Глава 2
28 декабря 2025 г., 12:30
— Ну, что скажешь, старый колдун?
Ровный, спокойный и в то же время властный голос ненадолго вернул Адриана из забытья.
— А то и скажу, Великий, что досталось ему по самое не балуй. Тело — сплошное месиво: живого места нет. На голове шишка почитай с куриное яйцо. Как бы умом не повредился бедолага. Ко всему прочему, он в студёной водице знатно переохладился. Лихоманка обуяла. Весь горит малец. Если пару деньков продержится, будет у меня срок удержать его на краю и смерть отвести. А коль нет, то…
Второй голос явно принадлежал суровому старцу. Чувствовалась в нём хрипотца и мудрость прожитых лет.
— Так сделай, чтоб выжил. Обмани смерть, — повелел всё тот же властный голос.
— Всё, что мог, я уже сделал. Тело подлатал, целебным отваром напоил, осталось только ждать.
— Ладно. Верю, старик. Присматривай за ним пока, а мне по делам отлучиться надо.
Дверь тихонько скрипнула, и наступила тишина.
Плавая где-то на краю сознания, Адриан мучился жаром и жаждой, да только боязно было лишний звук издать. Однако, словно в ответ на его немую просьбу, Адриан тут же почуял у пересохших губ живительную влагу. Припал он судорожно к краю крынки и сделал пару больших глотков. Резво полилась в горло свежая водица, словно долгожданный дождь по пересохшему источнику.
— Ну-ну, куда торопишься, мелочь окаянная, — сказал старик, резко приподнимая Адриана за плечи. — Легче надобно.
Напился Адриан и откинулся назад. Задышал часто, надсадно. Тело ломило и выворачивало, голова гудела, а перед глазами всё двоилось. Никогда ещё ему так плохо не было. Не раз болел Адриан в маленстве, но чтобы так… За мысль ухватиться и то не мог. Всё смешалось в кучу: одни только размытые образы в памяти и остались. Вот и плавал в них Адриан без устали, как по речным волнам.
Дважды ещё выныривал он из забытья, потревоженный назойливым помощником. Колдун вливал ему в рот питьё горькое, что обжигало пламенем нутро до самых костей. А тот, знай себе, подбадривал да повторял на распев из раза в раз слова непонятные. Под самое утро, когда кукушка на часах громко отметила начало нового дня, решил Адриан, что вот-вот богу душу отдаст от внезапной боли, скрутившей в узел страдающую плоть. И снова колдун тут как тут: приподнял голову от душной подушки и в мгновение ока влил что-то в горло простуженное. И так сладко стало, что Адриан даже подивиться не успел.
— Ничего-ничего, малец, держишься молодцом. Чую, жить хочешь. Я тебе пособлю маленько, а дальше уж не обессудь, ты сам.
Адриан вслушивался в бормотание колдуна, пытался открыть глаза, чтобы поглядеть на своего спасителя, но ничего у него не вышло. Больно слаб он стал от тяжкой болезни, выкачавшей всю силушку. От трепыханий бесплотных снова провалился в беспамятство.
Сколько дней Адриан провалялся в бреду между жизнью и смертью — неведомо, только очнулся он без посторонней помощи почти здоровым в чужих хоромах. По-другому назвать это место у Адриана язык не повернулся бы.
Куда ни глянь, всюду красота да лепота! На стенах светлого дерева, на потолках да крепких столпах — сложная узорчатая резьба. Огромная изразцовая печь в полгорницы, и тепло от неё как от солнышка. Лавки крытые домоткаными дорожками. Тут же полавочники да сундуки расписные, самой что ни есть кропотливой ручной работы. А чуть ближе к небольшим окнам притаился добротный дубовый стол, прибранный скатертью новой шёлковой. Во главе того стола по разным его краям примостились два резных стула. Они словно величаво застыли в терпеливом ожидании своих хозяев.
Адриан же лежал на мягком широком ложе, на перине пуха лебяжьего под сенью из тонкого цветного полотна. Подтянул он незаметно тело повыше и опустил взгляд долу. Мать честная! На начищенных до блеска половицах — дорогие ковры диковинными узорами вышитые.
— Что-то долго ты пропадал на этот раз, Великий, — послышался уже знакомый Адриану старческий голос откуда-то справа.
— Обход делал. На Мёртвом ключе был, — ответил второй голос.
