From The Sidelines

            Поездка обратно с цветочного поля была неловкой, и это было удручающе, учитывая, что по-настоящему неловко им не было ещё со времён поездки в закусочную Ханы, когда они впервые встретились. Они оба молчали в своих креслах, не зная, что именно сказать, и даже самые маленькие кочки на дороге пугали Изуку, пока они ехали обратно без музыки.             Что было ещё более удручающим, так это разбитое состояние, последовавшее за эйфорией от секса с Кацуки.             Пока они тихо сидят в машине, Изуку задаётся вопросом, как он дошёл до этого. Как он вот так оказался под Кацуки. Тяжело дыша в его ухо, пока его самого разрывают на части самым лучшим образом. Отдавая себя во власть удовольствия в строго эротическом танце с телом Кацуки. Вот так сжимая плечи блондина. Вот так проводя ногтями по спине Кацуки, оставляя злые красные полосы на его плечах.             И тут желудок Изуку снова скрутило, когда он вспомнил вечер на пляже, где он видел те же самые красные полосы на спине Кацуки, но от кого-то другого.             И теперь он осознаёт, что он, Мидория Изуку, теперь просто ещё одно имя, добавленное в список. В список, в котором до него было много других и после него будет много других. Глаза Изуку расширились от этой мысли, и он вцепился в подол своих штанов, чтобы не дать маленькому болезненному крику сорваться с губ. Он был, по сути, без рубашки, учитывая, что Кацуки разорвал её на нём в порыве страсти.             Эта мысль не успокаивала его и без того хрупкое сердце. Мысль о том, что ничего из того, что Изуку сделал сегодня ночью, не было для Кацуки новым или особенным. Не в том смысле, в каком это было для него самого. То, как Изуку целовал его, касался его, принимал его в себя, — это были ощущения, которые Кацуки уже много раз испытывал с другими людьми. С людьми, которые были лучше, имели больше опыта, которые точно знали, что и как это делать.             Боже, он чувствовал себя дураком. Он почувствовал, как жар прилил к щекам, когда его запоздалое смущение затруднило дыхание. По сравнению с Бакуго Кацуки, чьи руки были полны опыта и чьё тело всегда точно знало, куда двигаться, Изуку, вероятно, казался глупцом.             Он был просто ещё одним именем в списке. Отлично, — подумал про себя Изуку, — вот каково это — переспать с Кацуки. Интересно, чувствовали ли все остальные, кто спал с блондином, это чувство экзистенциальной обречённости. Он, вероятно, был самым неопытным из всех, с кем спал другой, и Изуку задавался вопросом, знал ли об этом Кацуки.             — В чём дело? — наконец произнёс Кацуки первые слова за ночь с тех пор, как они сели в машину. Обратная дорога была пиздец тёмной, а песнь сверчков — жуткой. Голос блондина звучал устало и низко, а его глаза всё ещё были прикованы к дороге, лицо бесстрастное. Конечно, оно было бы таким.             Изуку не думал, что его внутренняя тревога была очевидна, поэтому притворно уверенным голосом зеленоволосый спросил: — Что ты имеешь в виду?             Кацуки не купился на это и через мгновение сказал: — Твои штаны порвутся, если ты будешь сжимать их сильнее. Ты дышишь тяжелее. И у тебя такой вид, будто тебя сейчас вырвет, — сказал он монотонным голосом.             Изуку посмотрел на свои колени и очень тихо рассмеялся без всякого веселья. — Для того, кто притворяется безразличным ко всему, ты довольно пристально за мной наблюдал, Каччан.             На это Кацуки мог только сказать: — Я просто убеждаюсь, что у тебя не возникло никаких неправильных представлений о том, что произошло.             Это сделало Изуку одновременно более опечаленным и злым.             — Неправильные представления? — спросил Изуку. — Боже, Каччан. Ты так параноишь насчёт каждого куска мяса для своей ебли? — он знал, что его слова были резкими.             — Куска... — глаза Кацуки потемнели. — Эй, Деку, что–             — Я неправ? — Изуку почувствовал, как закипает незнакомый гнев. — Потому что ты просто хотел потрахаться, да? Ты не хочешь никаких проблем, да? Так кто же я, если не кусок мяса, в который ты можешь засунуть свой член?             Тон Кацуки был недовольным: — Поосторожнее, Деку.             Серьёзность в тоне блондина заставила Изуку остановиться и вздохнуть. Он не привык так легко выпускать свой гнев и печаль. У Кацуки были годы и годы, чтобы контролировать свой гнев, в то время как у Изуку были недели, чтобы немного лучше понять себя. Он знал, что если скажет ещё что-то, то в конечном итоге раскроет Кацуки больше, чем нужно. И поэтому, после ещё нескольких мгновений, когда Изуку убедился, что не взорвётся на Кацуки из-за такой глупости, как его невзаимная любовь, зеленоволосый снова устроился в своём кресле.             — Тебе понравилось? Или нет? — спросил Кацуки очень объективно, глаза всё ещё смотрели на дорогу.             Изуку честен: — Понравилось, — очень сильно. Ахуеть как сильно.             Кацуки кивает. — Хорошо. Это был твой первый раз, да? Насколько было больно?             Изуку с забавным выражением лица играет с свободной тканью на своих штанах. — Как ты можешь спрашивать об этом, как отзыв о качестве обслуживания? И откуда ты знаешь, что это был мой первый раз?             Предыдущие мысли Изуку о том, что он более неопытен, чем другие, с кем был Кацуки, только подтвердились, и его лицо покраснело.             — Разве нет? — в тоне Кацуки была резкость.             — Было такое ощущение? — тихо спросил Изуку.             На это Кацуки ответил довольно быстро.             — Нет, — сказал блондин, в то время как его костяшки пальцев заметно сильнее сжали руль. — Не было. Ни, сука, капли.             Изуку моргнул, чувствуя себя немного сбитым с толку. Кацуки звучал зло.             Кацуки снова заговорил, скорость машины непреднамеренно увеличилась: — И?             Изуку посмотрел на дорогу. — Да?             — Итак, — Кацуки, казалось, действительно не хотел спрашивать. — Кто-нибудь прикасался к тебе так раньше?             Изуку хотел знать, почему Кацуки так любопытен на этот счёт. Но зеленоволосый закусил губу, прежде чем признаться: — Нет.             Скорость машины уменьшилась, и у Изуку было предчувствие, что их разговор как-то связан с этим. Парень с оленьими глазами теперь смотрит на Кацуки и указывает на неравное игровое поле, на котором они находились.             — Думаю, я не должен спрашивать тебя, — говорит Изуку Кацуки.             При этих словах блондин издал слегка агрессивный смешок. — Что, чёрт возьми, с тобой не так? Сначала ты попросил меня трахнуть тебя. Я сказал тебе, что не собираюсь, блядь, обращаться с тобой как с принцессой, и тебе было всё равно. А теперь, после того как мы переспали, ты хочешь жаловаться?             — Я не жалуюсь, — попытался оправдаться Изуку, понимая, что Кацуки прав. Не в ответственности Кацуки было любить его в ответ или что-то в этом роде, особенно когда это Изуку допустил, чтобы это случилось.             — Да ну? — Кацуки покачал головой и усмехнулся. — Деку. Я признаю. Я часто бываю неразумен, но сейчас неразумен ты. Возьми себя в руки. Мы просто потрахались. И всё.             Щёки Изуку покраснели, и он отвёл взгляд, зная, что Кацуки прав. Извиняющимся голосом более низкий признался: — Прости.             Кацуки вздохнул и поднял правую руку, прежде чем снова опустить её, будто сам не знал, что делать. — Слушай. Давай не будем придавать этому большого значения, хорошо? Всякое бывает. Ты хотел потрахаться, я хотел потрахаться, и мы потрахались. Это было одноразово. Нам не нужно больше об этом говорить.             Одноразово. Вот что услышал Изуку, и ему действительно захотелось просто исчезнуть, хотя он, чёрт возьми, знал с самого начала, что именно так всё и обернётся. Как и все остальные, он был одноразовым, и, справедливости ради, он сам дал понять, что это то, чего он хочет. Только на одну ночь, — сказал он тогда. Только на одну ночь — он убедил себя, что всё будет в порядке. Каким же он был дураком.             