Глава 1
19 декабря 2025 г., 12:03
А началась эта запутанная история после одного воскресного богослужения в местечковой церкви, когда помещик Заграевский Демьян Данилович остановил и перекинулся парой слов с бондарем про заказ новых бочек для соленья.
Единственному сыну помещика Григорию не удалось под шумок незаметно улизнуть из-под бдительного ока батюшки, и пришлось ему смиренно стоять от отца по правую руку и маяться от безделья. Озираясь по сторонам, да разглядывая чернь деревенскую, он и приметил хорошенькую простолюдинку, оказавшуюся по случайности дочкой того самого бондаря. В тот же день приставил Григорий к нужной хате соглядатого, чтобы разведать, чем в семье того ремесленника дышат. Но сколь ни старался тот засланец ненавязчиво выспросить у простого люда что-то эдыкое — вышло почём зря.
Деревенские бондаря уважали, а его дочка оказалась настоящей затворницей. Юная Пелагея имела всего несколько доверенных подружек и редко покидала родную хату. Держала нос высоко по ветру — не подступиться, что никак не могло порадовать Григория. Уж больно ценила себя деревенщина. У этой Пелагеи, помимо отца, оказалось два брата на возрасте. И жили они не бедствуя. Относилась семья к вольным, а не к крепостным. В случае чего те братья вполне могли постоять за честь сестры. Но молодой да нахрапистый Григорий не привык отступать перед трудностями, коль сладка ждёт в конце награда. Вот он пораскинул мозгами и решил действовать осторожно, без лишней суеты.
А тем временем ничего ни слухом ни духом не ведая о своей горькой участи, Полюшка жила себе и всё хорошела день ото дня на радость родным.
***
— Ой, Хавроша, какая у тебя телогрейка знатная! — воскликнула Полюшка, разглядывая подругу. — А то, дядька расстарался. Шутка ли, кожевенных дел мастер. Вчерась в гости приехал и дорогой подарочек привёз, — усмехнулась Хавнонья. — Вот только я не хвастаться к тебе пришла, а по делу, — стала враз серьёзной подруга. — Ты чего такая хмурная? Аль что приключилось? — насторожилась Полюшка. — Ты про молодого барчука Заграевского слыхала? — попытала Хавронья. — Это ты сейчас про его любовные похождения? — О них. Сколько по деревням девок перепортил, пока не отбыл в Полоцк на ученье. А как вернулся в это лето, снова взялся за старое. Слух прошёл, кто он умудрился увлечь и обрюхатить дочку главного конюха в поместье Заграевских. И ведь не прознал бы никто, пока брюхо бы на нос не полезло, да только плохо ей стало на посиделках у вдовы дядьки Зазули. Дитя она скинула. Вот и вышло, что в скирде сена огня не спрячешь. Она и призналась, что было у них с молодым барином-то. — И носит же таких земля! Явно наобещал ей всего. Наплёл в три короба да в кусты! — в сердцах сказала Полюшка. — Тише ты, — приложила палец к губам Хавронья. — Даже у стен есть уши. Знаешь сколько подхалимов у нашего барчука. Рады будут донести. Ладно, побежала я. Обещала матери с пряжей помочь. — Ты огородами уходи. Мало ли что. Вдруг и ты приглянешься нашему Грине, — понизила голос Полюшка. — Я-то, скажешь тоже, — покачала головой подруга. — Нет, дорогая, это не мне, а тебе смотреть в оба надо. На кого у нас мужики даром глаза пялят, а? Поэтому и упреждаю. Сказала она, развернулась и со всех ног побежала по разъезженной санями дороге, быстро перебирая ногами в широких валенках. Прошло всего-то пару дней, а в деревне случился новый переполох. Будто меньшая дочь бывшего солдата Прохора, что служкой была у Заграевских, места своего лишилась и спешно домой воротилась. Рыдая на чём свет своим, поведала она домашним, что поддалась