Жена-заложница

Недели в палате тянулись медленно, словно густой, застывший туман над скалами Ото, когда дыхание ветра едва ощутимо, и мир замирает в мучительном ожидании бури. Свет сочился сквозь узкие окна лазарета — тусклый, бескровный, пропитанный запахами йода, запекшейся крови, сушеных трав и холодной стали хирургических инструментов. Воздух был густым, тяжёлым от испарений болезни и робкого, едва ощутимого аромата исцеления. Саске лежал на высокой больничной койке с железной рамой, простыни на которой всегда оставались безупречно чистыми, несмотря на предательские пятна — кровь, упорно просачивавшаяся сквозь повязки, расползаясь мрачными разводами. Левая рука обрывалась культёй чуть ниже локтя — свидетельство аккуратного, выверенного хирургического вмешательства; её работы. Воспалённая, пылающая багрянцем кожа вокруг шва зудела, напоминая о недавней боли. Глаз под плотной повязкой скрывала абсолютная тьма, вечная ночь. Но оболочка спасена, и веко, словно пойманная в ловушку бабочка, иногда вздрагивало во сне. Первые дни он не вставал. Не хотел. Не мог. Его поглотила депрессия — глубокая, всепоглощающая, чёрная, как бездонная пропасть, в которую он, казалось, всматривался всю свою жизнь. Он потерял руку — символ некогда несокрушимой силы клана Учиха. Он лишился глаза — части шарингана, самого сердца его личности. Сусаноо теперь истощался, словно искра, задутая ледяным ветром, Риннеган молчал, будто навеки погребённый под толщей земли. Он чувствовал себя жалким, сломленным, недостойным даже презрения. Ведь Учиха не должен быть слабым. Учиха обязан быть воплощённым совершенством, венцом творения, или — ничем. Он мог часами неподвижно смотреть в потолок, глаза пустые, словно выжженные, и лишь правый глаз, чёрный, как смоль, горел безжизненным огнём. Когда она входила, он с демонстративным безразличием отворачивался к стене, лицо — непроницаемая маска, высеченная из камня. Сакура не отходила от него ни на шаг. Трижды в день она меняла повязки — осторожно, с неприкрытой нежностью, снимала бинты, насквозь пропитанные кровью и сукровицей, промывала раны прохладной водой с настоем трав, распространявших вокруг целительный аромат мяты и горькой полыни. Наносила мазь — жирную, прохладную, втирала плавными, круговыми движениями, чувствуя под кончиками пальцев нестерпимый жар воспалённой кожи. Кормила его с ложки — рисовая каша на лёгком бульоне, крошечные кусочки нежной, тающей во рту рыбы, сочные фрукты, очищенные её заботливыми руками. Поначалу он упрямо отказывался — отталкивал её руку, ложка с оглушительным звоном падала на пол, проливая драгоценные капли бульона. Грубил, голос — холоднее клинка закалённой стали: — Уйди. Я не ребёнок. Не нуждаюсь в твоей жалости. Я — калека. Оставь меня. Она не уходила. Неподвижно сидела на жёстком стуле рядом с его кроватью, а иногда засыпала прямо на нём, уронив голову на край его постели, её рука — в его руке, даже когда он в ярости пытался вырваться. Когда он отталкивал её, она брала его руку силой, но удивительно нежно, переплетая свои пальцы с его. — Ты жив. Это не жалость, Саске. Это долг. Это любовь, идиот. Она обмывала его тело — губкой, смоченной в тёплой воде, осторожно, миллиметр за миллиметром, смывая липкий пот и запекшуюся кровь. Меняла рубашки — на чистые, мягкие, пахнущие свежестью. Расчёсывала волосы — длинные, чёрные, спутанные от долгого лежания. Говорила тихо, едва слышно — о детях, которых учит медицинскому ремеслу, о восстановлении сети госпиталей, о том, как постепенно возрождается из пепла Ото. Он молчал. Но слушал. Постепенно лёд в его сердце начал таять. Сначала он позволял ей кормить себя — послушно открывал рот, медленно, без энтузиазма, жевал пищу. Потом — позволил держать себя за руку, и даже робко сжимал её пальцы в ответ. А вскоре — начал смотреть на неё, когда она входила в палату. Она была вся в синяках — болезненное эхо той страшной ночи, волосы стали значительно короче — в бою языки пламени опалили прядь, и теперь концы небрежно торчали в разные стороны. Красные от хронического недосыпа глаза окружили густые тени. Но она всё равно улыбалась ему — тихо, устало, но с поразительной искренностью. И тогда он тоже начинал улыбаться в ответ — лишь уголком губ, едва заметно. Ночь, когда он впервые поднялся с кровати. Полная луна щедро лила в окно свой призрачный, серебристый свет, заливая палату холодным сиянием. Он сел на кровати сам — медленно, с трудом, культя отозвалась фантомной болью, словно рука всё ещё была на месте и горела в адском пламени. Свесил ноги, и ступни коснулись ледяного пола. Она проснулась мгновенно — чуткий сон опытного медика. — Не надо. Ляг. Ещё рано. Но он уже встал. Ноги дрожали, как у новорождённого жеребёнка. Она бережно подхватила его под руку — тёплая, сильная, пахнущая душистыми травами и её неповторимым, родным ароматом. — Рубашку снять. Перевязка. Он молча кивнул. Она помогла ему — её ловкие пальцы расстегнули пуговицы одну за другой, и ткань, соскользнув с плеч, бесшумно упала на пол. Он стоял обнажённый до пояса — старые, изуродованные шрамы, переплетались с новыми, кровоточащими ранами, свежая культя, кожа, бледная