезнуть. Из её пересохшего, разбитого горла вырвался только тихий, хриплый, сдавленный звук, больше похожий на предсмертный стон раненого, загнанного зверя, чем на человеческий голос. Демон медленно, с пугающей грацией, протянул к ней одну из своих неестественно длинных, гибких конечностей. В его трёхпалой «руке» зловеще блеснуло что-то маленькое и острое. Шприц. Совсем крошечный, с прозрачной, как слеза, жидкостью внутри, мерцающей в тусклом свете. Она отчаянно, истерично замотала головой, пытаясь уклониться, спрятаться, отползти. Но цепь не пускала. — «Нет, пожалуйста, только не это, только не снова, не надо, я всё скажу, я сделаю всё, что угодно, только не это!» — беззвучно, одними расширенными от ужаса глазами, молила она пустоту, проклиная свою беспомощность. Но демон был безжалостно точен в своих движениях, как запрограммированная машина для пыток. Холодное, ледяное прикосновение к её шее, чуть ниже металлического ошейника, прямо к вздувшейся вене. Короткий, резкий, как укус змеи, укол. Сначала ничего. Тишина. Потом — странная, обманчивая, приторная волна тепла, медленно разлившаяся от места укола по всему телу. Но это тепло, это ласковое покалывание несло с собой не облегчение, а окончательное, полное отключение от реальности. Мир вокруг начал стремительно расплываться, терять очертания и чёткость. Края предметов, стен, даже собственного тела стали мягкими, неопределёнными, дрожащими. Звуки — глухими, приглушёнными, будто доносящимися из-под многометровой толщи воды. Её собственное тело, её плоть, перестало ей принадлежать окончательно и бесповоротно. Мышцы обмякли, превратились в желе, дыхание стало глубоким, ровным и абсолютно чужим, без малейшего её участия. Она не могла пошевелиться. Не могла закричать. Не могла даже зажмуриться. Она могла только смотреть. Смотреть сквозь мутную, пульсирующую пелену, затянувшую зрачки, как сквозь грязное, разбитое стекло. Она видела, как демон медленно, смакуя каждое мгновение, приближается к ней вплотную. Видела, как его конечности снова тянутся к её телу. На этот раз — к жалким остаткам её одежды, изодранной в клочья после предыдущих пыток. Материал не рвался с треском, как должно быть. Он просто… бесшумно расползался под его ледяным прикосновением, будто растворялся, испарялся от одного лишь намерения, от того концентрированного, запредельного зла, которое это существо несло в себе. Ледяной, спёртый воздух подвала коснулся её обнажённой, израненной кожи, и это ощущение было таким же чуждым, далёким и нереальным, как и всё остальное. Где-то глубоко внутри, в самом дальнем, истлевшем уголке того, что ещё минуту назад оставалось от её воли, от её личности, вспыхнула последняя, агонизирующая искра сопротивления. Слепая, животная, обречённая. Она попыталась закричать — из горла не вырвалось ни звука. Попыталась дёрнуться — тело осталось неподвижным, тяжёлым, чужим трупом. Никакого звука. Никакого движения. Только предательские, обжигающие слёзы, которые против воли выступили из-под ресниц и медленно, неумолимо потекли по вискам, смешиваясь с засохшей грязью и кровью на её лице, оставляя солёные, чистые дорожки. Они были единственным, последним доказательством того, что внутри этой разбитой куклы ещё что-то чувствовало, ещё что-то отчаянно цеплялось за жизнь. А потом началось снова. Но на этот раз всё было иначе, в тысячу раз страшнее. Из-за введённого препарата не было острой, режущей физической боли, к которой можно было бы хоть как-то приспособиться, которую можно было бы ненавидеть. Было лишь глубокое, всепроникающее, тошнотворное ощущение чудовищной неправильности происходящего, ощущение насилия, полного, тотального разрушения всех мыслимых и немыслимых границ. Она чувствовала чужие прикосновения, мерзкие движения, но как будто со стороны, как будто всё это происходило не с ней, не с Харукой, а с какой-то другой, безвольной, мёртвой куклой, к которой её умирающее сознание было приковано беспомощным, запертым в клетке наблюдателем, обречённым смотреть этот кошмар до конца. И в этот самый момент, сквозь плотную завесу химического тумана и немого, леденящего отчаяния, к ней пришло окончательное, кристально ясное, леденящее душу понимание. Она сломлена. Не просто побеждена в бою. Не просто физически захвачена в плен. Сломлена на самом фундаментальном, первичном уровне. То ядро, тот стержень абсолютной стойкости, та стальная, несгибаемая воля, что заставляла её вновь и вновь подниматься после каждого падения, идти напролом против любых врагов, ценой жизни защищать тех, кто слабее — это ядро было не просто подавлено. Оно было растоптано, размазано, уничтожено этим