Адриану страсть как захотелось увидеть тех собеседников, но не шелохнулся он, дабы не заметили движения неосторожного. Лучше прикинуться спящим и послушать. Авось чего нового узнает.
— Зачем так далече? На ключ тот и в лето душное никто не ходит, а зимой кому оно вообще надо?
— Усилил защиту леса. Распоясались последнее время люди. Шастают, куда им не положено. Кикимора говорит, что лесавки на днях мужика хмельного спугнули. Вздумал тот в заповедный лес за дровами таскаться. В первый раз пронесло, потому что далеко не лез и живой лес топором не трогал, второй — не повезло. Так шуганули, что поседел весь да заикой стал.
— Ну, коли так, дык поделом ему, — ответил, усмехаясь в бороду, колдун. — Нечего древесных духов крова лишать. А выяснил, откуда этот мелкий взялся?
— А я разве не говорил? Что ж, моё упущение. Человечишку новорожденная водяница из Кривды выловила. В той стороне, где деревня большая стоит.
— Ба, да это, похоже, один из тех детей, что в этих самых Залешанах пропали, — крякнул старик.
— Откуда весть такая? — полюбопытствовал молодой голос невидимого глазу хозяина.
— Так я мальца с кикиморой давеча оставил, да за целебной корой дуба для отвара ходил. Вот около просеки, что от пожара осталась, тамошнего егеря Богдана и встретил. От него и узнал. Поведал он, что двое из деревни пропали: брат с сестрой. Не нашли их. Только платок девки на кусте боярки около нашего леса болтался. Видать, кто-то думал со следа народ сбить да на заповедный лес напраслину возвести.
— Разберёмся, — ответствовал хозяин. — Эй, кикимора, кликни-ка сюда лесавок.
— Сейчас, хозяин, — послышался скрипучий голос от печи.
Стукнула дверь, и тотчас следом на дворе раздался свист молодецский.
Адриан аж позавидовал такой мощи. А вместе с этим пришло запоздалое прозрение, что попал он не к людям, да не в палаты боярские, а к самому хозяину Чёрного леса в гости не ждан, не зван заявился.
— И по что тебе эти трясогузки, Великий? — не понял колдун.
— А вот сейчас и узнаешь. Есть мыслишка одна.
Притаился Адриан. Лежит, губы кусает в волнении, но предусмотрительно помалкивает. Едва дух переводит, чтобы не заметила нежить окаянная и не раскусила, что бодрствует он не ко времени.
Вскоре на крыльце послышался топот множества ног, громкий смех да галдёж. Дверь в горницу отворилась, и толпа нежити в неё ввалилась.
— Тише вы! — рявкнул колдун. — Дитё разбудите.
— Подумаешь, — протянула самая бойкая лесавка. — Зачем звал, хозяин?
Адриан чуть повернул голову на бок, чтобы сподручней наблюдать было, и приоткрыл один глаз.
«Мамочки святы!» — едва не заорал он в голос.
Уж больно страшны были лесавки. Невысокие, коренастые, лохматые сверху донизу, с торчащими из-под нижних губ клыками и жёлтыми совиными глазами. Эти чудища совсем не напоминали привычных глазу Адриана деревенских девок.
— И чего в таком неприглядном виде заявились? — недовольно бросил тот самый хозяин.
— Дык мы спозаранку лес от ломотья чистили, а в другом обличии с этим делом быстро не сладить, — подала голос другая лесавка.
— Ладно, бес с ним. А скажите мне вот что. Не замечено ли в последнее время в лесу новой нежити?
Почесали лесавки потылицы, переглянулись, пошушукались.
— У болотницы новый блуждающий огонёк объявился.
— Снова кто-то дитя скинул и в омут глубокий бросил? — скривился старик-колдун. — А потом гибнут деревенские на болотах и дивятся, по что такие злые огни болотные. Так и манят в трясину непроходимую. Сами плодят духов нерождённых, а потом стенают.
— А ещё?.. — подстегнул хозяин.
— Две новые навки у старого кряжа, прямо у западной границы леса, и одна мавка у сгоревшей заброшенной мельницы, — сказала та же бойкая лесавка. — Как ни крути, а хорошее пополнение. Мавка так и вовсе красавица. Такая любого с пути сбить может. Только в самый сок девка вошла. Волосы — чисто золотая пшеница: длинные да гладкие. Глаза большие синие и печальные. Слаба она пока. Себя не помнит. Силком взяли девку, а после убили.
