Жена-заложница

Коноха объявила войну через три дня после исхода Наруто. Весть прилетела с чёрным голубем — зловещая птица, выбранная в обход чужих глаз. Печать Хокаге — алая клякса, словно кровь из раны мира. Слова скупы, но тяжки, как предсмертный вздох: «Война». Ни мольбы. Ни условий. Лишь это жуткое слово. Саске выдохнул его в тиши их покоев — голос ровный, будто высеченный из камня. Сакура, на краю окна, завороженно наблюдала, как ветер играет с прядями её волос — будто прощался. Она кивнула — легко и просто. Внутри — выжженная земля. Ни тени страха. Ни искры сожаления. Лишь стальная решимость, холодная и безжалостная. Они ждали этого. Они были готовы. Через неделю к границам подползла армада. Сотни шиноби — цвет Конохи, гордость Листа. В тумане зловеще полоскались знамёна. Громогласно было объявлено: «спасти» Сакуру Харуно из лап террориста и предателя Учихи Саске — дабы свершить над ним праведный суд. Ото встретило их опущенными вратами. Но не сокрылось в страхе. Город гудел, как растревоженный улей — оттачивалось оружие, творились новые печати; юные медики, с лицами, полными решимости, сновали с бинтами и смертоносными снадобьями. Саске и Сакура плечом к плечу ковали оборону. Днём — напряжённые часы в их кабинете, карты, словно поля сражений, развернуты на столе, её пальцы скользят по его плечу, его протез сжимает свиток с планом грядущей бойни. Её лекари — в импровизированных лазаретах, запасы крови, инструменты, запретные техники наготове — зловещий арсенал отчаяния. Дети — в глубоком тылу, с ядами и бинтами, с глазами, опалёнными суровой решимостью. Его воины — на стенах, словно хищные птицы; смертоносные ловушки активированы, катапульты заряжены, древние печати пульсируют темной чакрой. Держась за руки, Саске и Сакура обходили стены, проверяя каждую позицию, чувствуя дыхание грядущей бури. И воины склонялись пред ними — не только пред ним, но и пред ней. Пред Госпожой Ото. Ночь перед битвой — луна, полная и мертвенно-бледная, залила их покои призрачным серебром. Им было не до сна. Страсть — отчаянная, необузданная. Словно предсмертный танец. Он обрушил её на кровать — грубо, до синяков на бёдрах. Зубами сорвал кимоно — шёлк взвыл, расползаясь лохмотьями, обнажая её кожу, словно приглашая в бой. Вошёл сразу, до упора, до звона в ушах, до её дикого крика. Истерзал поцелуями шею, плечи, грудь — до крови, до привкуса железа на языке. Она впивалась ногтями в его спину — до мяса, до его звериного рыка. Кровь струилась по его бокам. Они терзали друг друга, как дикие звери — в поту, в крови, в ярости, в предчувствии неминуемой гибели. Он сжимал её горло — не до удушья, но чтобы чувствовала. Она, вгрызаясь зубами в его плечо — до кости. Взрывы оргазма сотрясали их тела, громкие, яростные крики, сорвавшиеся с губ как проклятье и молитва. И потом — лежали, она на нём, он всё ещё внутри неё. Дыхание тяжёлое, прерывистое. Он шептал, обжигая волосы дыханием: — Если умрём — то вместе. Она ответила хриплым шёпотом: — Мы не умрём. Мы победим. Битва началась с рассветом. Небо — свинцовое, туман — густой и зловещий, пропитанный запахом влажной земли и приближающейся смерти. Коноха бросилась в атаку — сотни силуэтов в зелёных плащах, кунаи, сверкнувшие в предрассветной мгле, взрывы сотрясали воздух, расенганы светились зловещим синим пламенем в тумане. Ото встретило их градом стрел, взрывами смертоносных ловушек, стены, словно живые, пульсировали чакрой. Саске возвышался на главной стене — протез холодно блестел в утреннем свете. Сусаноо вырос за его спиной, словно древний бог войны — полный воин в фиолетовых доспехах, рёбра, словно готические арки, руки с мечом и щитом, глаза пылают вечным пламенем Мангекё. Аматерасу изрыгал чёрное, неугасимое проклятье — ряды Конохи вспыхивали, словно факелы, истошные крики рвали воздух, запах горелой плоти, опалённых волос смешивался с смрадом тумана. Чидори в протезе шипело, выплескивая фиолетовые молнии, которые выкашивали строй за строем, обращая тела в обугленные головешки. Сусаноо обрушивал свой меч, словно карающий бог, оставляя за собой десятки разорванных тел в лужах крови, камень крошился под его ударами. Сакура — берсерк, воплощение ярости. Чакра вздымалась вокруг неё, словно зелёное пламя, видимое аурой. Она обрушилась в гущу врагов, каждый удар — сокрушительная сила землетрясения. Удар — и земля трескалась вокруг неё, словно паутина, волна тел взмывала в воздух и рушилась обратно, кости ломались с хрустом под её