систематическим, расчётливым, садистским злом, проникшим в самые священные пределы её существа. Она больше не Сейлор Уран. Она больше не воин света. Она даже не Харука Тено. Она — пустое, звенящее место. Разбитый, никчёмный сосуд. Грязная, использованная и выброшенная в угол игрушка. Слёзы текли безостановочно, тихие, молчаливые свидетели окончательной, необратимой внутренней смерти. Демон, наконец, завершил свою чудовищную «работу». Он равнодушно отстранился, не глядя на неё, и бесшумно исчез в зловещей темноте коридора так же внезапно, как и появился. Он оставил после себя не только физические следы своего насилия, но и абсолютную, бездонную, вымораживающую пустоту в том, что раньше было личностью по имени Харука Тено. Харука лежала совершенно неподвижно, уставившись в серый, покрытый пятнами потолок абсолютно мутными, невидящими, остекленевшими глазами. Боль, стыд, ужас, отвращение к себе — всё это ещё было где-то там, на периферии, но теперь оно казалось далёким, нереальным, приглушённым, словно происходящим не с ней, а с кем-то другим, в другом измерении. Главным, единственным ощущением теперь была пустота. Звенящая, бесконечная, ледяная пустота там, где раньше бушевала жизнь. И тихое, беззвучное, абсолютное знание, которое камнем легло на дно этой пустоты: обратного пути нет. Той, кем она была — гордой, сильной, любящей, — больше не существует. Она умерла здесь, на этом холодном, грязном бетонном полу, в луже собственной крови и слез, под прикосновениями монстра. А что останется после — оболочка, пустая форма, бездушный автомат — было неизвестно даже ей самой. Да и не всё ли равно? *** В стерильной, вымороженной тишине лаборатории Апостолов Смерти, освещённой лишь холодным, мертвенным светом десятков мониторов и пульсирующих экранов, царила атмосфера напряжённого, почти религиозного ожидания, наконец завершившегося тихим, леденящим душу триумфом. Доктор Томоэ и Каоринайт неподвижно, как изваяния, стояли перед массивным, во всю стену, голографическим экраном, на который в высоком разрешении и с полудюжины скрытых ракурсов транслировалось то, что только что происходило в сыром, тёмном подвале. Не было ни звука, только сухие графики, бегущие строки физиологических данных и безмолвная, леденящая кровь картина человеческого уничтожения. Они наблюдали, не пропуская ни секунды, как созданный Каоринайт демон педантично, методично выполняет свою грязную задачу. Видели каждую микроскопическую дрожь на лице подопытной, каждый непроизвольный спазм истерзанных мышц, зафиксированный чувствительными датчиками. Видели, как расширяются до предела её зрачки от животного, нечеловеческого ужаса, как текут по щекам слёзы, которые она уже не могла и не пыталась сдержать. Видели тот самый момент — запечатлённый камерой с максимальным, почти хирургическим приближением, — когда в её глазах, прекрасных, гордых глазах Харуки Тено, что-то важное, фундаментальное, живое окончательно погасло, оставив после себя только пустоту. — Фаза активного сопротивления окончательно прекращена, — ровным, бесстрастным, аналитическим тоном констатировала Каоринайт, её холодные зелёные глаза скользили по второму монитору, где в реальном времени сменяли друг друга графики физиологических показателей. — Выброс кортизола и адреналина достиг критического пика на отметке 03:47 и теперь неуклонно идёт на спад, приближаясь к базовому уровню. Сердцебиение, ранее хаотичное, аритмичное и учащённое до 180 ударов, стабилизировалось на аномально низком, пугающе ровном ритме — 52 удара в минуту. Энцефалограмма демонстрирует резкое, обвальное снижение активности в префронтальной коре и миндалевидном теле. Центры головного мозга, ответственные за волевые решения, самоконтроль, критическое мышление и обработку эмоционального страха… практически полностью подавлены. Связи между полушариями нарушены. Томоэ не отрывал горящего, ненасытного взгляда от главного экрана, где демон, завершив своё чёрное дело, уже бесшумно отступил в темноту, оставив на бетонном полу неподвижную, сломанную фигуру. На его лице играла не простая улыбка, а выражение глубочайшего, почти мистического, духовного удовлетворения учёного-безумца, только что воочию доказавшего свою самую смелую, самую бесчеловечную гипотезу. — Взгляни на это, Каоринайт. Полюбуйтесь на эту красоту. — Он благоговейно указал тонким пальцем на график мозговых волн. — Альфа-ритмы, характерные для бодрствующего, мыслящего мозга, практически исчезли, растворились в шуме. Смотри, здесь теперь доминируют исключительно дельта- и тета-волны, характерные для состояния глубочайшего ступора, травматического транса или… абсолютной пластичности. Мозг, не выдержав