Жена-заложница

Ночь перед отъездом источала предгрозовой зной и терпкий запах крови. В коридорах Ото клубился удушливый аромат раскалённого металла, пота и горячего масла от факелов, словно сама тьма сконденсировалась в вязкий, осязаемый кошмар. Сакура стояла на коленях посреди комнаты, словно приговорённая к казни, когда дверь с грохотом ударилась о стену, взметнув в воздух облачко белой пыли, словно душа покинула тело. Он ворвался без света, словно воплощение ночного кошмара. Лишь бледный луч луны, пробивающийся сквозь узкую щель под потолком, вычерчивал его силуэт: длинный плащ, промокшие от пота волосы, липнущие к шее, и катана на поясе, тяжело бьющаяся о бедро, словно отсчитывающая секунды до неизбежного. Глаза горели холодным фиолетовым пламенем, два осколка льда, способные заморозить саму душу. Атмосфера вокруг него вибрировала от сдерживаемой ярости, словно плотина, готовая рухнуть под натиском бушующей стихии. Он не проронил ни слова. Лишь один стремительный шаг — и его ладонь, словно стальной капкан, легла ей на затылок, пальцы, как корни, впились в волосы у корней, рывком запрокинули голову назад, обнажив изгиб шеи, словно предлагая её для жертвоприношения. Другой рукой, словно хищник, распарывающий добычу, он сорвал плащ — ткань взвыла, разрываясь с влажным треском, обнажая её кожу, словно предлагая её на алтарь страсти. Прижал её спиной к ледяной стене, словно желая заморозить в ней саму жизнь. Тело к телу. Горячее к холодному. Огонь и лёд. Вошёл сразу, до упора, одним неистовым движением — грубо, жадно, словно стремясь оставить в ней неизгладимый след, отпечаток своей сущности, вечное напоминание о себе на все долгие две недели разлуки. Двигался быстро, глубоко, каждый толчок — как удар сердца, как конвульсия умирающей плоти. Зубы впились в ключицу — медленно, смакуя, словно вампир, пьющий нектар жизни, пока кровь не потекла тёплой, сладкой струйкой по её груди, орошая её, словно землю после долгой засухи. Кончил с коротким, хриплым рыком, словно зверь, терзающий свою добычу, придавив её горло так, что в глазах вспыхнули алые искры, а в ушах зашумело море, словно её поглотила пучина страсти. Отпустил. Она сползла по стене, словно сломанная кукла, колени подогнулись, ладони бессильно царапали камень, оставляя влажные следы былой страсти. Он застегнулся, словно запирая врата ада. Посмотрел сверху вниз — долго, жадно, словно стремясь запечатлеть в памяти каждую кривую её тела, каждый изгиб, каждую трещинку. Свет луны упал на его лицо, выявив резкость скул, влажные, чуть приоткрытые губы, выдающие всё ещё тяжёлое дыхание. Внутри у него бушевала буря: «Её запах въелся в кожу, пропитал каждую клетку. Её вкус — на языке, терпкий и пьянящий, как запретный плод. Две недели без этого тепла внутри неё — я уже сейчас задыхаюсь, словно рыба, выброшенная на берег». — Мятеж на северной границе. Уезжаю на две недели. Голос низкий, хриплый после рыка, словно сорванный с цепи зверь. — Карин будет следить. Не расслабляйся. Он вышел. Дверь закрыл почти нежно, словно боясь разбудить спящего зверя. Впервые за всё время — нежно, словно прикосновение к хрупкой, бесценной вещи.

