Жена-заложница

Тронный зал Ото зиял в сердце скалы, словно вырванный кусок вечности. Потолок, непостижимо далёкий, исчезал в бездонной тьме, подавляя ощущением могилы над головой. Двадцать два силуэта, закутанных в тени, образовали зловещий полукруг. Маски скрывали лица, но глаза, хищные и немигающие, сверкали недобрым огнём, словно у пленённых зверей. Фиолетовые факелы источали ядовитый, потусторонний свет, окрашивая всё в оттенки гниения и безнадёжности. В центре, перед троном, выточенным из чёрного дерева и сросшихся костей, в пол было вмуровано кольцо. К нему крепилась цепь. И цепь держала Сакуру. Тончайшее, как паутина, кимоно едва скрывало её наготу. Под белой тканью проступали тёмно-розовые бутоны сосков. Распущенные волосы, влажные от ледяной воды, змеились по плечам. На шее, словно клеймо, застыл чёрный ошейник в три пальца шириной. Печать подавления чакры пульсировала на коже тусклым багровым светом. Цепь звенела от натяжения. Она стояла на коленях, вжавшись в шершавый камень, и колени её уже кровоточили. Двери в дальнем конце зала распахнулись бесшумно, словно сама тьма выпустила его. Он вошёл. Ткань кимоно Отокаге повторяла её, но теперь без пояса, распахнувшись на груди и обнажив резкие линии ключиц и старый, извилистый шрам от куная. Шаг… ещё один… Он остановился в двух метрах, словно очертив невидимую границу. Опустился на трон, дерзко расставив ноги. Левая рука небрежно легла на подлокотник, правая — властно потянула цепь. Один рывок, резкий и безжалостный. Сакура рухнула вперёд, ладони с глухим стуком врезались в камень. Цепь натянулась до предела, вонзаясь в плоть. Голос старейшины, сухой и скрипучий, как пергамент, нарушил тишину: — Кровь Учихи и плоть Листа сплетаются сегодня. Пусть союз будет скреплён плотью и болью. Пусть увидят все. Саске взметнул два пальца вверх. Тишина сгустилась настолько, что стало слышно, как редкие капли её крови падают на каменный пол. Он поднялся. Двигался медленно, словно хищник, приближающийся к своей жертве. Остановился прямо перед ней. Пальцы, без тени нежности, подцепили ворот кимоно. — Руки за спину. Она не шелохнулась. Он ждал ровно три секунды. Затем грубо сжал её волосы у затылка и резко откинул голову назад. Ткань взвыла, разрываясь. Белое кимоно соскользнуло с плеч, открывая её грудь взорам присутствующих. — Шрамы аккуратные. Кто-то хорошо учил. Пальцы равнодушно скользнули по старому, побледневшему следу от катаны на рёбрах. — Соски всё ещё розовые. Как будто ты всё ещё девочка. Ткань безвольно упала к ногам, погребая в себе надежду на спасение. Она осталась нагой, лишь ошейник и цепь напоминали о её заточении. Саске обошёл её кругом, медленно, оценивающе. Ладонь холодно коснулась позвоночника, провела вниз, до самого копчика, словно измеряя её предел. — Мышцы крепкие. Выдержит. Вернулся вперёд. Снова опустился на трон. Потянул цепь сильнее, вынуждая её подползти на коленях, пока её лицо не оказалось у его бёдер. — Подползи ближе. Она не двинулась. Тогда он активировал риннеган. Цепь дёрнулась так резко, что она едва удержалась от падения лицом в пол. Теперь её щека почти касалась его колена. Одним движением Саске расстегнул штаны. Член его был твёрд и немилосерден. — Рот открой. Или я сломаю тебе челюсть. Сакура подняла глаза, в которых не осталось ни страха, ни мольбы. Лишь бездонная пустота. Он ждал, наслаждаясь её беспомощностью. Она медленно, с отвращением, открыла рот. Он вошёл сразу, глубоко, до горла, не давая ей ни шанса на сопротивление. Держал её за волосы, сжимая хватку, не позволяя отстраниться. Двигался жёстко, без ритма, просто используя её, как бездушный предмет. Когда она начала задыхаться и попыталась оттолкнуться, вытащил и хлёстко ударил ладонью по щеке. Не сильно, но звонко, словно