Жена-заложница

Утро прокралось серым туманом, солнце дремало за пеленой облаков, но воздух был плотным, осязаемым от сырости мокрого камня и горечи дымящихся факелов, чадящих в коридоре. Сакура сжалась на ледяном полу, спиной прильнув к ножке кровати, когда дверь с глухим скрипом распахнулась без предупреждения. Он явился сам. Не Карин. Не безликая служанка. Саске. В руках его — деревянный поднос, темный от прожитых лет и пропитанный запахом старого масла. На подносе — чаша с белоснежным рисом-жемчугом, вздымающим облачко пара, янтарные ломтики копчёной рыбы, поблескивающие от лоснящегося соуса терияки, миниатюрный чайник из чёрной, как ночь, глины и две чашки без единой ручки. Аромат ударил в нос с такой силой, что в животе скрутило тугим узлом, и слюна наполнила рот. Он поставил поднос на приземистый столик, опустился на корточки напротив, так, что колени почти осязали ее обнаженные бедра. Распахнутый плащ обнажал черную рубашку, влажную от утренней испарины и плотно облегающую тело. Волосы, сырые от воды, источали запах холода и металла. На шее алели свежие, еще пылающие раны — ее ночная работа, кожа вокруг них пульсировала багровым румянцем. Он налил чай. Парок взметнулся ввысь душистой дымкой: горький зеленый чай, приправленный едва уловимой ноткой жасмина. Плавно подвинул чашку к ней. Горячий фарфор коснулся кончиков её пальцев, обжигая почти до боли. Она не приняла её. Он встретил её взгляд. Его голос был низким, с хрипотцой, оставшейся от ночного безмолвия: — Ты читала свитки Учиха. Не вопрос — констатация факта. Она хранила молчание. Он выжидал. Тишина звенела напряжением. — Что ты искала? Она осмелилась поднять глаза. Впервые за долгое время — без страха. Её губы дрогнули в нерешительности. — Тебя. Всего одно слово — как удар кнута, рассекающий воздух. Пространство между ними завибрировало. Он не дрогнул, но зрачок правого глаза сузился до невидимой щели. Он резко поднялся. И ушёл. Но в дверях задержался на долю секунды дольше, чем обычно — будто хотел вдохнуть её запах напоследок. Дверь осталась приоткрытой на ширину пальца. Внутри у него уже бушевал огонь. Ночь обрушилась внезапно, подобно грому, расколовшему тишину за стенами. Он ворвался после полуночи — дверь с грохотом ударилась о стену, осыпав комнату облаком белой пыли. Лицо его скрывалось в тени, лишь глаза пылали неистовым огнём: правый — чернее самой бездны, левый, скрытый под повязкой, пульсировал от нестерпимой боли. Повязка пропиталась кровью — тренировка вышла из-под контроля. Риннеган не повиновался. Им владела слепая ярость. Запах выдавал его состояние — смесь пота, крови и озона от чакры, которую он выжигал часами напролёт. Не проронив ни звука, он стиснул её волосы у самых корней — острая боль пронзила кожу головы, сладкая и привычная. Рывком поднял с пола. И швырнул на кровать животом вниз. Кимоно сорвал одним отточенным движением — шёлк разорвался с влажным треском, и холодный воздух коснулся обнажённой спины. Вошёл без малейшего предупреждения, до самого предела — обжигающая боль огненным клинком пронзила низ живота. Он двигался грубо, стремительно, каждый толчок — как удар молота. Его зубы впились в её плечо — медленно, словно смакуя, пока кожа не лопнула, и теплая струйка крови не потекла по лопатке. Рука сдавила горло — пальцы железной хваткой впились в ямку под кадыком, перекрывая дыхание ровно настолько, чтобы она задыхалась в хрипах. Но сегодня она не просто принимала. Она ждала этого момента. На очередном яростном толчке она выгнулась всем телом назад — резко, подобно дикой кошке. Ее ладони легли ему на спину. Ногти — длинные, острые, отросшие за недели пленения — вонзились в кожу между лопаток. Десять багровых борозд. Кожа разорвалась с приглушенным звуком. Кровь брызнула мгновенно — горячая, липкая, устремилась по его бокам, орошая её поясницу. Саске замер. Мир его сузился до одной крохотной точки — её ногтей, утопающих в его плоти. Запах крови ударил в нос железом и чем-то дико притягательным. Она повернула голову. Глаза встретились. Голос сорвался хриплым, низким