Жена-заложница

Два месяца после битвы с Кириноки Ото стоял незыблемо, словно изваянный из стали и пепла, опалённый яростью молний и вымощенный кровью. Город восстал из руин, словно феникс, — стены взметнулись на три метра ввысь, башни ощетинились новыми печатями, чью мощь Сакура лично проверяла каждую неделю, лаская пальцами холодный камень и чувствуя, как пульсирует чакра в венах Ото. Улицы засияли кристальной чистотой — слуги трудились с утроенным рвением, зная, что взор госпожи проникает повсюду, даже в самые тёмные углы. На тренировочных площадках звенел детский смех — чистый, беззаботный, его звонкие переливы эхом отдавались от отвесных скал. Медики в ослепительно белых халатах, отмеченных нежными розовыми лепестками на рукавах, сновали между бараками, исцеляя раны, передавая знания, готовясь к грядущему, что все предчувствовали, но не решались произнести вслух. Сакура и Саске правили рука об руку — не как господин и пленница-жена, не как триумфатор и сломленный, а как два клинка, закалённые в одном пламени, смертоносные и неразделимые в своих ножнах. Каждое утро они скрещивали оружие на главной площадке дворца: Саске — с катаной и Сусаноо, где фиолетовый скелет возвышался над ним гигантской тенью, а Аматерасу чернил землю адским пламенем, оставляя терпкий запах горелой плоти и озона. Сакура — с кулаками, налитыми чакрой, что била фонтанами изумрудного света, превращая каждый удар в сокрушительный — земля содрогалась, камень трескался под натиском её поступи. Они сражались не на жизнь, а на смерть, до крови, до синяков, до хриплых стонов — и завершали эту яростную битву поцелуем, прямо на земле, под невольными взглядами стражи, которая давно научилась отводить глаза и притворяться слепой. Пот ручьями стекал по их спинам, дыхание было тяжёлым, тела сплетались в объятиях — кожа к коже, жар к жару — и в эти мгновения они были равны, как никогда прежде. Днём Сакура командовала армией медиков — её войско из юных гениев и отважных шиноби росло не по дням, а по часам, словно ядовитый цветок. Она учила их не только врачевать раны, но и наносить их — исподтишка, с помощью коварных ядов, не оставляющих следа, точечных ударов по нервным узлам, которые калечат навсегда. Саске доверял ей безгранично — доклады о состоянии запасов, о новых техниках, о подготовке к войне проходили через её руки. А она снабжала его ценнейшей информацией: её паутина слуг плела интриги в каждом закоулке, проникая даже в спальни старейшин и улавливая шёпот в тёмных коридорах. Вечерами они предавались размышлениям в кабинете Саске: она, уютно устроившись у него на коленях, спиной к его груди, он, обнимая её за талию одной рукой, в то время как протез без устали перелистывал свитки. Они вместе изучали доклады, строили планы, тихо посмеиваясь над наивностью врагов, над тем, как старейшины всё ещё лелеют надежду плести интриги у них за спиной. Иногда Саске, повинуясь порыву, нежно целовал её в шею, и Сакура замирала, ощущая жар его дыхания на коже и лёгкое касание его зубов к метке. А ночью их захлёстывала волна страсти и нежности. Порой грубой, до крови, до криков, до следов зубов на плечах и синяков на бёдрах. А порой медленной, до слёз, до дрожи, когда Саске входил в неё с осторожностью, словно боялся разбить, и шептал её имя, как молитву, касаясь губами её шрамов. Он целовал её шрамы — каждый, медленно, губами и языком, будто извиняясь и благодаря одновременно. А она ласкала его, проводя пальцами по старым рубцам, свидетельствующим о пройденных миссиях, о борьбе с Итачи, о мрачном прошлом, и по свежей культе — гладкой и нежной. Они стали единым целым — в постели, в зале, в жизни. В крови, в огне и в тишине. Но зловещие слухи начали просачиваться сквозь стены. Сначала шёпотом от прислуги — на кухне, в прачечной. Затем всё громче — от разведчиков, от детей, бродивших по границам. Коноха пробуждалась. Совет старейшин. Хокаге. Имя