на посулы молодого барчука и делила с ним ложе. Позабавился малость с ней Григорий, а как надоела, то тут же велел вещи собирать. Дескать, не нужны такие распущенные девки в господском доме. А сам барин Заграевский и слова ему не сказал, хотя прекрасно знал, кто главный виновник всех девичьих страданий в округе. Несчастной можно было бы защиты у барыни поискать, ведь Елизавета Алексеевна женщина строгих правил, и могла бы сделать внушение сыну. Да только слегла она ещё с осени, и покои свои почти не покидала. Ничего от людских глаз не скроешь, ничего не утаишь. Правда, дело то вскоре замяли. Конечно, всё при помощи того же барского дома. Дочку Прохора по-быстрому выдали за какого-то вдовца с кучей детишек из другого села, чтобы избавиться от досужих домыслов. Однако с той поры за девками, что на выданье, по окрестным деревням стали приглядывать попристальней, строго наказывая, чтобы без надобности лишний раз на улицу носа не высовывали да избегали на глаза барчуку попадаться. Григорий Заграевский дураком не был и смекнул, что просто так ему больше ничего не обломится. Тогда он придумал новую забаву: стал переодеваться в простую одёжу, что молодые парни на селе носят, забыл, как раскатывал по улицам верхом на своём черногривом, да и волосы бросил в кудри частые завивать, тем самым стал менее заметным для людей. Вот заглянул Григорий как-то к старосте деревни Василию Кондратьевичу, а тот для сугреву медовуху-то и предложил. Мол, не побрезгуй, молодой барин, сделай милость. — Что-то не ко времени в этот год похолодало а, Василий? — сказал Григорий, потягивая медовуху. — Всё так, ваша милость, — кивнул староста, закусывая хрустящим солёным огурцом после очередной опрокинутой склянки. — До Покровов ещё первый снег выпал. Голодно будет. Как бы не пришлось отстрел волков делать. — Это да. К слову, я ж к тебе не просто так пожаловал, а по вопросу батюшки моего Демьяна Даниловича. Проезжал тут мимо и вспомнил, что бондарь бочки новые отцу обещал. Был у них уговор. А ещё скажи вашему кузнецу, что в поместье нужно двух новых кобыл подковать. — А куда же Евлаха подевался? — Ногу сломал, — нахмурился барчук. — Седмица уж вышла. — Конечно, всё сделаю в лучшем виде, молодой барин. Напомню бондарю про обещанное, и кузнецу сегодня же наказ дам. Иван расторопный, мигом дело справит. Проводил староста дорогого гостя до калитки да незаметно поплевал через левое плечо. Уж больно недобрая слава шла средь народа про барчука Заграевского. Избаловали его в поместье, страсть как избаловали. Без безнаказанности да вседозволенности совсем срам потерял. Сам же Григорий, пока шёл к укрытым шкурами саням про себя отметил, что заскучал он в этой глуши. В город тянуло со страшной силой. Там хорошие знакомцы, весёлые балы да праздное времяпрепровождение в карточных домах. К тому же доступную девку на вечер можно легко найти, если знать места. А уж он-то знал. Тут около одой из хат его зоркий глаз выхватил двух смеющихся деревенских девок. Прошёлся Григорий пристальным взглядом с головы до пят по знакомой девичьей фигуре одной из хохотушек и задумался. Опять же, коса эта цвета спелой ржи толщиной с руку, так и манила прикоснуться. Обернулась девка, и Григорий сразу признал в ней дочку бондаря. Лицо сердечком, брови дугой, а губы алые да пухлые, будто созданные для поцелуев. Настоящая белая лилия среди серости и убогости деревни. Только видно признала Пелагея его, потому как улыбка враз померкла на губах. Отвернулась она от греха подальше, быстро попрощалась с подружкой и умчалась через дорогу