Жена-заложница

Утро сочилось запахом крови, мяты, их вчерашней спермы и чего-то доселе неизведанного, не имеющего имени. Этот запах въелся во всё: в стены, в ворс ковра, в шёлк простыней, в её волосы цвета воронова крыла, в каждый его пропитанный потом и сталью пор кожи. Тяжёлый, животный, сладко-горький дурман. Сакура пробудилась от стука в дверь, грубого и настойчивого, словно кто-то яростно колотил кулаком в ствол векового дерева. Она лежала ничком, щекой прильнув к смятой подушке. Всё её существо пульсировало глубокой, изматывающей негой: каждый мускул, каждая косточка, каждый миллиметр кожи хранил память о его руках, зубах, о жгучем прикосновении его плоти, о давящем весе его тела, извергающем пламя страсти. Глаза ещё сомкнуты, но нутро уже трепетало, безошибочно угадывая его близость. Всегда. Карин, словно тень, втиснула ей в руки крошечную фарфоровую баночку и, не дожидаясь даже слабого проблеска реакции, бесследно растворилась в полумраке коридора. Дверь захлопнулась с такой силой, что облачко пыли взметнулось в воздух и осело невесомой вуалью на её обнажённых плечах, чуть порозовевших сосках, на изнеженной коже спины. Сакура медленно села, чувствуя, как напряжённые мышцы протестуют тихой болью. Открыла крышечку. Удар аромата обрушился на неё, словно оплеуха, ледяная и отрезвляющая: ядрёная мята, обжигающая камфора, терпкая горечь полыни, смолистый ладан, густой аромат кедровой смолы и что-то дикое, первобытное, источающее запах дремучего леса, от чего мгновенно защипало в носу, глаза наполнились слезами, а внизу живота вспыхнул предательский жар. Мазь оказалась жирной, почти тающей, мерцающей перламутровым блеском под лучами восходящего солнца. Она скользила по пальцам, словно шелковистое масло. Провела по ладони, оставив едва заметный тёплый, маслянистый след, который мгновенно впитался в кожу, даря ощущение лёгкого, приятного жжения. Для его израненной спины… Он прислал её сам. Безмолвное признание, запоздалое покаяние. Она поднялась на дрожащие ноги. Тело, измученное вчерашней бурей, ещё не пришло в себя, колени предательски подгибались, но она, презрев усталость, двинулась босиком по холодному каменному полу. Под ступнями ледяная твердь, а внутри всё пылало, словно в её венах струилась расплавленная медь. Коридоры казались вымершими, стража исчезла, словно растворилась в утреннем тумане. Все в замке знали, что после ночи, подобной вчерашней, лучше не попадаться на глаза разгневанному Отокаге. Дверь в его покои приоткрыта на ширину ладони, тёмная, манящая щель, исторгающая тепло, приглушённый запах крови, его неповторимый аромат и что-то ещё, смутное, почти нежное, отчего-то болезненно уязвимое. Она толкнула дверь ногой, не в силах сдержать нетерпеливое желание. Дерево скрипнуло, словно старый, прогнивший половиц, разбудив тишину. Он стоял у огромного окна, спиной к ней, обнажённый до пояса. Мягкий свет утреннего тумана ласкал его кожу, делая её почти призрачной. Спина представляла собой сплошное переплетение багровых борозд, кровавый холст её ярости. Кровь, запекшаяся тёмными причудливыми узорами, некоторые раны ещё сочились сукровицей, влажно поблескивая в призрачном свете. Могучие мышцы перекатывались под кожей при каждом вздохе, словно живые, дышащие силой и мощью. От него исходил терпкий запах горячей крови, солёного пота, озона, рождённого его бурлящей чакрой, и что-то звериное, первобытное, что всегда просыпалось в нём после сражения, после ночи безудержной страсти. Он не обернулся, но почувствовал её приближение. Воздух в комнате будто задрожал от нарастающего напряжения. Сакура подошла вплотную, не скрывая ни единого движения. Набрала мазь на кончики трёх пальцев — холодная, шелковистая, благоухающая лесом после дождя и пронзительной горечью трав. Первый штрих — по самой глубокой и длинной царапине, тянущейся от левой лопатки до самой поясницы. Он вздрогнул всем телом, от неожиданного прикосновения или от вспыхнувшей в памяти картины их вчерашней битвы — словно её прикоснулся раскалённый добела прут. Кожа под её ладонью горела, обжигая огнём страсти и боли. Она провела второй