— Нет! Врёшь! — выкрикнул вдруг Адриан, отдёрнув узорчатый полог широкого ложа. — Не Полюшка это!
— О, гостенёк дорогой проснулся, — сказал хозяин леса, явив себя из тени перед Адриановы очи. — А я всё думал, как долго будешь молча уши греть.
Адриан аж поперхнулся. Тот, кто перед ним стоял, вряд ли мог являться человеком. Про таких в народе говорят, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Красив был хозяин Чёрного леса до одурения. Вечное очарование весны жизни. Росту он был невысокого: изящный и стройный, как молодой дубок. Однако при этом в тонком теле чувствовалась такая недюжая сила, что делала его похожим на опасного хищного зверя в момент выслеживания добычи. Черты его совершенного лика нежны и прекрасны. Породистое овальное лицо с острым подбородком. Кожа светлая, словно молоко, и на вид чистый бархат. Она так и манила прикоснуться и попробовать всю прелесть на ощупь. Взгляд ярко-зелёных глаз, цвета лесного мха, с поддёрнутыми вверх уголками под чуть изогнутыми правильными дугами бровей, был цепким и острым. Волосы длинные белые, струящиеся до самых бёдер. Осанка прямая и гордая. Одёжа на нём сидела как влитая и смотрелась дорого. Чёрные штаны облекали длинные ноги в высоких мягких сапогах. Белая сорочка с широкими рукавами имела серебряные пуговки с самоцветными камнями и была небрежно расстегнута на груди, а удлинённый жилет —не иначе как из чёрного шёлка, спереди расшитый хитрыми узорами из цветных нитей.
— Ну и чего застыл столбом? Аль от вида моего распрекрасного дар речи пропал? — уколол хозяин Чёрного леса опешившего Адриана.
— Тьфу ты, невидаль, какая! — выпалил Адриан, не подумавши. — И красивей видали.
— Вот оно как, — хохотнул хозяин. — Да ты у нас, смотрю, знаток красоты.
Лесавки как одна прыснули со смеху, прикрывая клыки страшные руками. Уж больно занятным и ершистым гость лесного терема показался. Сам-то махонький, а с характером.
От внезапного веселья нежити опомнился Адриан, смутился, опустил голову и побагровел.
— Надо же, какой необычный человечишка к нам пожаловал. Прямо по волшебству цвет меняет, — поддразнил хозяин леса. — Молчишь? Вот и молчи да не встревай, когда старшие разговор ведут.
Затем он снова вперил свой взор на враз притихших лесавок.
— О чём шепчут деревья по ту сторону реки?
— Корни всё знают, хозяин. От них ничего не утаить. Схоронили девку четверо мужиков в одной нижней рубахе почитай уж с седмицу. Даже крестик позолоченный с шеи сорвали, только след от верёвицы остался. А всё для того, чтобы не догадался кто, если по случаю тело найдут. Только восстала на третий день душа неуспокоенная от несправедливости такой. Ведь ни следа, ни могилы родным не оставили.
Содрогнулся Адриан от страшной участи сестры родной.
— Бедная Полюшка. За что с ней так? Она никому худого не делала. Проклятый барчук! — взвыл в голос Адриан и рухнул на перину, глотая горькие слёзы.
Вдруг крепкая широкая ладонь легла на худую мальчишечью спину, и голос старчекий тихо молвил:
— Крепись. Нет больше сестры твоей старшей на этом свете, но и нет ей покоя на том. Не смогла уйти за грань душа неприкаянная, здесь застряла, горькую обиду затаив. С лесом заповедным теперь крепко-накрепко она связана, ибо сила, что дана этому месту, её разбудила.
— Что ж теперь делать-то, дедушко? — повернул зарёванное лицо к седому как лунь колдуну Адриан. — Как в деревню к батюшке с матушкой с такой страшной вестью воротиться?
А потом вскинул резво голову и посмотрел через плечо на прекрасное и холодное в своей неземной красоте лицо хозяина здешних мест.
— Домой хоть отпустишь?
— Отчего же не отпустить, — протянул вкрадчиво тот. — Отпустить-то отпущу, только дорога назад тебе заказана будет.
— Ну и ладно. Больно надо. Только память о смерти Полюшки нетронутой оставь.