в свою хату. Только с той поры окончательно молодой барин потерял покой. Он, было уж, подумывал смириться, что Пелагея для него недоступна, а тут такая встреча. И понеслась. Каждый день наведывался в Залешаны, да всё мимо бондаревой хаты норовил на санях проехаться. Только Пелагея словно чувствовала недоброе и на улице не показывалась. Как-то повелел барин сыну своему Григорию съездить к бондарю, да за доставленные пару дней назад бочки рассчитаться, раз не знает он, чем себя занять от безделья. Шибко надоело ему жалобщиков слушать, как наследник его местным девкам покоя не даёт, а так хоть на каким-никаким делом займётся. Услышав весть такую, Григорий чуть не заплясал она месте от радости. Это ж какой хороший предлог попасть в желанную хату красы местной. Мигом собрался в дорогу, на ходу крикнув прислуге, чтобы конюшие поспешали подготовить сани. Вот вошёл барчук в сени бондаревой хаты, а следом в горницу с огромной русской печкой сунулся: перекрестился на образа как положено и повернулся к хозяевам. Те поклонились и пригласили присесть. Не увидев Пелагеи, благодушный настрой Григория как рукой сняло. И отказался он, дескать, торопится малость. А тут в жаркую хату с мороза вбежала раскрасгевшаяся Пелагея. Она курам мешанку в хлев носила, яйца собирала и приход гостей пропустила. Если издали дочь бондаря была хороша, то вблизи и вовсе казалась красавицей. Ни одного изъяна на белом лице. А очи — чисто неба синь. Сама вся тонкая да звонкая. И заняло барчука. Еле до себя дошёл. С бондарем говорит, а глаз всё в сторону Пелагеи косит. А та, знай себе, домашними делами занимается и не глядит на него вовсе. Заскрежитал зубами Григорий. Это ж надо, какая гордячка в Залешанах выискалась. Ей бы радоваться его вниманию, а она нос воротит. Осерчал он, но виду не подал. Рассчитался с бондарем за бочки и покинул восвояси хату. Вот только с той поры затаил он на своенравную девку обиду жгучую. В один из тёмных вечеров, когда месяц стыдливо укрыл свой лик за тучами, возвращалась Пелагея с посиделок одна. Не хотелось ей до конца оставаться, устала она, а до родной хаты рукой подать. Вот попрощалась Пелагея по-тихому с гостеприимными хозяевами да подружками и улизнула тайком, чтоб никто из парней следом не увязался. Не готова была она ещё женихаться. Сунулась к калитке родной хаты Пелагея, тут её и подловил барчук. Прижал он желанную добычу к частоколу и накинулся с объятиями да поцелуями. Руки-то загребущие, так и норовят облапить всё, до чего дотянутся. Не стерпела она нахрапа такого, да как зарядила крепкую затрещину охальнику. Аж самой рука занемела: сколько было силы — всю вложила. Схватился за горящую щеку Григорий и отступил на шаг в недоумении. А Пелагея ловкой куницей его обогнула и скрылась в своём дворе за поленницей. Не стал догонять её Григорий, только желваки на щеках заиграли, да глаза на миг в узкие щели превратились. «Ну, погоди у меня, дрянная девка! Не таких ломали! Ещё молить о пощаде будешь. Добро. Не хочешь полюбовно, будь по-твоему». После того случая не виделась более Пелагея с барчуком. Доходили мимоходом плётки, что бузит он вовсю по деревням, да глупых девок на кривую дорожку сманивает. Но что далече, то далече. Выкинула его девица из головы и дело с концом. А про тот случай у калитки ни с кем и словом не обмолвилась, а зря. Брат-то Пелагеи Адриан в то время хоть и мал был, да кое-что уже разумел. Семья-то у них большая, и все в одной хате ютились. Негде спрятаться — всё на виду. Только тонкие суконные шторки и оберегали глаза детей от взрослой жизни их