запредельной, непереносимой нагрузки, совершил акт милосердия — он отключил высшие функции, чтобы защититься от окончательного разрушения. Он стал чистой доской, профессор. Белый лист, на котором мы теперь можем написать всё, что пожелаем. Он с наслаждением откинулся на спинку кресла, сложив пальцы характерным «домиком», и в глазах его плясали бесенята восторга. — Эксперимент удался. Более чем удался. Мы не просто сломали физическое сопротивление или грубо запугали её, как делают примитивные палачи. Мы провели этот уникальный образец через систематическую, многоступенчатую деградацию личности, через тотальную, абсолютную потерю контроля над собственным телом и разумом, через акт предельного, выходящего за все рамки унижения, который стёр саму её суть, её душу в порошок. Все психические защитные механизмы, выстраиваемые годами, рухнули, как карточный домик. Физиологические процессы теперь работают в автономном режиме, поддерживая лишь базовое, вегетативное существование, безжалостно отсекая всё, что так или иначе связано с прежним «я», с воспоминаниями, с любовью, с гордостью. Каоринайт согласно кивнула, её тонкие, белые пальцы бесшумно пролистывали бесконечные отчёты на планшете. — Показатели полностью подтверждают вашу теорию, профессор. Болевой порог по-прежнему аномально высок, выше, чем у обычного человека, но болевая реакция теперь носит чисто рефлекторный, спинальный характер, полностью лишённый какой-либо эмоциональной окраски. Инъекция препарата «Фантом-Х» в высоких дозировках блестяще завершила процесс тотальной диссоциации. Субъект «Уран» сейчас находится в пограничном состоянии — ни здесь, в реальности, ни там, в мире иллюзий. Идеальное, эталонное состояние для глубинного импринтинга, для записи новых директив прямо в подкорку. — Именно, — прошептал Томоэ, и в его глазах, за стёклами очков, вспыхнул тот самый фанатичный, безумный огонёк истинного творца. — Фаза тотального разрушения старой, дефектной личности успешно завершена. Теперь пора приступить к самому интересному — к созиданию. К последнему, решающему, финальному этапу нашего грандиозного плана. Он резво встал и подошёл к большой, во всю стену, интерактивной доске, сплошь покрытой сложнейшими схемами. На ней были изображены не только нейронные связи человеческого мозга и зоны коры, но и мистические, пентаграммные символы, причудливо переплетённые с химическими формулами и физическими уравнениями. — Мы не просто создадим покорного солдата, марионетку, которая будет слепо выполнять приказы. Это слишком примитивно. Мы создадим идеальный, совершенный инструмент для нашей Госпожи Мистресс Найн. Для этого мы используем всё, что осталось от её силы — её уникальную связь с талисманом Урана, её боевые навыки, её выносливость, — но полностью переподчиним их новой иерархии ценностей. Вместо грязных, сентиментальных воспоминаний о никчёмных союзниках, о глупой миссии по спасению этого жалкого мира, о самой себе как о личности, — мы заложим в её чистый, девственный разум новые, абсолютные директивы. Абсолютную, нерассуждающую преданность Мистресс Найн, как единственному источнику смысла. Жгучую, инстинктивную ненависть к прежним товарищам, особенно к Сейлор Мун, стоящей на пути истинного, великого обновления этого прогнившего мира через тотальное разрушение. И… самое главное — непреодолимое, физиологическое желание служить, подчиняться, быть полезной своей Госпоже. Она должна жаждать одобрения, как наркоман жаждет дозы. Каоринайт внимательно, с холодным интересом слушала этот чудовищный монолог, в её нефритовых глазах отражалась лишь безупречная, бесчеловечная логика. — Метод внедрения? Прямая глубокая нейростимуляция гиппокампа и лимбической системы в сочетании с алхимическими индукторами, настроенными на резонанс с эманациями Госпожи? — уточнила она. — Нам потребуется прямой хирургический доступ к центрам памяти и эмоций. — И он у нас будет, Каоринайт. Безусловно, — уверенно, как о решённом деле, сказал Томоэ. — Немедленно приступай к подготовке операционной. Обеспечьте стерильность высшего, недостижимого для обычных клиник уровня. Подготовь набор микрохирургических имплантов последнего поколения для подачи командных сигналов и точечной, избирательной блокировки нежелательных нейронных путей, ведущих к старым воспоминаниям. А также… — Он сделал многозначительную паузу, смакуя момент, — алхимический резонатор. Мы настроим его на строго определённую, уникальную частоту, исходящую от трона нашей Госпожи в центральном святилище. Каждая клетка, каждая молекула нашего нового творения должна вибрировать в унисон с волей Мистресс Найн. Она должна стать её физическим продолжением, её