Жена-заложница

Два месяца пронеслись призрачной дымкой, единым долгим вздохом. Ото преобразилась до неузнаваемости. Город, что когда-то ютился в серости, стылый и пронизанный тенями, ныне дышал полной грудью. Улицы засверкали чистотой — слуги, ведомые недремлющим оком госпожи, трудились с утроенным рвением. Стены вознеслись ввысь, ощетинившись свежими печатями, что Сакура лично инспектировала с неустанным вниманием. На тренировочных полигонах звенел детский смех — громкий, без примеси страха. Белые халаты медиков, отмеченные розовыми лепестками на рукавах, мелькали меж бараками, врачуя раны, обучая умы, готовясь к грядущим испытаниям. Сакура и Саске правили городом в унисон — не как деспот и покорная пленница, не как триумфатор и поверженный, но как два клинка, слитых в одних ножнах, острых и неразделимых. Каждое утро становилось ареной их яростных тренировок, проходивших на главной площади дворца. Саске, вооруженный катаной и призвав исполинское Сусаноо, являл собой зловещую тень, сотканную из фиолетового света, в то время как Аматерасу, подобно черному пламени, испепелял мишени с беспощадной точностью. Сакура же, высвобождая свою мощь через кулаки и концентрированную чакру, взрывалась фонтанами изумрудного света, превращая каждый удар в сокрушительный вихрь. Их поединки, до крови, до синяков, до хриплых криков, завершались на выжженной земле, скрепленные поцелуем — дерзким вызовом страже, которая давно разучилась смотреть и притворилась слепой. Пот, струящийся по спинам, прерывистое дыхание, сплетенные тела — в эти мгновения они были как никогда равны. Дни Сакуры были посвящены командованию армией медиков — ее войску, состоящему из юных шиноби, чей рост и прогресс отмечался с каждой новой зарей. Она учила их не только исцелять раны, но и наносить их, используя яды, растворяющиеся в тени, не оставляя следов. Саске доверял ей безоговорочно, позволяя ей контролировать запасы, разрабатывать новые техники, готовиться к неминуемой войне. Она же, в свою очередь, делилась с ним разведданными, собранными ее шпионской сетью, чьи нити проникали в каждый уголок, даже в спальни старейшин. Вечерами они уединялись в кабинете Саске: она, сидя у него на коленях, спиной к его груди, он, обвив ее талию рукой, в то время как вторая перелистывала свитки. Они вместе анализировали отчеты, планировали, высмеивали некомпетентность врагов и наивность старейшин, все еще верящих, что могут плести свои интриги за их спинами. Иногда, безо всякой причины, он целовал ее в шею, отчего она замирала, ощущая жар его дыхания на своей коже. Ночи принадлежали страсти и нежности, переплетенным в единый танец. Иногда это была ярость, выплеснутая до крови, до криков, до следов зубов, оставленных на плечах. Иногда — медленная истома, до слез, до дрожи, когда он входил в нее с трепетом, словно боясь сломать, и шептал ее имя как молитву. Он осыпал поцелуями ее шрамы — каждый, медленно, губами, языком, одновременно извиняясь и благодаря. Она же, в свою очередь, ласкала его старые шрамы, оставленные миссиями, Итачи, призраками прошлого. Они стали единым целым — в постели, в зале, в жизни. Но слухи ползли, подобно ядовитым змеям. Сначала — шепот слуг, затем — тревожные донесения разведчиков. Обрывки информации складывались в зловещую картину: остатки Акацуки или новая группировка, именующая себя «Кириноки», Дети Грома. Черные плащи, украшенные вышитой белой молнией на спине. Нападения на караваны у северных границ. Убитые патрули, чьи тела были обуглены и источали запах озона. Саске отмахивался от предостережений, сидя в своем кабинете, с ней на коленях, говоря холодно, но с нотками уверенности в голосе: — Пусть приходят. Мы готовы. Она смотрела на него и хранила молчание. Знала, что он прав. И одновременно ошибался. Ибо ее шпионская сеть уже шептала об их лидере — бывшем члене Акацуки, чьи способности к молнии превосходили все, что когда-либо видели. Ночь нападения пала на город безлунной пеленой. Тьма, густая, как чернила, лишь звезды холодно мерцали над скалами. Они спали в покоях Саске: она, прижавшись к его груди, ее голова покоилась под его подбородком, его рука, обвившая ее бедро, пальцами слегка впивалась в кожу. Другая — запуталась в ее волосах. Дыхание их билось в унисон. Первый взрыв пробудил их одновременно. Земля содрогнулась под кроватью. Стены задрожали, и пыль осыпалась с потолка. Второй взрыв — ближе, в северном секторе. Затем — крики стражи. Запах горелого дерева, взрывчатки и озона ворвался в комнату через разбитое окно. Они вскочили. Одеяние — мгновенно, рефлекторно. Он — с катаной «Кусанаги» в руках, в плаще Отокаге. Она — в перчатках, усиленных печатями, с кинжалом, прикрепленным к бедру. Выбежав в коридор, они увидели стражу, бегущую навстречу, с бледными лицами и дикими глазами. — Стены! Северный сектор! Они внутри! Они ринулись к главной стене. Ото пылало. Внешние