родителей. Но уши-то есть у всех. Шило в мешке не утаишь. Так что с приходом ночи часто слышалось в горнице из-за тонкого полога их половины натужное пыхтение отца да тихие грудные вздохи матери. "Только бы ещё один лишний рот не принесла", — думал в такие мгновения Адриан. Как-то случай выпал: заприметил Адриан барчука в кустах у реки, когда мать да сестра бельё в проруби полоскали. Жадно наблюдал тот за их Полюшкой, просто глазами её ел ирод окаянный. И чего ему надобно? Потом углядел, как Гриня этот в церкви не на образа, а на его сестру исподтишка глаза пялил, да ещё и облизывался, как кот Васька на сметану. А давиче на деревенских снежных забавах барчук за широким дубом схоронился, и, зло сжимая кулаки, недовольно сопел на то, как громко хохочет Полюшка, в окружении младых кавалеров, выстраивая с подружками снежную стену, чтоб потом в снежки гулять. Не мог только своим детским умишком кокумекать Адриан, отчего так настораживал, так пужал его тёмный горящий взгляд барчука, что озноб так и пробирал до самых костей. И вроде ничего не делал Гриня Полюшке, даже не подходил, а всё равно боязно за неё было. И не выдержал однажды Адриан, упредил сестру: мол, так и так. Сама, дескать, Полюшка, думай, что с этим делать. Но та лишь рассмеялась, да игриво натянула ему шапку на глаза. — Ну чего ты ещё навыдумывал, братец. Да не сдалась я нашему Грине. У него таких как я вон целые деревни. Не перебрать. — Не скажи. Ты у нас вон какая… Батя говорит, что парни все глаза об наши оконца обмозолили тебя выглядывая. А матушка уж давно приданое готовит. — Да будет тебе. Кинь дурное да забудь. Я ж одна никуда не выхожу. Если и замыслил что недоброе, то вскоре поостынет. Надоест ему без толку рядом ошиваться, вот и найдёт новую зазнобу. — А если не найдёт? — не отставал упёрто Адриан. — Найдёт, найдёт. Барчуки они такие, что ветер в поле. Сегодня у них одна любовь, завтра другая, — усмехнулась Полюшка. На том и порешили. Нежданно-негаданно в дом бондаря сваты пожаловали. Молодой, да удалый плотник Макар, который справил себе вольную, пожелал взять за себя Пелагею. Не хотелось Полюшке под венец идти. Хоть и всем вышел Макар: и пригож, и работник справный, да только не нагулялась она. И хоть шестнадцатую осень Полюшка уже встретила, но любви, чтобы сердце от чувств заходилось, не испытала. Однако отец так недобро зыркнул исподлобья, что та и притихла. Сговорились играть свадьбу перед Масленицей. Закручинилась Полюшка. Не хотелось ей с привольной жизнью прощаться, да бабий платок надевать, а куда деваться? Поперёк отца родного разве что скажешь. Уговор есть уговор. Как только прознал про сватов в доме бондаря Григорий, чуть рассудком не помутился. Эта весть всё и решила в судьбе Полюшки. Подговорил барчук пару лихих мужиков на чёрное дело, пообещал награду достойную за труды. Осталось дело за малым: получить эту дикую кошку в своё пользование. А как натешится он с ней, так пусть и забирает пользованый товар мужик-лапотник. Не догадывалась Пелагея вся мирских делах и заботах, что вскоре жизнь ей подножку подставит. Жила себе да здравствовала. В день сочельника всё и случилось. Весело смеясь и толкаясь, тащили брат с сестрой сани с чистым бельём к проруби. Далече отошли от деревни и не того заметили, что всю дорогу за ними на расстоянии конно ехали четверо мужиков. До реки было уж рукой подать, когда Адриана будто кто-то в плечи толкнул, он и обернулся. — Полюшка, за нами по пятам увязались какие-то странные люди. Не догоняют, не обгоняют, а словно стерегут, — сказал он сестре. Та