Наруто звучало всё чаще. Посланник из Конохи прибыл на рассвете. Одинокий. В плаще, отмеченном символом Листа, запылённом долгой дорогой, с бледным лицом, измученным усталостью и страхом. В руках он сжимал свиток, скреплённый алой печатью Хокаге, воск на которой ещё не успел остыть. Саске и Сакура приняли его в тронном зале, когда первые лучи солнца окрасили небо. Зал был пуст — лишь они вдвоём, восседающие на возвышении, лучи света проникали сквозь высокие окна, и в их мерцании танцевали пылинки. Сакура восседала рядом с троном — на равном кресле, облачённая в чёрно-розовое кимоно, её волосы были высоко собраны, а на шее красовалась свежая метка Саске — укус, почти заживший, но всё ещё яркий, кожа вокруг словно заклеймённая. Посланник пал на одно колено — ударившись коленями о холодный камень пола. Дрожащей рукой он протянул свиток, не смея поднять глаз. Саске принял его. Медленно развернул. И прочитал вслух — его голос был холоден, но в нём уже звенела сталь, словно натянутая струна: «Мирный договор между Конохой и Ото нарушен. Гарантия мира — Харуно Сакура — должна быть возвращена немедленно. Отказ будет расценён как объявление войны». Подпись: Шестой Хокаге, Узумаки Наруто. В зале воцарилась тишина, настолько звенящая, что можно было услышать, как капает воск со свечей и прерывисто дышит посланник, подобно загнанному зверю. Сакура перевела взгляд на свиток. Затем на Саске. Внутри неё вспыхнули далёкие воспоминания о Конохе, накрывшие её бурлящей волной. Улицы, пропитанные ароматом рамена и свежей выпечки. Больница Цунаде — запах лекарств, крики рожениц, её руки, обагрённые кровью пациентов. Наруто — бегущий навстречу с глупой улыбкой, держа в руках миски с раменом, с обещаниями стать Хокаге. Какаши с неизменной книгой, его ленивый голос. Сай с его кривыми улыбками и рисунками. Тёплое. Больное. Но уже далёкое, словно сон из другой жизни, словно фотография, выцветшая под палящим солнцем. Саске холодно усмехнулся, лишь уголком рта, его глаза не отрывались от свитка. Медленно свернув его, он сжал бумагу пальцами до хруста. — Они думают, что могут забрать тебя. Сакура взяла его руку — переплела их пальцы, холод протеза и тепло её ладони. Её голос был ровен, но в нём чувствовалась сталь, не уступающая его собственной: — Пусть попробуют. Посланник ушёл живым — его ноги дрожали, когда он поднимался. С коротким ответом: «Приезжайте сами». Он бежал, не останавливаясь, почти до самых ворот. Наруто прибыл через неделю. Во главе отряда — Какаши, скрывающий лицо под маской, Сай со свитком в руках, Ямато с каменным выражением лица, дюжина анбу в масках, словно тени, крадущиеся за спиной. Врата Ото были распахнуты настежь — вызов, насмешка. Наруто вошёл в тронный зал один. Остальные остались ждать у ворот, понимая, что если они все войдут, то неминуемо прольётся кровь. Он выглядел старше, чем она его помнила. Его глаза покраснели — от недосыпа или же из-за Курамы, под ними залегли глубокие тени. Плащ Хокаге был помятым и запылённым от долгой дороги. Улыбка — всё та же, но с трещинами, словно маска, готовящаяся рассыпаться вдребезги. Сакура вышла навстречу. Облачённая в чёрно-розовое кимоно Отокаге — официальное, парадное, с тяжёлым шёлком, на котором вышивка из серебра искрилась в свете факелов. Её волосы были высоко собраны чёрной лентой, украшенной эмблемой Учиха. На шее красовалась свежая печать Саске — укус в форме веера, почти заживший, но всё ещё яркий, кожа вокруг словно клеймо собственности. Она шла рядом с Саске — а не за ним. Их руки были сплетены — холод протеза и тепло её ладони, пальцы переплетены в единое целое. Наруто остановился в центре зала. Его глаза расширились — от изумления, от боли. Голос дрогнул и сорвался: — Сакура-чан… Он сделал шаг вперёд — медленно, словно во сне. Голос дрожал, а глаза наполнились слезами: — Что они с тобой сделали? Она остановилась в трёх метрах от него. Её