от долгого пребывания в постели. Некогда стальные мышцы заметно ослабли, но уже начинали понемногу возвращаться в тонус. Она взяла баночку с мазью — знакомый, успокаивающий запах мяты и сосновой смолы. Но он остановил её руку — своей единственной. Он долго, пристально смотрел ей в глаза. Она стояла перед ним в тонкой ночной рубашке — почти прозрачной в лунном свете, сквозь ткань отчётливо проступали тёмные бутоны сосков. Под рубашкой она была обнажена до пояса — сняла для удобства, чтобы ничто не мешало перевязке. Её тело покрывали шрамы — как старые, так и свежие. На рёбрах, на груди, на животе, на бёдрах. Те, что он сам оставил в первые месяцы их совместной жизни — болезненные укусы, глубокие царапины, рубцы от ремня. И новые — следы от недавней битвы, от осколков, от смертоносной молнии. Он медленно наклонился. Его губы коснулись первого шрама — того, который он оставил в самую первую ночь, глубокий укус на ключице, теперь — лишь бледный, едва заметный рубец. Медленно, с благоговением, губами, языком — словно извиняясь и благодаря одновременно. Тёплые губы прикоснулись к холодной коже. Она вздрогнула всем телом. И по щекам её покатились слёзы — тихие, беззвучные, падая на его тёмные волосы. Он целовал второй — след от куная на ребре, длинный, тонкий, словно нарисованный кистью безумного художника. Губы скользили по нежной коже, язык тщательно обводил каждый изгиб рубца. Третий — укус на груди, прямо над соском. Он взял сосок в рот — нежно, ласково пососал, а затем деликатно перешёл к шраму. Четвёртый — длинный, уродливый шрам на животе, напоминание о злополучной миссии в юности. Пятый — на внутренней стороне бедра, аккуратно выведенное его имя. Он опустился на колени — медленно, с видимым усилием, культя упёрлась в холодный пол для равновесия. Целовал шрамы на бёдрах, на ногах, каждый из них. Губы — горячие, дыхание — обжигающее, словно пламя, опаляющее кожу. Яростно, самозабвенно, Язык скользил по каждому рубцу, по каждой неровности, словно пытаясь стереть боль прошлого, выжечь её из самой плоти. Она дрожала всем телом, слёзы текли безудержным потоком, капая на его волосы, на плечи. Её руки зарылись в его волосах — нежно поглаживали, не причиняя боли. Тихие всхлипы, но не от физической боли. От чего-то совершенно иного — от всепоглощающего облегчения, от безграничной любви, от долгожданного прощения. Затем он встал — медленно, с её помощью, опираясь на её руку. Поднял её на руки — одной рукой, но крепко, надёжно, прижал к себе. Понёс к кровати — осторожно, словно нёс в руках бесценный, хрупкий сосуд. Опустил на мягкие подушки, лёг рядом. Секс — первый после его страшной травмы. Медленный. Нежный. Она — сверху, села медленно, с наслаждением чувствуя его внутри — горячего, живого, пульсирующего. Двигалась не спеша, плавно — кругами, глубоко, не отрывая взгляда от его глаз. Её руки скользили по его груди — нежно ласкали шрамы, коснулись культи. Он позволял ей всё — его рука лежала на её бедре, легонько поглаживая, но не сжимая. Вторая — протеза ещё не было, но он крепко держал её за талию культёй, с невероятной осторожностью, словно боялся причинить боль. Они кончили одновременно — тихо, в объятиях друг друга, губы в губы, слёзы смешались на щеках. Она — уткнувшись лицом в его шею, без конца шептала его имя. Он — гладил её волосы, шептал её имя. Саске принял протез через месяц. Чакрой управляемый — созданный её лучшими учениками, самыми талантливыми детьми Ото. Холодный металл, но чакра делала его почти живым — пальцы двигались почти как настоящие, уверенно сжимали рукоять катаны, нежно гладили её кожу. Он тренировался — сначала неуклюже, с трудом, часто падал, злобно ругался. Она всегда была рядом — лечила синяки, ссадины, подбадривала, вселяла уверенность. Постепенно дела пошли лучше — Сусаноо вернулось, хоть и стало слабее, чем прежде. Они вместе планировали ответный удар по Кириноки. Сидели в его кабинете — она — у него на коленях, прильнув спиной к его груди, он обнимал её одной рукой, а протезом уверенно держал свиток с планами. Карты, отчёты разведки, тактические схемы. Теперь они — равные партнёры. Он шептал ей на ухо, целуя в волосы: — Ты спасла не только моё тело. Ты спасла меня. От самого себя. Она медленно поворачивалась и целовала его — долго, нежно, страстно.

***

Внизу раскинулся отстраивающийся Ото — тысячи огней, отстроенные дома, возведённые стены, трудолюбивые люди работают при свете факелов, жизнь постепенно возвращается в прежнее русло. В ночном воздухе отчётливо ощущается запах дыма и свежей земли. Он прижимал её к себе сзади — его сильная рука лежала на её талии, а протез — на бедре, ощущая холодный металл сквозь тонкую ткань. Медленно целовал её шею — нежно, губами, обжигающим языком. Шептал, от его горячего дыхания по коже бежали мурашки: — Мы сожжём их всех. Вместе. Она повернула голову, и их губы слились в поцелуе — вкус ночи, вкус друг друга: — Вместе. Рука в руке — его протез, ледяной на ощупь, но сжимающий её ладонь крепко, надёжно, её ладонь — тёплая, живая. Они — сильнее, чем когда-либо. И ближе, чем когда-либо. Готовы к войне. Готовы ко всему. Вместе. Навсегда.