обернулась, приложила руку ковшом ко лбу и пригляделась. В самом деле, за ними и правда поодаль неспешно следовали какие-то мужики. И тут брат с сестрой увидели, как всадники стали набирать ход и быстро приближаться, пришпоривая конец. — Чего это они? — не поняла Полюшка. — Ай, дура ты, Поля! — крикнул испуганно Адриан. — Лиходеи это. Бежим скорее к реке! Авось поспеем! Бросили они сани с бельём и припустили по снегу как зайцы. Да только куда ж человечьим ногам с ретивыми конями тягаться. Догнали их. С двух боков подхватили под руки Полюшку и потащили в сторону темнеющего вдали леса. Третий хитник расторопно настиг мелкого беглеца, перекинул поперёк седла обмершего от страха мальца и поскакал следом за подельниками. Вздёрнул вверх голову Адриан как раз и увидел в сторонке четвёртого мужика. Тот трусовато озирался, будто проверяя, не было ли очевидцев похищения. При этом в сильном волнении сжимал он добела на сбруе кулаки. Вот на них и залип Адриан, по движениям рук признавая барчука. Вспомнил он, как тот сжимал и разжимал кулаки, тайно наблюдая за Полюшкой. Быстро до себя дошёл Адриан, заслышав впереди стенания и плач сестры, и стал ужом вертеться на коне, в попытке высвободится их полона. Огрел его по спине хитник, чтобы приструнить чересчур жвавого мальца, но тот продолжал упорствовать и всё не сдавался. Удалось Адриану таки выудить из кармана самодельный ножичек. Им стругал он лозу тонкую для плетения ковшиков да корзин и вогнал остриё, что есть силы, в ногу злыдню. Взвыл тот от боли, и как вдарил со всей дури пленнику, что тот с коня навернулся, да кубарем с горки прямо в реку и покатился. На ту пору они далече от деревни ускакали, и держали путь в тайное убежище вдоль берега реки Кривды. Подъехал хитник к берегу, приподнялся в стременах и поглядел вниз. Да только не видать мальца, не иначе, как в воду свалился. Тут речка текла под уклоном, и вода замерзала в последнюю очередь, а дальше по течению сплошной уж лёд. Что ж, из подо льда ему точно живым не выбраться, больно мал. — Ты что натворил, идиот! — заорал на него Григорий. — Не таков был уговор! Ты ж его порешил, мать твою! — Да этот змеёныш меня ножом пырнул! — и показал барчуку кровоточащую рану. — Не кипятись, ваша милость, девка без чувств. Она не видела, что мелкий был с нами. А ежели что, дык никто ничего не прознает. Станется, что малец сестру поспешил выручать, вот на реку и выскочил, да по неосторожности в полынью попал и потонул. Зыркнул зло на мужика Григорий, да чего уж яриться бестолку, молча развернул коня и поскакал вперёд. Всё равно ничего уж не исправить. А тот ведь дело говорит: за несчастный случай сойти убийство может. Главное, что не он руки по локоть кровушкой замарал, а в церкви всё отмолется. Привезли Пелагею к старой разрушенной мельнице, что недалече от Чёрного леса стояла. Там же и заброшенная хатка-времянка имелась. Вот в неё барчук и внёс на руках свою добычу. — Все вон. Костерок соберите, а я пока в чувство её приведу и потолкую маленько, — распорядился Григорий. Ухмыльнулись мужики, но кто платит, тот и музыку заказывает. Жалко дуру-девку, да совесть не греет так, как звонкая монета. Переглянулись они и вышли гурьбой из хаты. А барчук потёр руки в предвкушении и начал пленницу свою раздевать. Ишь-ко, шибко ему не терпелось на девичьи прелести воочию взглянуть. А она оказалось жуть как хороша: невысокая, стройная, как младая берёзка, с крепкими грудями да округлыми бёдрами. Кожа чистая да гладкая. Была бы панной какой, так, чёрт с ним, женился бы. С отцом, конечно, повздорил