раз — медленно, втирая мазь круговыми движениями, чувствуя, как кожа под пальцами вздрагивает, как кровь, потревоженная её прикосновением, вновь проступает мелкими капельками. Второй штрих — ниже, по пояснице, туда, где кончаются рёбра и начинается таинство женственных изгибов. Третий — почти до ягодиц, её ладонь коснулась упругой плоти, заставляя его вздрогнуть ещё раз. Он дышал тяжело, прерывисто, грудь поднималась и опускалась в рваном ритме, но не шевелился, словно опасаясь спугнуть наваждение. Только дрожь била его, мелкая, едва заметная, но она ощущала её кончиками пальцев, словно ток бежал под кожей. Она добралась до последней раны, провела по ней большим пальцем, словно запечатлевая в памяти каждую её неровность, потом просто положила ладони ему на спину полностью — тёплыми, успокаивающими, неподвижными. Тишина в комнате сгустилась до предела, стала почти осязаемой, и в этой звенящей пустоте явственно слышалось, как капля крови медленно стекает по его боку и с глухим звуком падает на каменный пол. Кап… Кап… Кап… — Ты больше не боишься меня, — произнёс он тихо, почти неслышно, словно боялся нарушить хрупкое равновесие момента. Голос хриплый, с надломленной хрипотцой, будто горло пересохло от сдерживаемого крика. Она прижалась грудью к его спине — кожа к коже, соски мгновенно затвердели от холода и от близости его тела. Губы коснулись его уха, обдавая горячим, влажным дыханием. — Я никогда не боялась. Я просто ждала, когда ты перестанешь притворяться, что тебе это не нужно. Он резко развернулся, не в силах больше выносить игру полунамёков. Встретились взглядом — чёрный омут его глаз против фиолетового пламени её, оба горели неистовым огнём, словно угли, раскалившиеся в пепле страстей. Воздух между ними задрожал, словно струна, натянутая до предела, в комнате стало тесно от их сбивчивого дыхания. Инстинктивно он захотел схватить её, прижать к себе, утопить в пучине безумия — она отступила на шаг, словно читая его мысли. Улыбнулась — медленно, хищно, как дикая кошка, предвкушающая долгожданную добычу. И ушла, оставив его в смятении. Дверь осталась распахнутой настежь, словно насмешливое приглашение к продолжению игры. Совет начался в строго назначенное время. Тронный зал, как всегда, источал запах воска, пропитанного временем старого дерева, приглушённого страха и терпкого мужского пота. Факелы, горящие неестественным фиолетовым пламенем, коварно плясали, отбрасывая причудливые тени на каменные стены. Сакура стояла на коленях у подножия трона — её чёрный бархатный плащ был расстёгнут спереди до самого низа, выставляя напоказ грудь, живот, бёдра, не защищённые от пронизывающего холода. Соски мгновенно затвердели, кожа мгновенно покрылась предательскими мурашками. Тяжёлая цепь, пристёгнутая к полу, зловеще звенела при каждом её вздохе, каждое движение отзывалось болезненным эхом. Но сегодня она сидела неестественно прямо, с гордо поднятой головой. Подбородок вызывающе вздернут. Глаза — устремлены не в пол, как подобает пленнице, а прямо перед собой, оценивая окружающих. Саске вошёл последним, одним своим появлением заставив замолчать все голоса. Его плащ, развеваясь за спиной, напоминал зловещие крылья ворона, предвещающего беду. Спина под строгой рубашкой всё ещё горела от целительной мази и воспоминаний о её прикосновениях — каждый шаг отдавался терпкой, сладостной болью между лопатками. Он молча занял своё место на троне. Совет начался. Голоса звучали приглушённо, сдавленно, словно опасаясь потревожить дремлющего зверя. На середине доклада о поставках вооружения Сакура медленно поднялась с колен, нарушив заведённый порядок. Цепь натянулась до предела — звяк! — и с треском оборвалась, не в силах сдержать её порыв. Она вырвала кольцо из каменного пола одним точным, отточенным движением, словно делала это уже не раз. Звон металла эхом разнёсся по залу, заставив сердца присутствующих замереть в тревожном ожидании. Двадцать семь пар глаз были обращены на неё, пытаясь разгадать её намерения. Она направилась к нему, не обращая внимания на изумлённые взгляды. Медленно, уверенно, словно хищница, идущая