— Будь по-твоему, — сказал хозяин леса, и в мгновение ока ушёл в тень за деревянные столпы, что надёжно поддерживали свод терема.
Оттуда махнул он небрежно рукой — и лесавок в тереме как не бывало. Одна только проворная худая старуха с длинным носом деловито у печи хлопотала да под нос себе что-то бормотала.
— Как тебя хоть знать, малец? — попытал колдун, взъерошив густые чернявые волосы своего подопечного.
— Адрианом кличут, — буркнули в ответ.
— Ложись-ка ты пряменько, Адриан, и отдохни. Лихоманка обманчива. Вернуться на раз-два может.
Лёг Адриан, как было велено, и посмотрел испытующе в испещрённое морщинами строгое лицо старца.
— А сам кто будешь, дедушко? Я тебя ни разу в нашей деревне не видел.
— Травник я. В лесу живу. По-вашему, стало быть, колдун и есть. Заговаривать да лечить недуги разные умею.
— Ой, да я ж про тебя от людей слышал! — просиял глазами синими Адриан. — Ты дед Одолень, что на Змеиной горе живёт.
— Верно, — по-доброму усмехнулся старый колдун.
— Благодарствую, что выходил, — важно кивнул Адриан. — Вовек не забуду.
— Ну, это ещё вилами по воде писано. Как встанешь крепко на ноги, тогда и благодарить будешь, — ответил на это колдун.
— Хватит лясы точить, — послышался голос хозяина леса с другой стороны терема. — Иди, Одолень, за стол. Ужинать пора. Кикимора, налёй нашему гостю похлёбки да чай из лесных трав подай.
Фыркнула недовольно кикимора, но дело живо справила.
Всё с голодухи съел Адриан и тут же спать отвалился, только пустая миска с ложа на половицы скатилась.
Поглядел на уснувшего мальца хозяин леса и задумался.
— Приглядеть бы за ним надобно. Больно горяч он. Не наделал бы беды по возращении в деревею. Месть — блюдо, которое подают с холодным. На горячую голову столько дров наломать можно, что только во вред всё обернётся.
— Твоя правда, Великий Сильвен. Спешка хороша при ловле блох. Тут подумать надо, да вложить в эту буйну голову немного ума.
— Ладно. Утро вечера мудренее. Пора почивать. Ночь уж за окном, — сказал, потянувшись гибким телом, хозяин леса.
— Ты иди к себе, а я здесь на широкой лаве у печи лягу, — сказал Одолень.
— Ну, как знаешь, — сказал Сильвен, и лёгкой поступью покинул горницу.
А поутру дед Одлень к себе на гору засобирался. Дел накопилось немало. Попрощался и ушёл восвояси.
Еще пару долгих скучных дней провёл Адриан в праздном безделье. Всё ложе разворошил от мыслей беспокойных. И все думы сводились к одному: что же ему дальше делать? Да только вот незадача, ничего путного в голову не лезло.
Ответ пришёл от того же загадочного хозяина леса.
— И чего ты маешься? Мал ты ещё обидчику сестры воздаянием скорым пенять. Расти тебе надобно да ума набираться. Погостил маленько, пора и честь знать. Вторую зиму в родной хате не был. Поди, извелись родные-то.
— Что?! Как это вторую зиму? — подскочил на ложе Адриан.
— А так. Лес этот заповедный испокон веков. Терем мой на границе света и тени стоит, надёжно скрытый от людских глаз. Время здесь по-другому течёт.
— Возвращайся к людям, Адриан. Не место человеку среди нежити. Да про меня никому не рассказывай. Есть на свете дела, в которые лучше не соваться непосвящённому.
— Почему ты помог мне? Что тебе с того? Добрым тебя назвать, хозяин здешний, язык не поворачивается, — прищурил синие озёра глаз Адриан.
— Считай, что со скуки решил развлечься, — улыбнулся хозяин леса.
От этой улыбки холодное, будто покрытое инеем, прекрасное лицо, преобразилось. Казалось, даже в тереме светлей стало. Будто из-за чёрных туч ясное солнышко проглянуло. Всё внутри Адриана перевернулось, и душа прямо навстречу ледяному красавцу потянулась.
— Ты чего замер? — приподнял брови хозяин леса. — Смотри, дитя, не влюбись. Беда будет.