бы, но себе на радость заполучил бы жену красавицу. А так придётся довольствоваться девке ролью разовой полюбовницы. Не пришла в себя Пелагея в свой первый раз, только застонала в голос, когда на жёстком топчане в заброшенной избе овладел ею жестокосердный Григорий. Даже полностью не разделся, так торопился насладиться узким девичьим лоном. Только штаны приспустил насильник, обмазал плоть слюной и толкнулся в сухое неподготовленное местечко. Правда долго его трепыхания не продлились, ибо долго ждал и сильно вожделел он эту девку. И бурлящая страсть барчука выплеснулась белым семенем на окровавленные бёдра Пелагеи. Решив передохнуть и размяться перед вторым заходом, Григорий поправил одёжу и вышел из тёплой протопленной времянки на улицу, посмотреть, что мужичьё делает. А что же наш Адриан? А Адриан покатился с крутого берега и упал с размаху в студёную воду. И понесло бы его течением навстречу погибели, если бы не любопытная младая водяница. Перехватила она мальца поперёк туловища и выволокла на берег безвольное тело новоявленного утопленника. Перевернула его, подивилась приятности детского лика и приложила острое ухо к груди. Чует, бьётся-то ещё сердечко. Чуть слышно, а стучит. За жизнь отчаянно борется. На всякий случай ощупала она его всего и нашла на голове справа огромную шишку. «Вот оно что. Этак ведь и убить можно, — подумала водяница, плеснув рыбьим хвостом по воде. — Кто ж кто тебя так, горемычный? Ой, ёженьки мои, и что мне с тобой делать?» Жалко стало водной деве человеческое дитя, красавцем ведь вырасти мог. Матери и отцу отрада в жизни. Вот и решилась она прибегнуть к помощи хозяина этих суровых мест духу Чёрного леса. Схватила она парня и снова стащила в воду, наколдовала вокруг него плотный пузырь с воздухом и кинулась стрелой вверх по течению. Кривда как раз брала своё начало в заповедном лесу. Прибыв в самое сердце леса водной тропой, издала водяница сильный горловой звук, что эхом прокатился средь деревьев заснеженного леса и стала ждать. Вдруг средь кустов прошёлся сильный ветер, разом стряхнув снежные шапки, через мгновение в кромки воды появился огромный белый волк, каких в реальной жизни не бывало. Глянул он сурово на улов водяницы и подивился. — Человек? — Это всего лишь невинное дитя, хозяин здешний. Его кто-то сильно ударил и в реку сбросил. — Ммм-да, совсем уподобились зверям люди, даже детей своих не щадят. Тоже мне венец творения матери природы. Совсем страх потеряли. После этих слов, схватил он мальца за шиворот мокрого кадушка зубами и выволок из воды. Затем махнул пушистым хвостом, образуя вокруг себя снежный вихрь, и исчез с глаз водяницы, будто его и не было. Если бы случайно забредший в лес богобоязненный путник видел случившееся, то подумал бы, что нечисть лютует перед Рождеством и голову морочит. Трижды перекрестился бы, подпевал бы через левое плечо, в тот же час позабыв раз навсегда сюда дорогу. Даже водяница, и та впечатлилась силой и мощью древнего леса, что предстал перед ней лютым говорящим зверем, хотя видела ту волшбу не раз.***