пощёчина всему её прошлому. — Глаза на меня. Я хочу видеть. Слёзы хлынули сами собой, обжигая кожу. Она не моргала, глядя на него сквозь пелену отчаяния. Через минуту он вытащил. Грубо схватил её за ошейник, поднял на ноги, развернул спиной к себе, лицом к старейшинам. Поставил на колени. Руки за спину, цепь натянута, словно струна, готовая оборваться. Одной рукой прижал её спину к своей груди, заставляя почувствовать каждый удар своего сердца. Второй рукой, не колеблясь, раздвинул бёдра. Вошёл одним движением. Без подготовки. Сухо. До упора. Крик, короткий, хриплый, сорвался с её губ. Затем она сжала зубы до боли, закусив губу до крови. Кровь текла по её ногам, горячая, густая, оскверняя чистоту камня. Саске наклонился к её уху, обжигая ледяным дыханием. Двигался медленно, глубоко, каждый толчок — как удар хлыста по её истерзанной душе. — Теперь ты — моя вещь. Запомни это. Он ускорялся, наращивая темп, словно стремясь сломать её окончательно. Рука сжимала ошейник, перекрывая доступ воздуха. Вторая рука скользнула вперёд, нащупала клитор — не для удовольствия, лишь для того, чтобы усилить унижение, довести её до грани безумия. Крутил грубо, яростно, пока её тело не начало дрожать против воли, выдавая её тайную слабость. Старейшины кивали в такт его движениям, оценивая её покорность. Один из них прошептал, словно благословение: — Сильная кровь Учихи. Сакура кусала губу всё сильнее, чувствуя, как солёная кровь капает на пол, оставляя кровавый след её унижения. Он перевернул её лицом к себе. Поднял, словно куклу, лёгкую и безвольную. Ноги её обхватили его талию, словно в последней отчаянной попытке удержаться. Вошёл снова, прижимая её спиной к холодному, бездушному подлокотнику трона. Теперь все видели. Её лицо. Её слёзы. Её кровь на его бёдрах. Он трахал её прямо на троне, попирая саму суть её существа. Жёстко. Глубоко. Без пауз, без милосердия. Когда она начинала задыхаться от боли и отчаяния, он ослаблял ошейник ровно настолько, чтобы она не потеряла сознание и продолжала чувствовать. Кончил внутри. Горячо. Много. До спазма, до судороги. Прижал её к себе так сильно, что она почувствовала, как его сердце бьётся ровно, спокойно, словно ничего не произошло. Прошептал прямо в губы, словно вынося приговор: — Ты теперь отмечена. Навсегда. Потом отпустил. Сакура сползла на колени, ноги её не держали. Кровь и сперма стекали по бёдрам на чёрный камень, смешиваясь в отвратительную лужу её сломленной гордости. Саске застегнулся. Бросил ей на спину её же белое кимоно, теперь всё в красных и белых пятнах, словно знамя падения. — Уведите. В мои покои. Цепь покороче. Две куноичи, бесстрастные и безмолвные, подняли её под руки. Она не шла. Её несли, как сломанную куклу, потерявшую свою волю. Последнее, что она увидела: Саске сидел обратно на троне и спокойно вытирал пальцы о подлокотник, словно закончил неприятную, но необходимой работу. Покои. Тёмные. Холодные. Кровать огромная, застеленная чёрным шёлком, словно приглашение в могилу. Цепь от ошейника теперь длиной в метр, прикована к ножке кровати, ограничивая её свободу. Её бросили на пол, словно ненужную вещь. Голую. В крови. Дрожащую. Дверь закрылась с тихим щелчком замка, отрезая её от мира. Сакура лежала на холодном камне, чувствуя, как жизнь покидает её тело. Глаза её были сухи, словно выжжены дотла. Губы разбиты, но не издали ни звука. Между ног жгло огнём, напоминая о пережитом унижении. Она прошептала в пустоту, едва слышно, но с кристальной ясностью: — Я запомню каждую секунду. И ты заплатишь за каждую. Клянусь. Тьма поглотила её слова, словно насмехаясь над её бессилием. Где-то далеко, в глубине подземелья, капала вода. Один раз. Два. Три. Как метроном будущей мести, отсчитывающий секунды до часа расплаты.