Изуку знал с того самого момента, как Кацуки вошёл в него и трахал так, будто завтра не наступит, что ему будет мало. "Только на одну ночь" было настолько запутанной ложью, что будет преследовать его до конца жизни, потому что, Боже, если бы его могли так трахать каждый день, он бы согласился. По крайней мере, тогда у него была бы самая близкая к настоящим отношениям видимость с более высоким.             Изуку так сильно хотел Кацуки. Он любил его, как он мог не любить? Но он хотел, чтобы Кацуки хотел его так сильно, чтобы это не могло быть просто интрижкой на одну ночь. Он хотел, чтобы Кацуки желал его так сильно, что будет и второй раз.             Но Изуку просто отвечает: — Хорошо.             Кацуки кивает сам себе, довольный. — Хорошо. А теперь скажи мне, ты в порядке?             Завтра Изуку будет хромать, и Кацуки знал это. Изуку знал, что он не в порядке ни морально, ни физически. Морально он был в агонии, зная, что эта ночь надолго останется в его мыслях, и зная, что никогда не будет любим этим парнем. Физически его задницу только что раздолбили до смерти, и нет никаких шансов, что он восстановится к завтрашнему дню.             Но всё равно он хотел разозлить Кацуки.             — Почему я должен быть не в порядке? — сказал Изуку с счастливой улыбкой. — Разве я должен быть не в порядке? Каччан, не говори мне, что думаешь, что твой член настолько хорош? Я едва его чувствую.             Кацуки нажал на тормоза, тело Изуку рванулось вперёд, остановленное ремнём безопасности, и его глаза расширились, когда он посмотрел на спортсмена. Ноги Кацуки были прижаты к тормозу, они остановились посреди дороги, и спортсмен повернулся к Изуку с вызовом в пылающих глазах.             — Возможно, тебе нужен второй, блядь, раунд, — говорит ему Кацуки, его слова сочились либо гневом, либо желанием.             Глаза Изуку широко раскрылись от шока. — А?             — Ты меня слышал, — заявляет Кацуки. — Не против раздвинуть для меня ноги, Деку? Дай мне снова увидеть этот симпатичный маленький член.             Да. Да. Да. Изуку хотел сказать "да". Он знал, что его тело откажется двигаться утром, но, Господи, как же он хотел сказать "да". Тем не менее, он не хотел говорить "да" сейчас. Не тогда, когда слова Кацуки на протяжении всей ночи всё ещё жгли его так, как он не мог объяснить.             Изуку смотрит на парня сейчас: рубиновые глаза сияют, следят за каждым его движением, машина остановлена посреди тёмной дороги.             — Почему? — Изуку притворяется незаинтересованным. — Я думал, это было одноразово.             — Не стесняйся, позволь мне сделать это дважды, — ответил Кацуки не моргнув глазом, его глаза выглядели голодными, будто он не закончил свою трапезу всего несколько часов назад.             О. Это было ново, — подумал про себя Изуку. За все годы, что он подслушивал истории и прочее о похождениях Кацуки, никогда не было второго раза. Кацуки трахался, а потом уходил. Он не просил добавки. Он не шёл на второй раунд. Но только что блондин предложил второй раунд, и Изуку был в одной секунде от того, чтобы выбросить в окно своё чувство самосохранения и сказать "да". Он был бы не против, чтобы Кацуки напомнил ему, каково это — быть наполненным, быть забитым до самого желудка.             Изуку потерялся в мыслях, поэтому Кацуки заговорил снова.             — Дай мне зелёный свет, — начал своё предложение Кацуки, — и я заставлю тебя кончить дважды.             — А если не сможешь? — сказал Изуку, отстёгивая ремень безопасности, не отрывая взгляда от блондина.             Кацуки рассмеялся и наклонился, протянув руку, чтобы сжать подбородок Изуку и повернуть его лицом к себе. — Тогда мы будем здесь всё утро.             Это был хороший торг. И Изуку совершил свою импульсивную покупку. С желанием, слишком очевидным в его глазах, Изуку снова обрёк себя на погибель.             — Наверное, я не могу отказаться от такой щедрости, — сказал Изуку, хотя его взгляд уже был прикован к тому, как кадык Кацуки дёргается, когда спортсмен окинул взглядом тело Изуку.             Не теряя ни секунды, Кацуки приказал ему: — Иди сюда.             Изуку взглянул на маленькое пространство и понятия не имел, как они собираются трахаться. Кацуки отодвинул своё сиденье назад, и Изуку перелез через центральную консоль, перекидывая ноги, пока медленно не устроился на бёдрах Кацуки.             Блондин положил обе руки ему на бёдра и соблазнительно прошептал: — Вот так, детка. Садись.             Изуку не знал, что на него нашло, чтобы вдруг оборвать Кацуки: — Не называй меня так.             Кацуки, казалось, не воспринял это серьёзно и переместил руки на задницу Изуку, бросая на другого ленивый взгляд. — А почему нет, м? Тебе не нравится, детка?             Нет, не нравится. Не потому, что он не хотел, чтобы Кацуки называл его "деткой", а потому, что он знал: та лёгкость, с которой блондин произнёс это, показывала, что Кацуки называл так все свои завоевания. Чтобы заставить чувствовать себя особенными, чтобы больше прониклись моментом. Как маленькое поощрение за то, что были такими хорошими маленькими шлюхами.             — Нет, не от тебя, — Изуку глубоко целует его.             И Кацуки отвечает взаимностью, двигаясь в такт с сидящим у него на коленях, его руки массируют части тела Изуку, прежде чем немного отстраниться. — Если не от меня, то от кого же ещё?             Изуку прижимается лбом ко лбу Кацуки, и его руки опускаются к его собственным штанам, расстёгивая их, прежде чем Кацуки делает это за него и разрывает последний предмет одежды на его теле. Затем он оставляет лёгкий поцелуй на губах Кацуки, говоря: — От того, кто имеет это в виду.             Наступила секунда тишины, когда движения тела Кацуки стали более жёсткими, чем те плавные, опытные действия, к которым привык Изуку. И чужие руки на его теле на секунду как будто не знали, что делать, пока что-то неопознанное мелькнуло в выражении лица Кацуки. И Изуку не совсем понимал, что это значит, но что бы это ни было, оно прошло, и тело Кацуки снова расслабилось.             — Тот, кто имеет это в виду, да? — произносит Кацуки вслух, словно размышляя. — Надеюсь, когда ты найдёшь этого кого-то, ты вспомнишь, насколько лучше мой член, когда он будет трахать тебя, — Кацуки говорит беззаботно, прежде чем подвинуть Изуку так, что тот приподнимается, и его штаны полностью соскальзывают, оставляя зеленоволосого снова полностью обнажённым.             Глаза Изуку расширяются, он заикается: — Каччан!             — Что? — спрашивает Кацуки, скучающим и, возможно, даже немного злым тоном.             Изуку хмурит брови. — Как ты можешь так говорить?             — Потому что я захотел, — говорит ему Кацуки и жестом показывает Изуку. — А теперь садись обратно и играй со своим симпатичным членом. Я скажу тебе, когда остановиться.             Изуку покраснел и спросил: — Я думал, ты должен заставить меня кончить, Каччан.             — Мы к этому придём, — говорит ему Кацуки, прежде чем откинуться назад, чтобы наблюдать. — А сейчас я хочу, чтобы ты сам прикоснулся к себе.             Изуку моргнул, глядя на него, но почувствовал, как в нём разливается тёплая волна желания, когда прищуренный взгляд Кацуки с жадностью смотрел на его тело. Это заставляло его чувствовать себя жертвой, словно Кацуки любовался чем-то, что планировал сожрать. Ему это нравилось. Когда Изуку снова садится на колени Кацуки, он проводит руками по своему телу, пока не достигает основания своего члена. И Изуку чувствует, как Кацуки устраивается поудобнее, чтобы лучше видеть, и это возбуждает зеленоволосого. Он проводит рукой по своему стволу один раз и облизывает губы, делая это, вдыхая, пока его всё ещё чувствительный член наслаждается прикосновением.             Кацуки опирается локтем на оконную раму, а его грубые кончики пальцев поглаживают его собственную нижнюю губу, пока он наблюдает. Изуку продолжает прикасаться к себе, довольно быстро возбуждаясь из-за невероятной эротичности ситуации, и постепенно его руки на члене ускоряются, как и его дыхание. Приоткрыв губы, Изуку издаёт крошечные дышащие стоны, наполняющие машину, а лицо Кацуки полно безупречного желания.             — Хватит, — низким голосом говорит ему Кацуки, и руки спортсмена мгновенно оказываются на нём. Словно он сдерживал в себе всё только для того, чтобы откинуться и наблюдать, движения Кацуки отчаянны, голодны. Он хватает, трогает и целует Изуку с такой интенсивностью, что Изуку едва поспевает за ним. Изуку трудно справляться со всеми нахлынувшими ощущениями, и он держится за плечи Кацуки, пока блондин зарывается лицом в его шею, а его руки сжимают ягодицы Изуку, раздвигая их.             — Ты мне солгал, Деку, — говорит ему Кацуки, пока его пальцы кружат вокруг всё ещё скользкой от смазки дырочки. Спина Изуку выгибается от того, насколько чувствительной всё ещё была эта область.             Изуку задыхается. — О чём?             — "Едва чувствую", — усмехается Кацуки, — Думаешь, я бы не заметил? Как ты хромал к сиденью?             — Если ты заметил, — говорит Изуку, покусывая нижнюю губу Кацуки, — зачем ты утруждаешь себя, доказывая что-то, Каччан?             Блондин немедленно засовывает два пальца в дырочку Изуку, заставляя его заскулить, прежде чем дразнить его: — Может, это просто мой предлог для второго раунда.             Глаза зеленоволосого распахиваются от грубого вторжения, и он почти забывает осознать слова Кацуки. Блондин не шутит и не ходит вокруг да около. Используя остатки смазки, всё ещё скользкой на горячих стенках Изуку, Кацуки трахает его пальцами на переднем сиденье машины, пока Изуку откидывает голову назад в удовольствии.             — Блядь, — Кацуки звучал раздражённо. — Какого чёрта ты всё ещё такой тугой.             Парень, о котором идёт речь, впивается зубами в плечо Кацуки, чтобы подавить стон, но блондин резким движением отдёргивается, прежде чем предупредить Изуку: — Не оставляй следов.             Изуку на секунду выходит из блаженства от этого приказа, и его глаза открываются, чтобы уставиться на суровый рубиновый взгляд Кацуки. Блондин выглядел довольно серьёзно в этом вопросе, и хотя было немного больно видеть, что спортсмен, кажется, так встревожен самой мыслью о том, что Изуку может оставить на нём отметину, зеленоволосый кивает. Значит, похоже, с Кацуки ничего не может быть постоянным. Их дружба, их близость, даже прикосновения, которые Изуку разрешалось давать.             Прежде чем Изуку успевает подумать об этом дальше, Кацуки продолжает, на этот раз добавляя ещё один палец.             Изуку, всё ещё потрясённый предыдущим приказом, говорит блондину со ложью на устах: — Поторопись. Мне становится скучно.             Кацуки начинает смеяться, хотя ничего смешного не было. — Скучно, значит. Это в первый раз.             Затем блондин тянется к центральной консоли и начинает шарить там левой рукой, в то время как его правые пальцы всё ещё работают над Изуку. Поднеся то, что выглядело как презерватив, к зубам, Кацуки разрывает упаковку и одной рукой натягивает его на свой сочащийся член.             — Что, — спрашивает Изуку, пытаясь успокоить своё дыхание. — Не привык, чтобы тебя хвалили за ка– Блядь! — Изуку ругается, что случается редко.             Потому что Кацуки. Ебучий Кацуки Бакуго, без всякого предупреждения, вытаскивает пальцы и, не колеблясь ни секунды, начинает входить в Изуку. Ноги зеленоволосого немедленно обвиваются вокруг талии блондина, и он вскрикивает одновременно от удовольствия и боли.             Кацуки снова рассмеялся, руки держались по обе стороны от Изуку. — Что бы ты ни говорил, Деку, твоё тело реагирует на меня.             Изуку не мог не застонать, когда Кацуки медленно входит в него до конца. Его тугие стенки всё ещё были чрезвычайно чувствительны. — Заткнись.             Кацуки продолжает, прижимаясь лбом ко лбу Изуку, и начинает вгонять свою толстую длину в крошечную дырочку. — Такой чувствительный. Как мило, — Кацуки растягивает его. — Скажи мне снова. Тебе было скучно?             Затем блондин поднимает ноги Изуку и входит ещё глубже под углом. — Мои извинения, Деку. Позволь мне показать тебе, насколько я могу быть захватывающим.             А затем, без дальнейших предупреждений, Кацуки начал вбивать свой член обратно в дырочку Изуку, не утруждая себя постепенным ускорением темпа. Спортсмен сразу же перешёл на интенсивный темп, и рот Изуку был открыт, капельки слюны скапливались в уголках его рта, пока он пытался смотреть, как тяжёлый член Кацуки врезается внутрь него. В конце концов он сдаётся, не в силах удержать своё тело воедино, будучи полностью разрушенным изнутри, и наслаждается этим, и его голова падает на спинку сиденья, грудь тяжело дышит, губы опухшие и блестят от слюны после грубых поцелуев Кацуки.             — Каччан, — простонал Изуку его имя.             — Кацуки, — поправил его блондин, продолжая касаться каждой глуби́нной точки внутри Изуку. Зеленоволосый будет чувствовать пустоту в животе, когда это закончится, он знал это.             Более низкий парень немедленно подчинился: — Кацуки, пожалуйста, — выдохнул он.             При этом спортсмен меняет их позиции, так что Изуку снова оказывается сверху, но вместо того, чтобы заставлять Изуку работать, Кацуки просто приподнимает бёдра Изуку из положения сидя и продолжает трахать более низкого парня снизу вверх. Глаза Изуку распахиваются, когда его грудь падает на грудь Кацуки, в то время как блондин держит его за задницу, а его бёдра толкаются вверх, в Изуку. Машина трясётся, и Изуку благодарен, что они находятся в глухой чаще, иначе парковка посреди лесной дороги, чтобы трахаться, как отчаянные кролики, была бы проблемой.             Их дыхание прерывистое, и пухлая задница Изуку подпрыгивает каждый раз, когда Кацуки входит в него снизу. Изуку в блаженстве. Его голова затуманена всепоглощающими ощущениями прикосновений Кацуки, дыхания Кацуки, движений Кацуки внутри него. Его кровь бежит по всем венам, сердце работает на пределе. Он мог бы заниматься этим вечно.             И Изуку, в своём оцепенении, тоже произнёс это вслух: — Я м-мог бы... — он задыхался. — ...заниматься этим всю ночь.             Кацуки усмехнулся, притягивая Изуку для поцелуя с игрой языков, прежде чем ухмыльнуться. — Осторожнее с желаниям.             И Изуку, честно говоря, был благодарен, что не был осторожен, потому что в итоге продержался всего около десяти минут, прежде чем кончить себе на живот, а следом за ним и Кацуки. Тело Изуку трясётся, когда наступает его второй оргазм за ночь, и он зарывается в объятия Кацуки, не в силах подняться.             Кацуки, не говоря ни слова, отодвигает Изуку от себя в сторону. И они не лежат в объятиях друг друга, от чего в груди Изуку кольнуло. А скорее, рядом друг с другом, оба парня отдышиваются, пока Кацуки снимает презерватив, завязывает узелок на конце и кладёт его в маленький пакетик для утилизации.             И снова Изуку наблюдает за плавными движениями и вновь осознаёт, насколько опытен в этом был Кацуки. Всё казалось таким естественным. И Изуку обрекает себя на размышления в своей послеоргазменной ясности о том, сколько раз другой трахал кого-то точно так же в этой машине. Он знал, что это не его дело, не его жизнь, не его выбор. И всё же зеленоволосый мог лишь так много сделать со своей неуверенностью.             Изуку смотрит на парня, в которого он болезненно влюблён — осознание, которое пришло к нему всего несколько часов назад, — и чувствует тоскливую печаль, зная, что это единственный способ иметь Кацуки. В ночные часы, когда единственными, кто мог видеть, были сверчки, поющие для них свою песню.             Кацуки наклоняется вперёд, постукивая рукой по консоли, пока Изуку просто откидывается назад, чтобы прийти в себя. Зеленоволосый поднимает руку, чтобы снова провести по татуировке на спине Кацуки, скользя пальцами по крыльям, а затем к интенсивным глазам, которые почти напоминают глаза самого Кацуки. Сила. Полёт. Ястребы — хищные птицы с острыми когтями, достаточно смертоносными, чтобы пронзить сердца. И именно сейчас Изуку чувствовал себя добычей.             Блондин поворачивает голову, смотрит на всё ещё обнажённое тело Изуку и наклоняется, чтобы провести пальцем по его веснушкам, прежде чем сказать: — У меня есть ещё три, — указывая на презервативы в центральной консоли. — Мы могли бы использовать всю упаковку.             Челюсть Изуку отвисает, и он моргает, глядя на Кацуки. — Мы могли бы что?             Кацуки опускает лоб на лоб Изуку. — Использовать всю упаковку. Остаться здесь до утра.             