стены полыхали огнем, взрывы рвали камень на части, башни рушились с оглушительным грохотом. Черные фигуры в плащах с белой молнией скользили в тенях — десятки, сотни. Кириноки пришли. Саске и Сакура спрыгнули вниз, на главную стену, где уже бушевала битва. Битва началась. Саске был в зените своей мощи. Сусаноо, выросшее до размеров огромного фиолетового скелета, рассекало воздух своими ребрами, руками и мечом. Аматерасу, черным неугасимым пламенем, испепелял нападавших, вызывая крики, ожоги и запах горелой плоти. Чидори в руке Саске шипело, словно тысяча птиц, разрывая врагов на части. Он рубил их, не глядя, кровь заливала его плащ. Сакура превратилась в монстра в человеческом обличье. Чакра, усиливая ее тело до предела, превращала каждый удар в сокрушительное землетрясение. Кулаки разбивали камень стен, ломали кости сквозь доспехи, отправляя тела в хаотичный полет. Она металась с крыши на крышу, врезаясь во вражеские ряды, оставляя за собой лишь трупы, кровь и раздробленные кости. Они сражались спина к спине — в идеальной синхронизации. Он прикрывал ее огнем и мечом, она отвечала кулаками и яростью. Враг падал пачками. Но лидер появился словно из ниоткуда. Высокий, худощавый, облаченный в черный плащ и маску с вышитой молнией, его глаза — пустые, белые, лишенные зрачков — мерцали электрическим светом. Его кеккей генкай — Райтон, достигающий уровня бога. Он возник из тени прямо перед Саске, и воздух вокруг него затрещал от статического электричества. — Учиха… Твоя смерть будет последней. Молния ударила. Синяя, ослепительная, толщиной в руку, она пронзила Сусаноо, чей фиолетовый скелет треснул, словно стекло. Удар пришелся в левую сторону. Рука Саске — от локтя и ниже — исчезла во вспышке белого света и запахе горелой плоти. Кровь брызнула фонтаном. Второй удар — в лицо. Глаз взорвался болью, белой вспышкой, а затем — тьмой. Он рухнул на колени, а затем упал на бок. Кровь хлестала из руки и из глазницы. Сакура увидела. Мир сузился до единственной точки — его тело, распростертое на камне в луже крови. Ярость захлестнула ее. Зеленая чакра взорвалась вокруг нее аурой, видимой, как пламя. Она издала нечеловеческий вой, полный боли и ненависти, и бросилась в атаку. В течение минуты половина нападавших была мертва. Кулаки обрушивались на землю, взрывы поднимали в воздух фонтаны камней и тел. Она рвала врагов голыми руками, ломала шеи, разбивала черепа. Лидер отступил, улыбаясь под маской, глаза его блеснули. — До встречи, розоволосая. Твой Учиха уже мертв. Они ушли, растворившись в тенях, оставив Ото в огне и крови. Сакура подбежала к Саске. Он был в полубреду, его лицо — белым, губы — синими, кровь текла ручьем. Она подхватила его на руки, тяжелого, но такого родного. Побежала в лазарет. Ворота были открыты. Кругом царил хаос: крики, огонь, раненые. Она могла уйти. Прямо сейчас. Никто бы и не заметил. Но она не ушла. Ей даже не пришло это в голову. Лазарет был готов. Ее ученики уже ждали там, с бледными лицами, но твердыми руками. Дети — от двенадцати до шестнадцати, ее лучшие ученики. Она сорвала голос: — Стол! Кровь! Инструменты! Быстро! Операция продолжалась двенадцать часов. Ампутация остатков руки — молния оставила некроз, черный, гниющий, распространяющийся. Она отрезала сама — нож дрожал в ее руке, но резал чисто, ровно. Кровь брызгала ей на лицо, на халат. Глаз — она спасла глазное яблоко, но зрение было потеряно навсегда. Повязка мгновенно пропиталась кровью. Переливание крови — ее кровь в его вены, теплая, родная, группа крови совпадала. Запрещенные техники — чакра текла изумрудным потоком, сращивая ткани, останавливая смерть, вытягивая яд молнии из крови. Дети помогали — подавали инструменты, меняли повязки, шептали молитвы, приносили новые бинты. Один мальчик — тринадцати лет — поддерживал ее за локоть, когда она пошатнулась от потери крови. Когда все закончилось, она обессиленно опустилась на стул. Вся в крови — его, своей, чужой. Халат в пятнах. Волосы прилипли к лицу. Глаза красные от недосыпа и слёз, которые она не позволяла себе пролить. Руки дрожали — наконец. Он пришел в сознание на рассвете. Боль — как огонь во всем теле, особенно в обрубке и пустоте, где был глаз. Руки — нет. Глаза — тьма. Он повернул голову — медленно, с трудом. Она сидела рядом, ее голова опущена, волосы в крови, лицо бледное. Он посмотрел на нее — единственным правым глазом, мутно, но увидел. — Почему? Голос был слабым, хриплым, почти шепотом. Она взяла его руку — единственную оставшуюся, холодную, но живую. Крепко сжала ее. — Потому что ты мой. И я не отдам тебя никому. Даже смерти. Он долго смотрел на нее. Затем закрыл глаз. Сжал ее пальцы — слабо, но достаточно крепко, чтобы прочувствовать боль в ее костях. Тишина. Только ее прерывистое дыхание. И одна слеза — горячая, соленая — скатилась по ее щеке и упала на его повязку. Впиталась в ткань. Как клятва.