рыком, пропитанным кровью и яростью: — Если я твоя шлюха… Она вонзила ногти еще глубже, до самой кости. — …то ты мой такой же. Запомни это, Саске. И вонзила зубы в его шею — точно в сонную артерию, до мяса, до хруста хрящей. Кровь хлынула ей в рот — солёная, горячая, густая. Она проглотила её. Её язык слизнул алую каплю с губ. Вместо ярости его захлестнула волна. Не в разуме. Внизу живота. Возбуждение вспыхнуло с такой силой, что он едва не изверг семя прямо в этот миг. Член внутри неё напрягся до предела, стал твёрже стали, налился силой. Он издал утробный рык — звук, вырвавшийся из самой его груди, низкий и животный. Резким движением он перевернул её лицом к себе. Глаза в глаза. Алая кровь струилась по его шее, капала ей на грудь, орошая соски. Она одарила его волчьей, пугающей улыбкой, раскрашенной его же кровью. И тут началась драка. Он придавил её запястья к матрасу над головой — но она вырвалась, вонзила ногти в его грудь, оставив четыре алые полосы через соски, кровь запульсировала мелкими каплями. Он впился зубами в её левый сосок — до крови, до крика, до сладострастной боли, пронзившей её самое нутро. Она вцепилась зубами в его правое плечо с ожесточением, оставив на нём четкий отпечаток челюсти, кожа лопнула, и алая струя потекла по его руке. Он вошёл ещё глубже, с бо́льшим остервенением, с удвоенной скоростью — каждый толчок отдавался ударом. Она отвечала на каждый выпад, впиваясь ногтями в его бедра, притягивая его к себе до синяков. Кровь заливала простыни, их тела, смешиваясь с потом и её влагой. В воздухе витал густой запах — железа, секса, ярости и мускуса. Она вцепилась в его волосы, рванув его голову назад, и впилась губами в его рот — это был не поцелуй, а самый настоящий укус. Зубы столкнулись, кровь смешалась на языках, став их общей. Он ответил тем же — язык в её рот, вкус крови, вкус друг друга. Они дрались и предавались любви одновременно. Кровь на зубах. Кровь на губах. Кровь между ног. В какой-то момент она оказалась сверху. Как это произошло, она не осознала. Просто вцепилась пальцами в его горло, оседлала его и начала двигаться сама — жёстко, глубоко, не отрывая взгляда от его глаз. Бёдра беспощадно хлестали по бёдрам. Кожа к коже. Пот лился ручьями. Он не пытался остановить её. Лишь рычал, впиваясь пальцами в её ягодицы так, что на них надолго останутся синяки от его рук. Они достигли пика одновременно. Громко. Яростно. Едва не выкрикивая в лицо друг другу. Она — его имя, как проклятие. Он — её имя, словно молитву. Судороги были настолько сильны, что она рухнула ему на грудь, дрожа всем телом. Он обхватил её руками — впервые не для того, чтобы причинить боль. Просто, чтобы она не упала. Они лежали, усыпанные кровью и потом. Кровь была повсюду. На простынях расплылись тёмные пятна. По коже струились липкие дорожки. В волосах — засохшие комья. Дышали тяжело, синхронно. Грудь к груди. Сердце к сердцу — их биение слилось в едином ритме. Он повернул голову. Впервые не отвернулся. Провел большим пальцем по её разбитой губе — осторожно, собирая кровь. И размазал её по её нижней губе, словно помаду. Она приоткрыла рот и лизнула его палец — ощутив вкус своей и его крови. Она повторила его жест. Палец, выпачканный в его крови. Провела им по его нижней губе. Оставив алый мазок, словно росчерк судьбы. Он поймал её палец зубами, слегка прикусив — не укус, а скорее сдерживающий жест. Глаза встретились. Не было сказано ни слова. Лишь дыхание. Тяжелое. Живое. Обжигающее. Он поднялся на рассвете. Кровь на спине запеклась тёмной коркой, каждый шаг отдавался болью, острой и одновременно сладостной. Оделся в полном молчании. В дверях он остановился. И бросил взгляд на неё — она лежала на животе, прижавшись щекой к подушке, глаза её были открыты, и она смотрела на него. Кровь алела на её губах. Кровь запеклась на шее. Кровь запеклась между ног. Он не закрыл дверь. Оставил её приоткрытой. На ширину ладони. Полоса света из коридора легла на пол. Словно обещание. И он ушёл. Но запах крови, сладость плоти и их общее безумие остались в комнате. И в нём. И в ней. Навсегда.