Другой хихикает, закрывая лицо руками. — Каччан, ты физически не сможешь этого сделать.             — Да ну? — усмехается Кацуки, протягивая руку, чтобы убрать руки Изуку. — Проверь меня.             Изуку криво улыбается Кацуки. — Мы посреди дороги.             — Да, — кивает Кацуки. — Мы могли бы сделать это посреди твоей подъездной дорожки, если ты предпочитаешь быть ближе к дому.             Изуку щёлкает Кацуки по руке. — Как будто мои отношения с мамой и так недостаточно напряжены.             — Интересно, как бы... — Кацуки целует Изуку вдоль челюсти, — ...тётя отреагировала бы, узнав, что её драгоценного сыночка трахал снова, — поцелуй на грудь Изуку, — и снова, — ещё один поцелуй на живот парня. — И снова, — и один на бёдра Изуку. — И снова... я, — Кацуки усмехается.             Лицо Изуку краснеет от этой мысли, и его ноги сжимаются вместе, когда Кацуки опускается ниже. — К-Каччан.             Другой мычит, снова запрокидывая голову, чтобы посмотреть на Изуку, и ждёт.             Изуку посмотрел в эти глаза и понял, что никогда не сможет сказать "нет", и это убивало его. Потому что он знал, что для него хорошо. Он знал, что убережёт его, когда всё это пойдёт прахом. И всё же, глядя в глаза, которые он любил, наполненные похотью к нему и только к нему в этот момент, Изуку знал, что он пропал.             — Используй всю упаковку, — говорит ему Изуку тихой мольбой. Если это всего одна ночь, то, чёрт возьми, Изуку выжмет из неё максимум.             Это была не одна ночь.             Если Кацуки был тем, кто это предложил, то блондин, конечно же, сделал вид, что забыл об этом. Более того, Кацуки не только притворился, что забыл о том, что случившееся должно было быть разовым событием, но и решил, что ему просто будет мало.             Да, они использовали всю упаковку презервативов, и когда наступило шесть утра и ему пришлось практически нести Изуку внутрь, учитывая, что он не мог идти, первое, что Кацуки, казалось, сделал, — это пошёл покупать новую.             Как именно Изуку это узнал? Потому что на следующий же день после занятий в его окно постучали, и когда Изуку, болезненно хромая, подошёл к окну, точно зная, кто по ту сторону, Кацуки запрыгнул внутрь и встал перед Изуку, глядя на него сверху вниз.             Изуку уставился на огромного ста девяносто трёх сантиметрового блондина широко раскрытыми глазами, который смотрел на него сверху вниз с полным и абсолютным желанием, и прежде чем он успел даже спросить, что происходит, Кацуки взял мягкое лицо Изуку в свои грубые ладони и притянул его для глубокого поцелуя. Эти сладкие губы, на вкус как сахар. Изуку, шокированный действием, не мог пошевелиться мгновение, пока Кацуки действовал решительно, но через мгновение зеленоволосый, решив, что задаст вопросы позже, обхватывает руками более высокого и с таким же отчаянием отвечает на поцелуй. И ещё около пяти минут они грубо целуются, будто время на исходе, прежде чем Изуку отстраняется.             — Ради этого ты здесь? — спрашивает его Изуку, маленькая ниточка слюны срывается с его губ. — Чтобы трахаться?             — Да, — Кацуки покусывает нижнюю губу Изуку. — И чтобы украсть тебя поиграть в баскетбол.             — Каччан, — Изуку бросает на него взгляд. — Ты не можешь думать, что после прошлой ночи я смогу играть в баскетбол.             Кацуки задумчиво мычит. — Значит, просто трахаться, да?             Зеленоволосый закатывает глаза. — А что случилось с тем, что это было на одну ночь?             — Я этого не помню, — отрицает Кацуки. — Если ты не хочешь, то нормаль–             — Я хочу, — говорит Изуку, прежде чем его рациональная сторона успевает включиться. Да, он хотел. Даже с жгучей болью в заднице, с болью в бёдрах и пустотой в животе, Изуку не мог перестать думать о прошлой ночи. Он хотел. Сука, как же он хотел.             Кацуки приподнимает бровь. — Похоже, ты уже об этом подумал.             Изуку смотрит на более высокого снизу вверх широко раскрытыми глазами. — Ты, похоже, тоже.             — Да, это так, — говорит ему тогда Кацуки. — Скажи мне. К каким выводам ты пришёл, Деку.             Изуку всё ещё держит руки на плечах Кацуки, а его взгляд прикован к губам блондина. Его сердце колотится, и он пытается найти ответ, который не слишком бы указывал на его внутреннюю эмоциональную борьбу.             Изуку отвечает: — Мне... — он не уверен, как это сформулировать. — Мне хочется больше, — говорит он Кацуки.             Если быть честным, Изуку хочется бóльшего во всём. Он хочет больше нежности. Он хочет больше времени. Он хочет больше чувств от Кацуки, даже если знает, что не получит их. Но если всё, что он может получить, — это больше секса, то он возьмёт то, что может.             — Хорошо, — говорит ему Кацуки, лоб ко лбу. — Мне нужно больше.             Небольшое изменение в формулировке удивило Изуку, но это только разожгло огонь в его системе. Глаза Изуку расширились от заявления Кацуки, и они некоторое время сохраняли этот странный зрительный контакт, когда Изуку задаётся вопросом, была ли это просто игра для Кацуки или эти слова действительно исходят из его рта. У него было время только немного подумать, прежде чем Кацуки снова наклоняет голову, чтобы захватить губы Изуку своими, и зеленоволосый закрывает глаза, чтобы принять поцелуй.             Что происходит? — спрашивает Изуку про себя. Всегда казалось, что как только он привыкает, налетают какие-то перемены и заставляют его осознать, что есть ещё больше, в чём он нуждается, чего он хочет. И он думает, как долго может продлиться эта новая динамика между ними, прежде чем нагрянет очередная буря и заставит его нуждаться в бóльшем, чем эта бездушная близость, не предназначенная для настоящих влюблённых. Руки Кацуки любили трогать его, это он знал наверняка. Его рубашка была сжата в ладонях Кацуки, который был крепко прижат к нему, и Изуку чувствовал, будто у него прямо из лёгких украли дыхание, пока Кацуки глубоко целовал его. И как раз когда казалось, что блондин собирается пойти дальше, Изуку положил руку ему на грудь.             — Подожди, — Изуку было даже больно произносить это.             Кацуки отстранился и посмотрел на низкого парня с оленьими глазами.             Изуку сглотнул, не уверенный, стоит ли ему просить об этом. Но ради своего же блага он чувствует, что должен.             — Секс... — нервно говорит Изуку. — Мы можем не делать этого сегодня? У меня всё ещё очень болит после прошлой ночи.             Причина, по которой Изуку не особо хотел просить об этом, заключалась в том, что он был глупо напуган. Он боялся, что если он откажет Кацуки, то блондин просто обратится к кому-то другому. И каждый раз, думая об этом, никакая боль в его теле не могла сравниться с болью в его голове, когда он представлял эти руки на ком-то другом, эти губы на ком-то другом. Изуку боялся, что если он не займёт своё место в постели Кацуки, то это сделает кто-то другой.             Но он знал, что это ошибочно во многих отношениях. И что он не должен чувствовать себя обязанным спать с кем-либо, когда его тело не в состоянии этого выдержать. Тем не менее, это не стирало страх потерять самое близкое, что у него было к настоящей близости с Кацуки.             И, похоже, это было заметно, потому что блондин спрашивает его тогда.             — Конечно, идиот, — Кацуки бросает на него взгляд. — Хули ты так нервничаешь?             Изуку отводит взгляд, потирая затылок. — А, разве?             Блондин заставляет Изуку посмотреть на себя. — Да. Скажи мне. Почему?             Изуку отчаянно хочет снова отвести взгляд, но не может, поэтому просто говорит: — Я просто не хочу, чтобы ты чувствовал... неудовлетворённость.             Кацуки прикусил щёку изнутри, глядя на потолок, прежде чем снова перевести взгляд на Изуку, и затем сказал ему строгим голосом: — Эй, задрот. Если ты когда-нибудь потрахаешься с куском дерьма, который будет чувствовать себя неудовлетворённым, если у тебя нет настроения для шалостей, то я сам пойду за ним. А потом я отвешу тебе леща за такие тупые решения.             