кулаками. Отряд анбу окружил её, но она словно вихрь смерти, врезалась в их центр — локоть вонзался в горло, дробя кадык, кулак — в грудь, сминая рёбра, кровавый фонтан вырывался изо рта. Третий попытался остановить её катаной — она перехватила лезвие голой рукой, чакра укрепляла её кожу, клинок сломался, словно спичка, и она обрушила кулак на его лицо — череп хрустнул под страшным ударом. Кровь обагрила её одежду, волосы, залила лицо. И она зарычала, словно дикий зверь, издавая утробный звук, наполненный яростью жизни и жаждой крови. Они сражались спина к спине — как в старые добрые времена, но теперь за свой дом, за свою землю, за своё будущее. Он защищал её огнём и сталью — Сусаноо сеял смерть вокруг, уничтожая тех, кто пытался подобраться к ней с флангов. Она, в свою очередь, кулаками крушила барьеры, уничтожала формации, расчищая ему пространство для Аматерасу. Их синхронность была идеальна — он безошибочно предвидел её следующий удар, она — где пройдёт его смертоносное пламя. Кровь лилась рекой, заливая стены, землю, одежду, лица. Огонь пожирал окрестные леса — Аматерасу не знал пощады, чёрное пламя ползло по траве, взбиралось по деревьям, превращая всё в пепел. Крики боли, ярости, смерти эхом отражались от скал, от стен, от небес. Отряд Конохи таял, захлёбываясь в собственной крови. Первая волна — разбита Сусаноо. Вторая — уничтожена её кулаками и медиками, ядовитый туман сеял смерть в их рядах. Третья — скошена чёрным морем пламени Аматерасу. Сотни тел, кровь, смешанная с грязью, туман окрасился в багровый цвет. Наруто объявился в финале, словно призрак из прошлого. Один. Плащ Хокаге — в крови и грязи. Глаза — налиты кровью, Курама полностью овладел им. Аура Девятихвостого — золотая, яростная. Он шёл на Саске, один на один, через поле, устланное трупами. Расенган — огромный, синий, переполненный чакрой Курамы, — был готов разорвать всё на своём пути. Против Чидори — фиолетового, смертоносного, рождённого в протезе. Они столкнулись в центре поля — грохот взрыва расколол воздух, земля вздыбилась, словно от чудовищного землетрясения, ударная волна сбила с ног даже тех, кто стоял у стен. Саске выстоял — Сусаноо приняло основной удар на себя, протез не дрогнул. Наруто кричал, его голос был полон невыносимой боли: — Отдай её! Она не твоя! Сакура не могла позволить этому случиться. Прыгнула со стены — словно комета, сорвавшаяся с небес. Сокрушительный удар пришёлся в бок Наруто — чакра, усиленная до предела, сокрушительная сила крушила всё на своем пути. Хруст сломанных рёбер разнёсся по полю боя, словно выстрел. Наруто отлетел, прочертив в воздухе траекторию падения, и с силой врезался в каменную стену. Изо рта хлынула кровь. Он упал на колени. И смотрел на неё — глаза, полные боли, слёз, невыразимого непонимания. Сакура стояла над поверженным Наруто — волосы в крови, лицо покрыто грязью, глаза горят зелёным пламенем. Её голос был холоден, как сталь: — Уходи. И никогда не возвращайся. Он встал, превозмогая боль, опираясь на руку, стиснув бок. Посмотрел на неё в последний раз. И исчез во вспышке золотой чакры. Город пылал после битвы, но Ото выстояло. Стены держались, израненные, но не сломленные. Враг разбит — тела устилали поле боя, кровь ручьями стекала по камням. Крики победы солдат эхом разносились по скалам. Они на крыше дворца — над клубящимся дымом, над мерцающими огнями факелов, над смешением криков радости и стонов раненых. В воздухе — густой, тяжёлый запах крови, гари, победы. Он прижимал её к себе сзади, обнимая за талию — крепко, нежно касаясь её горла холодным протезом. И целовал шею — медленно, чувственно, обжигая кожу языком. Кусал до крови, наслаждаясь вкусом, ощущая тёплую струйку на языке. Шептал хрипло, обжигая кровью её шею: — Ты всё ещё хочешь меня убить? Она повернула голову, её губы в крови, глаза горели неистовым огнём: — Каждый день. И он улыбнулся — окровавленной улыбкой. — Прекрасно. Потому что я тоже. Она ответила поцелуем — в кровь, в дым, в победу. Жадным, глубоким, языки сплелись в танце, смешивая вкус железа и соли. Внизу — полыхающий город. Они — на вершине этого мира. Вместе. Год спустя. Та же крыша. Сакура, одна, любуется закатом — ветер играет с её волосами, но её взгляд прикован к животу, обтянутому чёрно-розовым кимоно. Рука на нём, нежно выглаживает ткань, ощущая толчки внутри. И на её лице расцветает улыбка — жестокая, прекрасная, глаза горят огнём. — Этот ребёнок родится в мире, который мы сожжём и построим заново. Вместе.