голос был холодным и ровным, как лезвие: — Ничего. Я сделала этот выбор сама. Наруто бросил взгляд на Саске — в его глазах читалась ненависть, кулаки были сжаты до побелевших костяшек, а чакра Курамы плясала красными искрами. Затем снова обратился к ней — его глаза были полны боли и отчаяния. — Вернись домой. Мы защитим тебя. Цунаде-сама… все… мы ждём тебя. В его голосе звучали воспоминания: — Помнишь, как мы были в команде 7? Как ты лечила меня после каждой миссии, ругала за глупость, но при этом улыбалась? Как я обещал стать Хокаге, а ты смеялась и говорила, что поверишь только тогда, когда увидишь? Всё это ещё живо. Дом. Друзья. Вернись, Сакура-чан. Пожалуйста… я умоляю! Она долго смотрела на него. Внутри её что-то болезненно кольнуло — старое, тёплое, словно лезвие ножа, вонзённое в самое сердце. Воспоминания нахлынули одно за другим: его глупая улыбка, рамен в «Ичираку», миссии, где он спасал её, и где она спасала его. Но всё это было таким слабым, как далёкое эхо. Затем она сделала шаг вперёд. Её голос был тихим, но твёрдым, как непробиваемый камень Ото: — Я не вернусь домой. Мой дом там, где я могу убивать и делить ложе с тем, кого ненавижу больше всего на свете. Наступила тишина. Наруто побледнел — словно мертвец, его губы посинели. Глаза наполнились болью, кулаки разжались, и руки бессильно повисли вдоль тела. — Это… не ты говоришь. Это он… он сломал тебя! Она одарила его чудовищной, но прекрасной улыбкой, её глаза горели дьявольским огнём: — Это я. Новая я. И она сильнее, чем старая. Саске стоял рядом — храня молчание, его рука крепко обнимала её за талию, пальцы впивались в ткань, словно якорь. Отряд Конохи ворвался в зал спустя час. Анбу ринулись в атаку — тени выскользнули из клубов дыма, кунаи с взрывчаткой просвистели в воздухе, заполняя пространство едким серым дымом. Они ворвались в тронный зал, окружили трон, их лица скрывали маски, в глазах застыл холод, а оружие было наготове. Саске и Сакура появились на стене — вместе, рука об руку. В воздухе отчётливо ощущался запах дыма и взрывчатки. Они спрыгнули на главную стену — камень был ещё горячим от предыдущих взрывов. Сусаноо вырос мгновенно — фиолетовый гигант, чьи рёбра напоминали арки, с мечом в руках, объятый пламенем Аматерасу. Вокруг тела Сакуры взорвалась зелёная чакра, создав ауру, видимую, как пламя. От ударов её кулаков задрожала земля, камень треснул, а враги отлетели назад, словно скошенные косой. Они сражались спина к спине — идеально, словно исполняя танец смерти. Меч Сусаноо беспощадно рубил анбу пополам, кровь брызгала во все стороны, Аматерасу выжигал всё дотла своим чёрным, неугасаемым пламенем — крики, запах горелой плоти, кожи и волос. Чидори в протезе шипело, разрывая врагов на части — фиолетовые молнии пронзали воздух. Кулаки Сакуры обрушивались на врагов с силой горы, ломая щиты и разбивая черепа под масками. Один анбу попытался напасть на неё с кунаем — она перехватила его руку, сломав её с хрустом, и нанесла сокрушительный удар в грудь — рёбра прогнулись, изо рта хлынула кровь. Другой метнул в неё сенбон — она увернулась и вонзила локоть ему в горло — предсмертный хрип, и тело повалилось на землю. Кровь лилась рекой — по стене, по камням, по их одежде. Пламя Аматерасу пожирало тела, доспехи, оставляя после себя лишь чёрные обугленные силуэты. Крики боли, ярости и смерти эхом разносились по скалам. Едкий дым застилал глаза. Но они дышали им, как воздухом свободы. От отряда не осталось и следа уже через полчаса. Какаши получил ранение — кровь сочилась сквозь маску, шаринган угасал, он отступил в тень и исчез. Сай был взят в плен — его руки были связаны печатью, и он лежал без сознания. Ямато унёс остатки отряда, создав деревянный заслон, чтобы прикрыть отступление. Наруто ушёл последним — живым. Сакура попросила Саске не убивать его, произнеся тихим, но твёрдым голосом: — Он — моё прошлое. Пусть живёт с этим.