Изуку рассмеялся, чувствуя одновременно облегчение от того, что у Кацуки всегда был способ присмотреть за ним с помощью какого-нибудь жизненного урока, и, как ни странно, грусть от того, что Кацуки недостаточно хотел Изуку для себя, чтобы беспокоиться о возможности того, что Изуку переспит с кем-то другим. Это было глупо, но Изуку хотел, чтобы Кацуки так сильно ненавидел саму мысль об этом, что даже не поднимал этого предложения. Всё, что говорил Кацуки, его попытка угрозы — это были вещи, которые заботливые друзья говорят друг другу. А Изуку не хотел быть другом.             — Пойдём, тогда, — говорит ему Кацуки, отодвигаясь.             Изуку хмурится. — Эм, куда?             Спортсмен жестом указывает вниз по лестнице. — Играть в баскетбол.             Изуку качает головой. — Каччан, ты разве не видел меня сегодня в школе? Я не могу играть в баскетбол сегодня, я едва могу ходить.             Кацуки фыркает. — Конечно, видел. Ты бы видел рожу Ублюдка.             — Кайто? — глаза Изуку расширяются, когда он вспоминает.             — Как ты, блядь, хромал, — вспоминает Кацуки. — Надеюсь, этот придурок знал, что это был я.             Изуку раздражён. — Каччан! Это не смешно. Мои друзья весь день спрашивали меня, что случилось.             — Да? — спрашивает Кацуки, заинтригованный. — И что ты им сказал?             Изуку отводит взгляд. — Я сказал, что упал с лестницы, — он краснеет, прежде чем начать обвинять: — Что и случится, если ты попытаешься заставить меня выйти из моей комнаты!             Кацуки закатывает глаза и затем поворачивается, медленно опускаясь в низкий присед. — Забирайся, тогда.             — А? — Изуку моргает на Кацуки.             Блондин поднимает голову. — Поторопись, дерьмовый задрот. Забирайся мне на спину.             Изуку мягко толкает голову Кацуки вперёд. — И что именно делать?             — Мне нужно разжевать для тебя, Деку? — стонет Кацуки. — Мы будем тусоваться, мелкий засранец.             — О? — дразнит Изуку с улыбкой. — Ты собираешься носить меня повсюду?             Блондин нетерпеливо закатывает глаза. — Очевидно. А теперь залезай, сука.             — Ладно, ладно! — говорит Изуку, прежде чем опуститься на спину Кацуки. Блондин легко перехватывает ноги, чтобы удерживать бёдра Изуку, и встаёт, словно зеленоволосый ничего не весит. Изуку крепко держится, положив подбородок на плечо парня. Он задаётся вопросом, какой могла бы быть их жизнь. Ещё вчера Кацуки прижал его к земле под лунным светом и лишил его девственности без обещаний нежности, а сегодня он носит Изуку на спине повсюду, лишь бы они могли выбраться из этого дома.             Когда Изуку устроился, Кацуки легко направился к выходу из спальни и вниз по лестнице, издавая топочущие звуки, пока спускался, и притворяясь, что роняет Изуку вперёд по лестнице, заставляя более низкого угрожать вырвать у блондина клоки волос.             — Кацуки? — раздался слабый, женский голос с кухни.             Кацуки останавливается внизу лестницы и смотрит на тускло освещённую кухню, где стоит Инко Мидория с кружкой чая в руке. Её глаза немного печальны, но она с любопытством наблюдает за ними, точнее, за улыбкой на лице Изуку, которая сменилась грустным выражением, когда он увидел мать. Её волосы были немного растрёпаны, и атмосфера на первом этаже дома была отвратительной.             — Тётя, — кивает ей Кацуки.             — Мама, — мягко говорит Изуку, отводя взгляд от неё из-за чувства вины, боли и остаточного гнева.             — Я не видела, как ты заходил, — говорит Инко Кацуки.             К этому моменту Инко знала, что есть способы проникать в дом и выходить из него, особенно через комнату Изуку. Поэтому Кацуки просто ничего не сказал. Он заходил несколько раз после всей этой катастрофы между Изуку и его матерью, но Инко в основном держалась особняком, довольно внимательно наблюдая за их взаимодействием.             — К-куда... — начала Инко, её тихий голос наполнил ещё более тихий дом. — Куда идёте?             Изуку повернул лицо так, чтобы его щека лежала на спине Кацуки с другой стороны, не глядя прямо на мать.             И поэтому Кацуки ответил за него: — Мы идём на баскетбольную площадку. Около Хинто-стрит.             — О... — отвечает Инко и просто смотрит в свою чашку чая мгновение, прежде чем продолжить: — Веселитесь и... будьте осторожны.             Изуку просто замер. Он мог сказать, насколько ей было больно это говорить, и по привычке его мать добавила в конце "будьте осторожны". И поэтому, тихо, Изуку просто отвечает: — Спасибо.             Кацуки выходит из дома, всё ещё с Изуку на спине, спускаясь с крыльца, прежде чем сказать более низкому: — Залезь в мой карман и достань мою колонку и телефон.             Изуку поджимает губы. — Залезть... в твои карманы?             — Да, — Кацуки бросает на него забавный взгляд. — Ты ещё вчера скакал на моём члене, а теперь слишком, блядь, стесняешься залезть ко мне в карман? Господи, Деку.             Изуку широко раскрывает глаза. — Каччан! Не говори это вслух.             — О, прости, — Кацуки указывает на телефонные столбы. — Было бы ужасно, если бы эти вороны подслушали нас.             Изуку просто качает головой, прежде чем дотянуться до кармана, чтобы взять колонку, и подключить её к телефону Кацуки. Он подносит сканер лица к лицу Кацуки, чтобы получить доступ, и открывает его музыку.             — Какую песню? — спрашивает Изуку.             Кацуки задумывается, стоя на обочине. — «Into The Night». Бенни Мардонеса.             Изуку вводит название и смеётся. — Ты вообще знаешь, о чём эта песня?             Блондин пожимает плечами. — А нужно ли? Мне нравится, как она звучит.             Зеленоволосый просто смеётся про себя над иронией, не понимая, ненавидит он это или ценит.             — Что-то смешное? — спрашивает Кацуки.             Изуку мычит. — Это правда хорошая песня. Она о парне. Он видит девушку, у которой неблагополучная домашняя жизнь. Отсюда и строчка "watching it all fall apart". И–             — Ты серьёзно собираешься сделать мне полный анализ песни? — фыркает Кацуки.             — Да, — Изуку бьёт его по голове. — А теперь слушай.             — Слушаю, слушаю, — говорит Кацуки, чтобы избежать нападения.             — В общем, видя эту девушку, он испытывает желание увести её. Это действительно слышно в припеве, — говорит Изуку, прежде чем начать петь в такт с наступающим припевом.             — If I could fly, I'd pick you up, — драматично поёт Изуку. — I'd take you into the night, And show you a love. Like you've never seen, ever seen, — в конце он для драматичного эффекта вытягивает руку к небу.             Кацуки кивает на это. — Да?             — Да, — Изуку кивает и затем смотрит на Кацуки. — А теперь, раз ты спросил, Каччан, ты выбрал эту песню намеренно?             Изуку спросил потому, что параллели были очевидны. Неблагополучная домашняя жизнь. Всё рушится. If I could fly, I'd pick you up. I'd take you into the night. На что ещё мог намекать Изуку.             У Кацуки был простой ответ: — С чего бы мне?             Изуку поджимает губы. Похоже, нет. И пожимает плечами. — Забудь.             И затем они продолжают идти, слушая заводной, но слегка грустный трек восьмидесятых.             — И ещё кое-что, — комментирует Кацуки. — Почему в доме так, блядь, трудно дышать? Господи, тётя выглядит ужасно.             — Я знаю, — грустно смеётся Изуку. — Она в последнее время какая-то странная.             — В каком смысле? — интересуется Кацуки.             Изуку пожимает плечами. — Я не знаю. Она просто... говорит всего пару слов иногда.             — Она одумается, — говорит Кацуки. — А если нет, то ты не можешь вечно ждать.             — Она моя мама, Каччан, — напоминает ему Изуку с лёгким смехом. — Легко говорить, что ты сдашься, или сбежишь, или возненавидишь человека, когда смотришь со стороны. Но когда она твоя собственная мать, которая одевала и кормила тебя с рождения и с которой у тебя связано много и хороших, и плохих воспоминаний, это не так просто.             Кацуки слушает. И Изуку благодарен ему за это.             — Все любят злиться на мою мать от моего имени, включая тебя, — улыбается Изуку. — И я благодарен. Потому что я тоже расстроен. Но в конце концов, я всё равно люблю её.             — Я знаю, — говорит Кацуки, идя по дороге с Изуку на спине.             Улицы начинают окрашиваться в золотой цвет, когда закат опускается на небо. На этой неделе не было дождя, насколько знал Изуку, что было приятным перерывом после недель дождя, которые у них были раньше. Хотя это было красиво, он может быть вдали от классических закатов Исэ только так долго.             — Странная штука — любовь, — говорит Изуку небу, болтая ногами, пока Кацуки несёт его на закорках. — Кто-то может вмиг разбить тебе сердце, пронзить его словами, что убивают, и поступками, что мучают. А ты всё равно отдашь его.             Кацуки, кажется, некоторое время не знает, что ответить — блондин молчит, словно в раздумьях. Он пинает гравий на дороге под ногами, а Изуку просто держится.             — Зачем кому-то так поступать? — наконец спрашивает Кацуки, в его тоне искреннее любопытство, смешанное с осторожностью.             Изуку смеётся и смотрит на профиль Кацуки, изучая его челюсть, глаза, переносицу. — Потому что любовь — это как полёт.             Кацуки замедляется и останавливается, глядя вперёд, слова вертятся на кончике его языка, прежде чем он поворачивается к Изуку, но не смотрит прямо на него.             И тогда Кацуки говорит ему: — Всё, что летает, однажды падает.             Оу.             Баскетбольная площадка выглядела так, как Изуку видел в фильмах, если это вообще имело смысл. Уличная площадка с выцветшим покрытием, огороженная сеткой-рабицей по периметру. Рядом — продуктовый магазинчик, несколько домов по соседству. А на заднем плане высились горы Исэ, над которыми нависали золотистые облака, а ландшафт расцвечивали ленты оранжевого и розового.             Когда они прибыли, на площадке никого не было, но Кацуки всё равно заходит внутрь и, присев, поднимает баскетбольный мяч. Изуку слезает в процессе, встаёт на свои две ноги и потягивается, разминая спину. Его рубашка приподнимается, обнажая подтянутый живот, и Изуку чувствует расслабление, когда лёгкий ветерок треплет его волосы.             Кацуки, готовый к игре, в баскетбольных шортах и красной футболке, начинает вести мяч в руках, поглядывая на Изуку.             — Это даже нечестно, — пожаловался Изуку. — Ты выше меня на целую голову.             — Я не виноват, что мне повезло, Деку, — пожал плечами Кацуки и бросил мяч Изуку. — На, тогда тебе первому мяч.             Изуку поймал мяч, несколько раз ударил им об пол, а затем попытался обойти Кацуки с мячом. Это определённо было нечестно. Всё — от прыжка Кацуки, его ширины, движений и до всего остального — было уровня спортсмена божественного класса, и Изуку задавался вопросом, не привёл ли его Кацуки сюда, чтобы поднять собственную самооценку.             Изуку делает обманное движение, намереваясь застать Кацуки врасплох, прежде чем броситься в сторону площадки. Кацуки, конечно, не купился на финт. Резкое движение в другую сторону вызвало волну боли, пронзившую позвоночник Изуку, и он поморщился от боли, схватившись за бок. Издав небольшой вскрик, Изуку крепко сжимает мяч и кусает губу.             — Блядь, — замечает Кацуки и бросается к Изуку. — Твою ж, нам нужно быть осторожнее. Ты в поряд–             Изуку прекращает притворяться, когда защита Кацуки полностью ослаблена, и использует эту возможность, чтобы бросить мяч и заработать очко с того места, где он стоял. Попав в кольцо, Изуку вскидывает руки и радуется за себя.             Кацуки бросает на него ужасный взгляд и тычет пальцем в более низкого. — Ты жульничаешь, кусок дерьма, да, Деку?             Изуку смеётся. — То, что ты ростом метр девяносто три и в отличной форме, а я низкий и испытываю боль, само по себе жульничество, Каччан. Я просто хорошо использовал свои ресурсы.             Кацуки проводит рукой по своим светлым волосам. — Я не могу поверить, что ты использовал мою редкую доброту в своих интересах.             Изуку покачал головой с ухмылкой. — Я очень ценю твою заботу, Каччан! Не пойми меня неправильно.             — Слишком поздно, — притворяется преданным Кацуки, отворачиваясь от Изуку. — Наша дружба окончена. Скажи мистеру Тошинори, что ты всё разрушил.             — Это всё моя вина, да? — кивает Изуку, подыгрывая. — Как я могу её загладить? Хочешь, я в этот раз буду сверху?             Кацуки приподнимает бровь и уголок губы в неверии. — Задрот, что это за предложение?             Изуку продолжает дразнить его: — Я имею в виду, это ты всегда говоришь мне быть более спонтанным.             — Нет, — Кацуки качает головой и направляется к Изуку. — Я сделаю вид, что ты, блядь, этого не предлагал.             — Почему нет? — Изуку отступает назад, смеясь.             Кацуки закатывает глаза, заходит за спину Изуку, приседает и просовывает голову между ног более низкого, а затем встаёт. Изуку сразу же теряет равновесие, но Кацуки удерживает его, так что зеленоволосый теперь сидит на плечах спортсмена. Кацуки всё ещё держит баскетбольный мяч в руках и поднимает его к Изуку.             — Хочешь забить сверху? — спрашивает Кацуки.             Обрадованный, Изуку берёт мяч. — Безусловно.             И так, с Изуку на плечах Кацуки, зеленоволосый успешно забивает сверху. С натяжкой, конечно, но это сработало. В такие моменты Изуку легко забыть, что между ними происходит нечто, далёкое от невинности. Даже с грубыми комментариями, когда Кацуки делает глупые вещи, например, помогает ему забить сверху, или ведёт с ним обычные нелепые разговоры, трудно думать, что ещё вчера более высокий увёз его в страну чудес, где удовольствие лишь временно заменяло боль.             И даже сейчас, когда они — после того, как ещё немного поиграли — сидят на земле баскетбольной площадки, а остаточное тепло солнца исходит от земли, хотя солнце быстро садится, Изуку снова напоминает себе о болезненной любви, которую он чувствует каждой клеточкой своего существа.             Из колонки играет «Right Here Waiting» Ричарда Маркса. Когда начинается романтичное фортепианное вступление, Изуку поворачивается к Кацуки и позволяет сладкой музыке окутать воздух, в котором они сидят, глядя на горы за баскетбольной площадкой и розовые облака, которые становятся темнее по мере того, как солнце опускается за горизонт.             Свечение на коже Кацуки выглядит как мягкий розово-оранжевый цвет, и Изуку мог бы смотреть вечно. В глазах Изуку Кацуки — одна из самых прекрасных вещей, которые ему довелось увидеть. Блондин не смотрит на него, но это всё равно приятно. Именно в такие искренние моменты, когда Кацуки выглядит безмятежным в его присутствии, Изуку ценит его больше всего — просто за то, что он здесь, с ним.             Изуку начинает тихо напевать, снова поворачивая голову к небу: — Whatever it takes, Or how my heart breaks. I will be right here waiting for you, — он желает, чтобы то, о чём он поёт, не было правдой. Боже, как он желает, чтобы это было не так.             Если бы год назад кто-то сказал Мидории Изуку, что он будет регулярно заниматься сексом с Бакуго Кацуки, он бы подумал, что это какая-то больная шутка. Но теперь, когда это происходит, зеленоволосый едва знает, что об этом думать. Не потому, что тут не о чем думать. Нет, дело совсем не в этом. Скорее, потому, что думать слишком о многом.             В конечном счёте, секс был невероятным. Справедливости ради, Изуку не с кем было сравнивать, но он всё равно знал, что член, который он получал, был не похож ни на что другое. Это был член Кацуки. Того, кого все хотели, кого желали до безумия. И всё же ночи блондина проводились в постели Изуку. Или в его машине. Или практически где угодно. Для Кацуки не имело значения ни место, ни время, казалось, у спортсмена хватало выносливости на всё.             Что касается Изуку, он едва мог осознать, что его полностью уничтожают либо каждую ночь, либо через ночь. Его тело относительно привыкло к этому, удовольствие значительно перевешивало любую остаточную боль, которая у него была, но лишь едва перевешивало ту ментальную борьбу, с которой он сталкивался после.             