Несчастная Полюшка пришла в чувства, когда за единственным оконцем хатки уж совсем черно стало. Пошевелилась она, глаза широко распахнула, и совсем очнувшись, узрела себя в непотребном виде. «Господь Милостивый, где это она?! Что теперь будет?!» В ужасе заозиралась дева по сторонам. Что делать? Куда бежать? Подскочив с топчана и скривившись от боли в промежности, бросилась Пелагея к своей одёже. Да только не успела и двух шагов сделать, как дверь со скрипом отворилась, и в хату вошёл хмельной барчук. — Что, не ждала? — сказал он, закрывая своим телом единственный путь Пелагеи к свободе. — Не подходи, — попятились она к стене, — а то закричу. — Кричи. Вот только кто тебя кроме моих подручных услышит. Была бы ты, дура деревенская, сговорчивей, то порезвились бы к обоюдному удовольствию и разошлись, а теперь как есть. Ягодка уже сорвана, — и бросился к ней через всю хату. Подхватил он извивающиеся тело на руки, и снова швырнул на ставший ей ненавистным топчан. Только от страха и гнева лютого, на судьбу свою горькую, сдаваться на милость насильнику Пелагея не собиралась. Извернулась она дугой и вцепилась зубами крепкими в плоть тонкую возле самой ключицы. Кровью наполнился её рот, только не отпустила она обидчика, сжав зубы ещё сильнее. Насилу барчук её от себя отодрал. А так освободился, так и ударил наотмашь по лицу непокорную дрянную девку. От силы того удара скатилась Пелагея на земляной пол, да об угол малого деревянного кубельца прямо виском и ударилась. Так и обмякла на том месте. Чертыхаясь на чём свет стоит, вытер кровь барчук чистым платком, успокоился малость и обернулся к пленнице. — Ну, чего разлеглась? Вставай. Подошёл он, присел рядом с обнажённым и неподвижным телом, посмотрел на странно застывшую позу Пелагеи, и тень сомнения пробежала по его лицу. Протянул Григорий несмело руку и перевернул её. Глаза девы смотрели прямо и были широко раскрыты, но уже подёрнулись пеленой смерти. Такого кошмара Григорий и представить себе не мог. Не так он себе всё представлял, когда на это дело решался. А теперь получается он убивец! Он собственной рукой человека жизни лишил! За свои двадцать годов ни разу с ним подобного не случалось. Драки по-пьяне были, принуждение к любовной связи тоже, но чтобы вот так… Схватился Григорий за голову и заорал во весь голос. В дверь тут же вломились его подельники, да так и обмерли на месте, понимая во что встряли, погнавшись за дармовыми деньгами. Это ж на них теперь две загубленные жизни. Ни перед богом, ни перед людьми вовек не отмоешься. Кое-как успокоили они барчука. И порешили так: девку закопать поглубже в землю прямо на мельнице. Мельницу и времянку после спалить до тла, чтобы и следа не осталось. Ветер сегодня от деревни дует. Дым в другую сторону унесёт. Ни одна живая душа, кроме них четверых не прознает про убийства. Деревенский народ недалёкий, без подсказки подумает, что увезли брата и сестру лютые хитники, что за молодыми головами для продажи охотятся. Напился барчук в тот вечер вдрызг, а так в поместье воротился, мертвецком сном в своих покоях и заснул. Только спустя два дня узнал Григорий про то, что его подельники всё исполнили по уговору. Доложили они ему чин чином про разговоры да байки, что ходят и плодятся по округе, как грибы после дождя, о пропаже детей бондаря. Как они и предполагали с самого начала, никто и не предположил на местных, сразу на заезжих подумали. А кто из местных и вовсе на лес пенял. Почти полгода жил Григорий как на иголках, издёргался весь, плохо спал и мало ел. В церковь без родительских уговоров исправно таскался. Видя загибающегося без видимой причины сына, спровадил его барин в город. Там, где ничего не напоминало треклятую деревню, от роскошной праздной и разгульной жизни быстро пошёл Григорий на поправку. Прямо повеселел и похорошел весь. Вскоре уверовал он в свою счастливую звезду, помолился в последний разок за покойников в городском храме и стал жить по-старому. Так и закончилась бы эта грустная история, если бы в дело не вмешалась сама судьба в виде хозяина Чёрного леса.