***

Утром Ото проснулось в густом тумане, словно окутанное саваном тайны, который пах мокрым камнем и дымом костров, словно пеплом прошлого. Во дворе стояла сотня шиноби, словно стая хищных птиц, ощетинившихся оружием. Лязг доспехов, ржание коней, запах горячего железа и конского пота — всё смешалось в единую какофонию войны. Саске стоял на верхней ступени, словно царь на троне, в полном боевом облачении: чёрно-фиолетовый плащ Отокаге струился за спиной, как крылья ворона, предвещая беду, катана «Кусанаги» тяжело лежала на бедре, как символ власти, новая маска скрывала нижнюю половину лица, оставляя открытыми лишь глаза — один чёрный, другой фиолетовый, оба горели нечеловеческим огнём. Волосы собраны в низкий хвост, прядь упала на повязку, скрывающую левый глаз, словно тайна, спрятанная под покровом тьмы. От него пахло порохом, кровью и чем-то диким, звериным, словно он сам был воплощением войны. Сакуру вывели последней, словно пленницу, приговорённую к позорной казни. Карин дёргала цепь, как поводок злой собаки, словно наслаждаясь её унижением. Она шла босиком по мокрому от росы камню, словно ступая по осколкам разбитых надежд, тонкое белое кимоно прилипло к телу, обрисовывая каждый изгиб, словно насмехаясь над её уязвимостью, соски проступали тёмными точками сквозь ткань, как призыв к запретной страсти. Остановилась в трёх метрах от него, словно очертив невидимую границу между ними. Туман клубился вокруг её ног, как дым, словно скрывая её в пелене неведомости. Он спустился на одну ступень, словно приближаясь к падшему ангелу. Посмотрел. Долго. Взгляд, проникающий в самую душу, словно сканирующий её на предмет лжи. Пальцы правой руки на долю секунды коснулись её щеки — почти невесомо, как дуновение ветра, но кожа к коже вспыхнула огнём, словно от электрического разряда. Внутри у него бушевал ураган противоречий: «Она пахнет мной, словно я оставил на ней свою метку. И немного — собой, как напоминание о её собственной сущности. Я не хочу, чтобы этот запах выветрился, словно боюсь потерять связь с ней». Потом развернулся и ушёл, словно отдаляясь не только физически, но и духовно. Ворота Ото закрылись за ним с тяжёлым, окончательным лязгом, словно захлопнулась дверь в прошлое. Туман поглотил его фигуру, словно растворил его в небытии, но запах остался, словно призрак его присутствия. Карин рванула цепь так, что Сакура упала лицом в мокрую пыль, словно втоптанная в грязь. — Две недели без хозяина, розовенькая? — прошипела Карин, словно змея, готовящаяся к нападению — Посмотрим, как ты запоёшь, когда никто не будет тебя защищать. Первые три ночи были пыткой иного рода, словно её поместили в чистилище. Карин затянула ошейник на одну дырочку туже — металл впился в горло, словно удавка палача, каждый глоток воздуха был сладкой болью, словно наслаждение от последних мгновений жизни. Одеяла не давала, словно лишая её последней надежды на тепло. Еда — миска холодного риса раз в сутки, словно подачка нищей, вода мутная, с привкусом железа, словно символ её отравленной жизни. Сакура лежала на голом камне, словно приговорённая к вечным мукам, кожа к коже с холодом, и ждала, словно верный пёс, преданно ожидающий возвращения хозяина. Тело помнило расписание до секунды, словно оно было высечено на её коже: 2:17 — шаги, словно приближение рока. 2:19 — дверь, словно врата ада, готовые распахнуться. 2:20 — его руки, словно спасение и проклятие одновременно. 2:35 — он уходит, словно забирая с собой частицу её души. 2:36 — тишина, словно заполняющая всё её существование. Когда в 2:20 никто не приходил, паника накатывала горячей волной между ног, словно предчувствие неминуемой гибели. Она сворачивалась клубком, словно эмбрион, пытающийся спрятаться от жестокого мира, колени к груди, пальцы вцеплялись в ошейник, ногти оставляли красные полумесяцы, словно кровавые отметины на её теле. «Он придёт, словно он мой единственный шанс на спасение. Он должен прийти, словно от этого зависит само моё существование. Без его боли я не знаю, кто я, словно моя личность зависит от его страданий». На третью ночь она впервые завыла — тихо, без слёз, просто животный звук в пустоту, словно крик отчаяния, который эхом отдавался в костях, словно мольба о помощи, услышанная лишь тьмой. На четвёртую ночь она заснула, словно провалившись в бездну забытья. И проснулась от тишины, словно от внезапного пробуждения после долгого кошмара. Вдохнула полной грудью — впервые за три месяца, словно вкушая запретный плод свободы. Воздух был