рукой, её мечом. — А что с её легендарной силой? С космическим мечом Урана? — задала резонный вопрос Каоринайт. — Наши предыдущие, более грубые попытки насильственного извлечения талисмана не увенчались полным успехом. Он слишком глубоко интегрирован. Томоэ расплылся в ледяной, самодовольной улыбке, в которой читалась абсолютная уверенность в своей гениальности. — Мы и не будем его извлекать, моя дорогая. Это была бы ошибка, тупиковый путь. Мы его… перенаправим. Перенастроим. Талисман — это неотъемлемая часть её существа, её души. В её нынешнем, счастливо обнулённом состоянии, когда ветхая личность, это эго, полностью разрушено и дезориентировано, доступ к этой колоссальной, чистой силе должен стать максимально прямым, но при этом полностью лишённым её собственной, мешающей воли. Мы установим тотальный контроль над активацией через глубинные импланты. Она будет призывать космический меч, обрушивать сотрясение мира… но исключительно по нашей команде, по нашему беззвучному приказу. И направлена эта мощь будет строго на тех, на кого мы укажем. На её бывших подруг. На весь этот обречённый мир. Он снова перевёл горящий взгляд на экран, где Харука всё так же лежала в луче тусклого света, абсолютно неподвижно, её остекленевший, мёртвый взгляд был направлен в никуда, в пустоту, в саму бесконечность. — Приведите её в относительный порядок. Немедленно. Очистите от грязи и биологических жидкостей, обработайте и зашейте самые серьёзные повреждения кожи, чтобы избежать заражения. Нельзя, чтобы наше будущее идеальное орудие, наша гордость, преждевременно погибло от банального сепсиса или потери крови. Это было бы непрофессионально. Затем введите внутривенно поддерживающий коктейль — концентрированные питательные вещества, лёгкие седативные для стабилизации фона, препараты из группы ноотропов для повышения внушаемости и пластичности мозга. Через шесть часов, ровно в полночь, когда барьеры между мирами наиболее тонки, мы начнём финальную, самую важную процедуру глубинного импринтинга и перепрограммирования. Каоринайт склонила голову в знак абсолютного подчинения и согласия. — Будет исполнено в точности, профессор. А демон-исполнитель? Его функции исчерпаны. — Ликвидируйте его, — равнодушно, как о сломанном инструменте, бросил Томоэ, уже направляясь к выходу из зала наблюдения. — Он безупречно выполнил свою функцию, размягчил материал. Энергетическую матрицу, из которой он был соткан, можно и нужно рециркулировать для следующего проекта. Он нам больше не нужен. Утилизируйте. Когда Каоринайт бесшумно вышла, чтобы отдать необходимые распоряжения, Томоэ остался один перед мерцающим, пульсирующим данными экраном. Он стоял, вглядываясь в пустые, мёртвые, уже нечеловеческие глаза девушки, которая когда-то была грозной, непобедимой Сейлор Уран, гордостью внешней солнечной системы. И в груди его разливалось не жалкое чувство жалости (оно было ему неведомо), а глубочайшее, ни с чем не сравнимое удовлетворение Творца, создавшего свой главный шедевр. Это была не просто победа над врагом в честном бою. Это было нечто большее — преображение, переплавка одной уникальной сущности в другую, абсолютно новую, полностью подконтрольную. Харука Тено, как личность, как воин, как женщина, перестала существовать навсегда. Растворилась в небытии. Но уже скоро, через несколько часов, на свет появится нечто новое, доселе невиданное. Идеальное орудие возмездия. Безвольная, прекрасная кукла. Самый преданный, самый смертоносный слуга Мистресс Найн, жаждущий только одного — служить и убивать. И первым, самым сладостным испытанием для этого нового творения, думал Томоэ, смакуя эту мысль, станет встреча с её бывшими друзьями, с теми, кого она когда-то любила и защищала. Он почти с болезненным, извращённым нетерпением ждал того самого момента, когда пустые, подчинённые только его воле глаза его создания встретятся с глазами Сейлор Нептун, полными леденящего ужаса, боли и запоздалого узнавания. Это будет не просто кульминация эксперимента. Это будет его триумф. Апофеоз. Повернувшись спиной к мерцающему экрану, он быстрым шагом направился в свой личный кабинет, чтобы приступить к финальным, самым тонким расчётам нейронных карт и имплантов. Грандиозный план, вынашиваемый месяцами, вступал в свою завершающую, необратимую фазу. Скоро у Мистресс Найн появится не только неиссякаемый источник чистейшей энергии, но и совершенный, безжалостный меч в её руках. А у Сейлор воительниц — самый страшный, самый немыслимый кошмар, который только можно себе вообразить: одна из их же сестёр, любимая, уважаемая, навсегда обращённая в бездушное орудие против них самих. Продолжение следует…