к своей жертве. Каждый шаг отдавался эхом в звенящей тишине зала. Камень обжигал холодом её босые ступни, но она не обращала на это внимания. Пальцы коснулись пояса его кимоно, нежно, почти ласково. Расстегнула узел одним отточенным движением, словно это было самым естественным жестом в мире. Шёлк соскользнул с его плеч, как вода, бесшумно упал к ногам с мягким шорохом, обнажая его торс. Идеальные мышцы напряглись в предчувствии чего-то неминуемого. Голая. Синяки в форме его пальцев, словно клеймо, застыли на бёдрах, укусы алели на шее, груди, животе — красные, воспалённые, местами ещё кровоточащие свидетельства их бурной ночи. Кровь под её ногтями — его кровь, засохшая тёмными полумесяцами, напоминающими о кровавой цене их безумства. Между ног — влажная, блестящая от возбуждения, томящаяся от желания, готовая принять его. Она подошла вплотную, не оставив между ними ни единого просвета. Села к нему на колени — лицом к залу, дерзко и вызывающе. Кожа к ткани его брюк — горячая, влажная, обжигающая. Ноги раздвинуты, она плотно обвила его бёдра своими, чувствуя назревающий шторм. Тёплая влажность между её ног коснулась его сквозь плотную ткань, заставив его вздрогнуть всем телом от нахлынувшей волны возбуждения. Руки легли ему на плечи, нежно скользнули за шею, пальцы хищно впились в волосы у затылка, удерживая его в своей власти. Грудь к груди — её соски, налитые кровью, твёрдые, словно бутоны роз, трутся о его рубашку, оставляя предательские влажные следы. Глаза — прямо в зал, не отрываясь ни на секунду, оценивая реакцию собравшихся. Улыбка — хищная, пропитанная его кровью, вызов, брошенный обществу. Саске на долю секунды потерял дыхание, сражённый наповал её дерзостью. Сердце бешено заколотилось в груди, отбивая безумный ритм, он явственно почувствовал солоноватый привкус собственной крови во рту. Шок — острый, как лезвие катаны, располосовал его сознание. Возбуждение — мгновенное, болезненное, нестерпимое, член мгновенно отреагировал на её близость, доводя до мучительной боли сквозь плотную ткань штанов. Гордость — горячая, обжигающая, как раскалённый металл, хлынула по венам, заполняя каждую клетку его тела. Он не ожидал такого поворота событий. Он мечтал об этом всю свою жизнь, втайне надеясь и боясь одновременно. Его рука легла ей на талию, крепко сжимая её в объятиях, пальцы впились в нежную кожу до белых следов, словно пытаясь удержать от безумного поступка. Вторая рука зарылась в её волосы, резко рванула голову назад, обнажая изящную линию горла, хрупкие ключицы, вздымающуюся грудь. Не для боли или насилия. Чтобы все видели, чтобы все знали: она сама пришла к нему. Она сама взяла то, что хотела. Совет продолжался, несмотря ни на что. Голоса дрожали, срывались, теряя уверенный тон. Кто-то из старейшин, презрев опасность, открыл рот, протестуя против вопиющего нарушения приличий. — Это неприлично… Это возмутительно… Саске не отпустил её волос, лишь сильнее сжал её в своих объятиях. В его голосе сквозил ледяной холод, но внутри бушевал неукротимый пожар. — Говорите по делу. Или умрите. Больше никто не осмелился нарушить молчание. В зале повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием воска от горящих свечей и тяжёлым, сбивчивым дыханием присутствующих. После окончания совета он поднялся с трона, не проронив ни слова. Подхватил её на руки — голую, горячую, благоухающую сексом, кровью и вызовом. Понёс её через длинные коридоры, не обращая внимания на шепот и удивлённые взгляды. Стража, застывшая в почтительном поклоне, старалась отводить глаза, но он чувствовал их взгляды, прожигающие её спину, её бёдра, её мокрую от возбуждения промежность. Вошёл в свои покои, не обращая внимания на приличия. Пнул дверь ногой — дерево жалобно треснуло, не выдержав его ярости. Бросил её на толстый медвежий ковёр у камина, не дав ей коснуться земли. Огонь яростно плясал в камине, трещал, разбрасывая вокруг золотые блики, отражаясь на её разгорячённой коже, на капельках пота, блестевших между её грудей. Она оказалась сверху. Сама. Без его помощи. Села на него верхом, раздвинула ноги ещё шире — мокрая, податливая, горячая от желания, готовая принять его. Член, истосковавшийся по её ласкам, вырвался из плена брюк — твёрдый, пульсирующий, мокрый от предвкушения. Она опустилась на него полностью — до упора, до сладкой, изматывающей боли, чувствуя, как их тела сливаются в единое целое. Руки нежно легли ему на горло — не сжимали, не душили, просто держали, контролируя каждое его движение. Чакра потекла по её венам с невероятной скоростью — зелёная, тонкая, как паутина, она обвила его горло, сдавила, перекрывая доступ кислорода, но не до потери сознания. Лишь для того, чтобы он почувствовал вкус воздуха на грани, осознал всю полноту её власти. Он задохнулся от захлестнувшей его страсти — и кончил в тот же миг, извергая горячие толчки в её податливое лоно. Она начала двигаться. Медленно, чувственно, дразняще. Глубоко, не оставляя ему шанса на спасение. Бёдра с влажным шлепком ударялись о его бёдра, создавая оглушительный звук в звенящей тишине комнаты. Кожа к коже — пот, кровь, жар, сплетённые в единый клубок безумия. Огонь в камине зловеще отражался в её глазах — зелёных, безумных, полных первобытной страсти. Она душила его чакрой — сильнее, слабее, играя с его сознанием, доводя до грани. Он рычал от нетерпения, впиваясь пальцами в её упругие ягодицы, оставляя свежие багровые следы. Она наклонилась и впилась зубами в его нижнюю губу — до первой капли крови, до хруста лопнувших сосудов, оставляя ему шрам на память об их безумной ночи. Он ответил ей тем же — язык проник в её рот, сплетаясь с её языком в диком танце, смешивая вкус крови, вкус друг друга, вкус их общего, ничем не прикрытого безумия. Он кончал снова — не выходя из неё, извергая горячие толчки в самый эпицентр её наслаждения. Она — следом, вцепившись ногтями в его грудь, оставляя свежие борозды, крича ему в рот от захлестнувшего её экстаза. Спазмы были такими сильными, что она рухнула ему на грудь, дрожа всем телом, влагалище сжималось вокруг него в ритме её бешено колотящегося сердца. Первый раз, когда она была сверху до самого конца, не уступая ему инициативу. Первый раз, когда он позволил ей вести, отдавшись во власть её желаний. И не остановил, покорившись её напору. Ночь. Камин давно прогорел, только угли тихо тлели красным светом, отбрасывая тёплые блики на их измученные тела. Они лежали на ковре, переплетённые конечностями — оба в крови, в синяках, в следах зубов и ногтей, свидетельствах их страсти и безудержной ярости. Кожа к коже. Пот остыл, создавая противный липкий слой. Запах — секс, кровь, дым, их общий аромат, пьянящий и притягательный. Она положила голову ему на грудь, прислушиваясь к ритму его сердца. Услышала, как бьётся его сердце — быстро, сильно, живо, выбивая из груди безумный барабанный ритм. Тёплое, живое, настоящее. Он обнял её в ответ — крепко, до хруста рёбер, словно боялся потерять её, словно она была единственным сокровищем в его жизни. Пальцы спутались в её влажных волосах, нежно перебирая непослушные пряди. Тишина. Только тихое потрескивание углей и их сбивчивое дыхание нарушали сокровенность момента. Он шепнул в темноту, голос хриплый, почти сорванный, выдавая его смятение. — Ты всё ещё хочешь меня убить? Она не открыла глаз, боясь разрушить хрупкую связь, возникшую между ними. Губы едва коснулись его кожи, обдавая горячим, влажным дыханием. — Каждую секунду. Пауза. Он выдохнул с облегчением — почти смех, почти стон, выдающий его невероятное облегчение. — Хорошо. Она улыбнулась в его грудь — медленно, тепло, почти нежно, как никогда раньше. Он наклонился и поцеловал её волосы — медленно, бесконечно бережно, без крови и боли. Впервые — без крови. Только вкус её кожи, её пота, её запаха, пьянящего и сводящего с ума. Только тепло, разливающееся по телу приятной истомой. За окном медленно занимался рассвет, окрашивая небо в нежные пастельные тона. А они всё ещё лежали вместе, не в силах разомкнуть объятия. И впервые за всё время никто из них не знал наверняка, где заканчивается слепая ненависть и начинается всё остальное, неподвластное разуму. Только знали одно: обратно пути нет. И оба этого хотели. Больше жизни.