холодный, словно ледяной поцелуй смерти, пах пылью, старым камнем и… свободой, словно надежда забрезжила на горизонте. Она закрыла глаза и почувствовала, как по щекам текут слёзы — не от боли, словно её тело всё ещё способно чувствовать. От того, что она всё ещё может чувствовать, словно её душа ещё жива. На пятый день начала отжиматься, словно возрождая себя из пепла. Сначала пять — руки дрожали, мышцы забыли, как это, словно тело предает её. Потом сто — до крови на ладонях, до сладкой боли в плечах, словно расплата за слабость. Чакра текла медленно, вязко, но текла — как тёплое масло по венам, словно возвращая её к жизни. На седьмой день впервые за три месяца помылась сама, словно совершая ритуал очищения. Кувшин горячей воды, словно дар богов. Она стояла под струёй, вода стекала по шее, по груди, между ног, смывая его запах, его сперму, его кровь, словно изгоняя демонов прошлого. Шрамы горели под горячей водой, словно напоминая о пережитой боли. Она провела пальцами по самому глубокому — на внутренней стороне бедра, его имя вырезано кунаем в первый месяц, словно клеймо раба. И впервые не почувствовала ненависти, словно её сердце стало неуязвимым. Только горячее, почти эротичное любопытство, словно она смотрит на себя со стороны. «Это тоже моё тело, словно признание своей целостности. Я ещё жива, словно утверждение своей силы. Я ещё хочу, словно пламя страсти всё ещё горит в ней». На восьмой день притащили Суйгецу, словно трофей войны. Его внесли четверо здоровенных шиноби, словно несли гроб. Носилки скрипели, словно оплакивая его участь. Он был мокрый — вода текла с него, смешиваясь с кровью, оставляя розовые разводы на полу, словно кровавые цветы, распустившиеся на смертном одре. Кожа синевато-зелёная, словно труп, вены чёрные под кожей, как корни, словно деревья смерти. Яд мятежников — редкий, из северных болот, пахнущий гнилью и сладкой смертью, словно предвкушение разложения. Глаза закатились, только белки, словно взор, обращённый в вечность. Дыхание — влажный, булькающий хрип, словно предсмертный стон. Карин металась, словно загнанный зверь, волосы растрёпаны, глаза дикие, словно одержимые кошмаром: — Отокаге-сама убьёт меня! Убьёт! — вопила она, словно предчувствуя свой конец. Она посмотрела на Сакуру безумным взглядом, словно прося о спасении. — Ты. Лазарет. Сейчас же, словно приказывая ей совершить чудо. Ошейник сняли, словно освобождая птицу из клетки. Щёлк. Тяжёлая сталь упала на пол с глухим звоном, словно колокол, возвестивший о её свободе, который отозвался в её костях сладкой дрожью, словно предвкушение новой жизни. Сакура подняла руку к горлу — кожа горела, словно место клейма, но воздух хлынул в лёгкие, как первый оргазм за три месяца, словно возвращая её к жизни. Она пошла сама, словно идущая на свет. Босиком, словно касаясь земли после долгого заточения. По коридорам, где все оборачивались и смотрели на её шею — свободную, с красной полосой от ошейника, словно на символ её освобождения. Лазарет был огромный, холодный, словно склеп, пах йодом, кровью и чем-то сладко-гниющим, словно запах смерти витал в воздухе. Сакура работала шесть часов без перерыва, словно одержимая спасением. Сначала разрезала одежду — ткань прилипла к ранам, отдиралась с мясом, словно сдирая с него кожу. Потом вырезала отравленные ткани — чёрные, гниющие, пахнущие смертью, словно изгоняя тьму из его тела. Переливала свою кровь — у них одна группа, редкая, вторая положительная, словно жертвуя собой ради его спасения. Тёплая кровь текла по трубке, её кровь в его вены, словно переливая в него свою жизненную силу. Детоксикация чакрой вручную — ладони светились зелёным так ярко, что тени бежали по стенам, как живые, словно она сама была воплощением жизни. Суйгецу горел — 41,2, словно он был на пороге смерти. В бреду он звал Саске, словно взывая к последней надежде. — Саске… не надо… я не хочу умирать… прости… Сакура замерла с ножом в руке, словно поражённая его словами. Он схватил её запястье — мокрое, холодное, но цепкое, как водоросли, словно он тонул и пытался ухватиться за соломинку. Глаза мутные, но смотрели прямо в неё, словно видя её душу. — Ты… в детстве… всё время рисовал домик… с садом… яблони… говорил, будет жена… дети… мы смеялись над тобой… ты краснел… так красиво… Сакура не дышала, словно боясь спугнуть видение. — Ты ненавидишь себя сильнее… чем её… потому что она — это… зеркало… то, что ты сам себе сделал… Голос прерывался, булькал кровью, словно его слова были предсмертным хрипом. — Ты боишься…