— Вот ещё, срам-то какой! Чтобы я в нежить влюбился! Да ни в жизнь! — вспыхнул сухим хворостом Адриан.
— Вот и продолжай в это верить, — покивал хозяин леса. — А теперь поешь и отдыхай. Сил перед дорогой дальней набирайся. Завтра выведу я тебя к тропке хоженой. В деревню твою, сам понимаешь, я ни ногой. Моя вотчина — Чёрный лес. Его тайны я знаю и оберегаю.
— Не дурак. Понимаю, — твёрдо сказал Адриан. — Дальше я сам по себе.
Едва рассвело, после сытной еды от проворной кикиморы, велел хозяин леса отдать Адриану его одёжу, в которой тот к нему попал, и вместе они покинули терем. Вышел Адриан на улицу и диву дался.
— Зачем мне тёплый тулуп да валенки, когда лето на дворе?
— А ты не зевай, да вперёд ступай. Там и узнаешь, — загадочно протянул хозяин леса.
И точно. Не успел Адриан и десятка шагов со двора сделать да испариной покрыться, как оказался в холоде лютой зимы. Солнце глаза жахнуло и ослепило, аж слёзы из глаз брызнули. Малость попривык Адриан и огляделся. Кругом сплошной лес, сугробы непролазные да вольный ветер в кронах хвоек гудит. Выдохнул Адриан пар изо рта и хохотнул.
— Вышел в лето, а пришёл в зиму. Чудно тут у вас.
Махнул хозяин леса белой рученькой, и деревья со скрежетом расступились, явив перед ними тропку узкую.
— Пошли, гостенёк дорогой, провожу.
Обернулся вдруг хозяин леса огромным белым волком, что ростом с подросшее теля, и, оставляя в снегу следы глубокие, стал прокладывать путь Адриану.
— С тропы ни ногой. След в след ступай, — раздался в голове у Адриана знакомый голос.
У опешившего от такого преображения Адриана аж поджилки затряслись. Боязно ему было со зверем лютым один на один оставаться, но совладал он с собой, со своим сердцем робким заячьим. Стиснул зубы и твёрдо шагнул навстречу судьбе.
Так молча дошли до редколесья.
— Далее ты один пойдёшь, — зелёные глаза волка в упор посмотрели на него.
— Благодарствую за хлеб-соль, хозяин неведомый терема чудесного. Не забуду я доброту твоей милости. Как хоть величать моего спасителя?
— Надо же, как заговорил, — хмыкнул в голове Адриана всё тот же насмешливый голос. — Имя моё не тайна. Сильвен зовут меня.
— А знаешь, Сильвен, ты вовсе не злой. Ты другой. И красивый до жути.
— Ой, уморил, простодыра. Иди уж. Вот тебе последний наказ. Что бы ты сейчас ни услышал: мой ли голос или сестры родной — не оборачивайся. Обернёшься — навеки в моих владениях останешься. Не будет тебе больше хода к людям. До конца дней судьбой отмерянных лес пред тобой сомкнётся.
Слова хозяина леса повисли в воздухе, и будто сдавили грудь Адриана железным обручем. Кивнул он и двинулся вперёд. Сердце громыхало в груди громким молотом, голова огнём горела, а по спине гуляли мураши от прожигающего насквозь сурового волчьего взгляда. Всё быстрей и быстрей шёл Адриан, вязнув валенками в снегу, да про себя молился, невольно вслушиваясь в каждый шорох за спиной. У самой кромки леса, когда подумал он, что прошёл суровое испытание, позади Адриана зашелестел нежный девичий голос.
— Куда же ты, братец? А как же я? Холодно мне одной, ой, как холодно. Погляди на меня, не оставляй. Обернись, хоть на мгновение, — просил нежный да ласковый голос Полюшки.
«Вот оно, — подумал про себя Адриан, — Началось».
Ещё неистовей стал он молиться. Отче наш уж по седьмому кругу вычитывал. Да только не замолкал вкрадчивый голос. Ещё нежнее да жалостливей причитания сестры большей стали. Не каменное сердце было у Адриана. Вот-вот нежить своего добьётся и несчастный малец обернётся. Но, видно, пощадили небеса голову бедовую и сжалились. Послышался со стороны деревни колокольный звон от церкви, на миг лишив нежить голоса. Этого хватило, чтобы Адриан кубарем выкатился из леса и упал плашмя в рыхлый снег.