К этому моменту Изуку усвоил несколько вещей как о себе, так и о своём "друге". Во-первых, они могли выдерживать несколько раундов, если между ними было достаточно времени для восстановления. И это было небольшой проблемой, если дело было поздно ночью, а Инко Мидория была внизу по лестнице и налево. У Изуку не было возможности кричать, поэтому Кацуки просто трахал его, зажав рот более низкого рукой. Слёзы Изуку от удовольствия текли по грубым рукам блондина, плотно зажимающим его рот, пока спортсмен входил в него сзади. Задница Изуку в воздухе, лицо уткнуто в матрас, а звук его члена, шлёпающего по ягодицам Изуку, казался одной из любимых поз Кацуки, судя по тому, как часто он хотел видеть Изуку в ней. Что касается зеленоволосого, он любил, когда он был в миссионерской позе, с ногами, перекинутыми через плечи Кацуки, когда более высокий грубо входил в него под углом.             Кацуки каждый раз находил его простату, и Изуку так сильно кричал, что блондину приходилось либо засовывать лицо зеленоволосого в матрас, либо зажимать рот рукой. Чтобы мать парня не поднялась и не увидела, что, чёрт возьми, происходит. Но Инко была пределом того, кому Кацуки небезразлично, кто слышит, потому что в любом другом месте всё было позволено.             Один довольно глупый случай произошёл, когда Изуку затащили в раздевалку команды по прыжкам с шестом во время специального тренировочного времени в школьные часы. Он зашёл, чтобы передать что-то из школьного офиса, когда Изуку затолкал в раздевалку никто иной, как сам Кацуки, и через несколько минут руки уже были повсюду на нём. Одежда слетела ещё быстрее. А прелюдия едва длилась, так как Изуку и Кацуки оба уже были невероятно возбуждены.             — Каччан, — тихо застонал Изуку, запрокидывая голову на шкафчик, к которому его прижимали. — Н-не здесь.             — Не здесь? — губы Кацуки сосали пухлые, набухшие соски, такие восхитительно розовые для него. Его руки держали талию Изуку, а его член уже был приставлен ко входу парня. — Хм, почему нет?             Изуку вспомнил тот случай в копировальной комнате, который оставил горький привкус во рту. Та девушка. Она тоже хотела заняться этим с Кацуки в школе. Что тогда сказал спортсмен?             Изуку закрывает глаза и выдыхает, когда Кацуки уже начинает восхитительно входить в него, и Изуку, честно говоря, не хотел, чтобы он останавливался. — Не хочу, чтобы тебя выгнали... У тебя... большое будущее.             Кацуки рычит ему в ухо, пока его член проникает всё глубже в стенки Изуку: — А у тебя разве нет? Не неси мне эту херню.             — И что? — говорит Изуку, в то же время противоречиво опускаясь ниже на толстой длине блондина. — Суть остаётся. Мы... — он задыхается, когда чувство наполненности охватывает его. — ...не должны этим заниматься здесь. Ты можешь влипнуть в неприятности.             Кацуки отстраняется на мгновение, чтобы посмотреть на Изуку, а затем прямо признаётся: — Честно, Деку?             Изуку смотрит на блондина.             — Мне сейчас так похуй, — говорит ему Кацуки.             По какой-то странной причине Изуку нашёл это невероятно сексуальным. Не то чтобы он хотел, чтобы Кацуки рисковал быть отстранённым из-за него или того хуже, но сам факт того, что Кацуки так сильно нуждался в том, чтобы трахнуть его, что ему было всё равно, возбудил его. И пока Кацуки трахает его у шкафчика, спины покрыты потом, и заставляет его кончить на тренировочную форму спортсмена, Изуку даже не может заставить себя испытывать сожаление.             Всё это время Кацуки оставался верен своему обещанию. Во время секса он никогда не обращался с Изуку нежно. Когда они оба кончали, Кацуки выходил из него и ложился рядом, но никогда достаточно близко, чтобы обнять. Он никогда не позволял лишних секунд, чтобы слишком много думать о том, что произошло.             Кацуки был красивым, но жестоким партнёром.             Изуку никогда не мог угадать своё место в жизни Кацуки, кроме общего понимания того, что другой заботится о нём до некоторой степени как о друге, даже близком. У них был секс, и много. Кацуки любил прикасаться к нему, так отчаянно, что Изуку жаждал этого. И всё же они должны были быть всего лишь друзьями.             Изуку следовало ожидать сдвига в их динамике. Чёрт возьми, он должен был этого ожидать.             При всех разговорах о том, чтобы не принимать это всерьёз или не позволять этому на что-либо влиять, Изуку следовало знать лучше. В какой вселенной можно спать с человеком, которого любишь, который видит в тебе только друга, и не ждать каких-то перемен. В любом случае, Мидория Изуку должен был винить себя за то, что был таким наивным.             Зеленоволосый даже не мог определить, что это за перемена, ведь она происходила так постепенно. Кацуки никогда не забывал напоминать ему об одном последнем. Только на одну ночь, — сказал ему Кацуки.             Конечно. Это нормально. Нет, это определённо не было нормально, учитывая, что он потерял девственность и теперь его до смерти трахал парень, который явился и перевернул его мир с ног на голову за одну ночь, и сказали, что он никогда не будет любим им. И всё же Изуку был вынужден верить, что всё будет хорошо. Что они каким-то образом останутся нормальными во всём этом. По крайней мере, так думал Изуку.             Чего он не ожидал, так это напряжения. Нет, это было не обязательно неловкое напряжение, не в том смысле, что они сидели рядом друг с другом и им нечего было сказать. Нет, это никогда не было проблемой. Это? Это было что-то другое. Такое напряжение разжигало огонь в животе Изуку и заставляло его мозг работать на пределе, пытаясь понять, что, чёрт возьми, только что произошло.             Во-первых, был зрительный контакт. Казалось, каждый раз, когда они проходили мимо друг друга, взгляд Кацуки скользил по нему, прежде чем встретиться с его глазами, и, ёбаный рот, как же странно Кацуки смотрел на него. Словно он хотел что-то сказать или сделать, но не делал. Пока позже Изуку не оказывался в постели, не стонал в подушку, а Кацуки занимал своё место сверху него. И даже во время обеда, когда Изуку сидел с друзьями, Кацуки заходил, и они смотрели друг на друга. Блондин не отводил взгляда, шагая, пока не приближался к своему столику, а затем продолжал свой разговор так, будто ничего не произошло. Часто это даже не заканчивалось сексом. Кацуки просто смотрел на него так, чтобы в итоге ничего не сказать.             Во-вторых, были невысказанные слова. Это раздражало Изуку больше всего, хотя он и сам был в этом виноват. Бывали моменты, когда, увлечённый притягательностью Кацуки, он открывал рот, готовый спросить или сказать что-то нелепое вроде "эй, Каччан, я люблю тебя", а затем закрывал его, осознав это.             Чего он не ожидал, так это того, что Кацуки тоже начнёт так делать. Те редкие моменты, когда казалось, что Кацуки хочет что-то ему сказать, но снова замолкает и никогда не говорит, сбивали его с толку до невозможности. И всё, что хотел знать Изуку, — что именно было потеряно в те мгновения тишины, когда Кацуки решал не говорить того, о чём думал.             Самыми озадачивающими были моменты, когда Изуку шёл рядом со своим напарником по лабораторной после занятий, вёл относительно простой разговор, и последнее, чего он ожидал, — это чтобы Бакуго Кацуки выскочил из ниоткуда и втиснулся между ними, обернувшись лишь для того, чтобы увидеть, как бумаги его напарника разлетаются по земле.             — Эй, Бакуго! — крикнул Киришима сбоку. — Это не круто.             Изуку посмотрел на Кацуки, который поднял обе руки и пожал плечами. — Моя вина.             Однако его напарник по лабораторной не собирался это так оставлять и шагнул вперёд к Кацуки. — Чувак, какого хуя? Тут целый открытый коридор, а ты просто случайно подвинул меня? Не верю, Бакуго.             Изуку попытался быть посредником. — Эй, Анта, оставь это.             — Нет, — нахмурился его напарник по лабораторной и посмотрел на спортсмена. — Повторяю, что, блядь, с тобой не так?             Кацуки засунул руки в карманы и с надменным видом шагнул вперёд. — Послушай задрота. Оставь это.             Анта фыркнул. — Ты просто пиздец невыносим.             И когда Изуку позже в тот же день столкнулся с Кацуки по этому поводу, всё, что он получил, — это грубый трах и несколько загадочных слов на ухо.             — Он сказал Тупоголовому, как сильно хочет тебя трахнуть, знаешь ли, — рычит Кацуки, вгоняя свой член в тугую задницу Изуку.             Зеленоволосый вцепляется в каркас кровати в гостевой комнате Кацуки и, тяжело дыша, слегка оборачивается, чтобы спросить: — И поэтому ты пошёл и сбил его вещи?             Кацуки кладёт руку на плечи Изуку, прижимая его к матрасу. — Я же сказал тебе, дерьмовый задрот. Это была случайность.             — Значит, это не потому, что ты... — ревнуешь? Изуку не успел закончить, как Кацуки, казалось, намеренно увеличил скорость и интенсивность.             Ревность. Это была отвратительная тварь, которая, казалось, была хорошо вплетена в их странные отношения. Она пробиралась в сознание Изуку и размножалась, как паразит. Иногда она поглощала его мысли, и если он думал об этом слишком долго, становилось трудно дышать. И поэтому маленькие моменты, когда казалось, что Кацуки чувствует то же самое, зажигали несправедливую надежду в голодном сердце Изуку.             Растущая неуверенность в себе всё ещё сохранялась у Изуку. Он знал, что с Кацуки, чьи положительные эмоции только начали принимать, всё было неопределённо.             Их странные отношения "друзья с привилегиями" были неопределённостью. Всё, что он знал, — это то, что они были рядом, чтобы касаться друг друга таким образом. Он не знал, были ли другие. Он не знал, уходил ли Кацуки от него рано утром, чтобы лечь с кем-то другим на следующий день. Он не знал, был ли он вообще особенным или просто удобным. Всё, что он знал, — это то, что он был достаточно желаем, чтобы с ним спали снова. И снова. И снова.             — У тебя никогда не заканчивается энергия. Это невероятно, — говорит ему однажды Изуку, когда они лежат рядом на шёлковых простынях в гостевой комнате, уже завершив два раза. К этому моменту он уже очень хорошо знал тело Кацуки, и наоборот.             Кацуки лениво поворачивает голову в сторону. — Я знаю, да?             Изуку хихикает. — Как ты можешь так говорить? Это же твоё тело, Каччан.             Кацуки мычит в знак согласия. — Не чувствуется, что моё, — он поворачивается к Изуку, целуя его около челюсти. — Я думал, что старею, а не молодею.             Изуку кривит губы. — Что ты имеешь в виду?             — Я имею в виду, — Кацуки лениво вскидывает руку и пожимает плечами. — Я не знаю, откуда взялась эта энергия. Её не было, блядь, раньше.             — Из-за этого у тебя была "засуха"? — Изуку поворачивается на бок, лёжа обнажённым рядом с блондином.             На это у Кацуки, похоже, не было ответа, потому что блондин просто смотрит на потолок и ничего не говорит. И это подталкивает Изуку спросить.             — О чём ты думаешь? — Изуку смотрит на него с расстояния.             Кацуки переводит взгляд на Изуку и щипает зеленоволосого за нос. — Не твоё дело, задрот.             — А что, если я хочу, чтобы это было моим делом? — Изуку спрашивает, слегка настаивая.             Блондин фыркает и слегка улыбается. — Тогда это твоя проблема.             Изуку хмурится. — Ты злой, Каччан.             На это Кацуки делает небольшую паузу, предпочитая снова уставиться на вращение потолочного вентилятора, разгоняющего лёгкую жару, а затем просто говорит другому: — Я знаю, — он говорит в тишину, а затем повторяет тише: — Я знаю.             Изуку никогда не хотел заниматься сексом в постели Кацуки. Где угодно, только не там. Он бы трахался на капоте машины Кацуки, прежде чем лёг бы так интимно на постель Кацуки. По какой причине, Кацуки не знал. Для Изуку это была глупая причина — он не мог справиться со своей собственной ревностью. Это было глупо, он знал это, но не мог не чувствовать тошноту при мысли о том, что он всего лишь ещё одно тело на этой кровати. Он не был первым, кто раздвинул ноги перед Кацуки, и он знал, что не будет последним.             Всё, о чём он теперь думает, — это делит ли он то же пространство с другими. В той постели, приводил ли Кацуки кого-то домой, когда Изуку не было? В тех простынях, кто-то другой выкрикивал имя блондина, когда он не мог слышать? Он знал, что это глупо, но всё равно отклонял предложение, когда оно поступало.             Это сводило его с ума, и казалось, что Кацуки играет с ним, как с марионеткой на ниточках. Потому что Изуку с каждым днём влюблялся всё глубже, до такой степени, что тонул в своей собственной безответной любви. Почему? Конечно, Кацуки был довольно жестоким любовником, но, мальчик мой, он был невероятно захватывающим другом. Только потому, что они занимались сексом, не значит, что всё остальное остановилось.             Глупые приключения, которые посылали прилив адреналина в мозг Изуку, жаждущий дофамина, всё ещё случались, когда Кацуки уводил его из дома куда-то. Изуку, учитывая состояние своего дома, мог бы просто выйти через входную дверь и встретить Кацуки на подъездной дорожке. Но в угоду традиции блондин всё ещё предпочитал удивлять другого, стуча в окно, чтобы "выкрасть" его. В каком-то смысле это было очаровательно.             Стук в окно Изуку раздаётся тихим вторником днём. Они не обсуждали планов на выход, поэтому, как это часто бывает, появление блондина становится сюрпризом.             Изуку подходит к окну, чтобы открыть его, впуская блондина.             — Каччан, если бы ты был кем-то другим, постоянные стуки в чужое окно без предупреждения были бы очень жуткими, — смеётся Изуку, впуская парня. Он до сих пор не понимает, как дошло до того, что они стали проводить время вместе постоянно. Это происходило так часто, что они забывали делать фото в доказательство выполнения проекта.             Кацуки усмехнулся, входя, и протянул руку, чтобы провести пальцами по волосам Изуку, слегка взъерошив их. — Ты теперь автоматически открываешь окно. Однажды ты откроешь его, а с другой стороны буду не я. Что ты тогда будешь делать, задрот?             Изуку вздрагивает от этой мысли. — Перестань, даже не говори так, Каччан. Это так жутко.             Кацуки берёт с пола листовку, рассматривает её содержимое, а затем поднимает её вверх. — Ты идёшь на это?             — Что это? — Изуку пытается рассмотреть и вспомнить. — О, ночной рынок? — он задумывается. — Скорее всего. Хочешь пойти со мной?             Изуку также стал лучше проявлять инициативу в планировании, не только с Кацуки, но и в те редкие моменты, когда он проводит время с друзьями. Было приятно проявлять инициативу. Единственная трудность была в том, если бы инициативу отвергли. Но Кацуки ещё ни разу не сказал "нет".             Кацуки промычал: — А что там? Просто фрукты и всякое дерьмо?             Изуку рассмеялся. — Каччан, нет! Ты никогда там не был?             Блондин покачал головой. — Не-а.             — Моя мама занимается индивидуальной печатью, ты знаешь, так что у неё каждый год есть палатка, — объяснил Изуку. — Это было одно из немногих весёлых мероприятий, на которые я мог пойти. Вся городская площадь перекрывается и переделывается до неузнаваемости! Там повсюду разноцветные огни, множество прилавков, установленных за столами или даже прямо на улице, где люди из Исэ и округа могут продавать изделия ручной работы или что захотят. Там также много палаток с хорошей едой, и, эм, — Изуку хихикает, — в центре площади, у фонтана, всегда устраивают открытую дискотеку, на которой танцуют только пожилые люди.             Кацуки наблюдал, как парень с воодушевлением рассказывал о мероприятии, и улыбнулся про себя, отбрасывая листовку в сторону. — Звучит интересно. Пойдём, задрот.             — Правда? — спросил Изуку, опираясь на свой стол, на котором всё ещё были везде разбросаны вещи со времён, когда Кацуки трахал его на нём. — Ты уверен? Это завтра, а у тебя турнир в субботу.             — У нас полно, блядь, времени, не переживай, — отмахнулся Кацуки. — Кстати об этом, я работал над кое-чем новым. Ты уже заметил?             Изуку нахмурился, не совсем понимая, о чём говорит Кацуки. Конечно, он ходил на тренировки блондина, как обычно, и проводил некоторые дни, просто глядя, как спортсмен летает, задаваясь вопросом, спустится ли он когда-нибудь, чтобы поднять его с земли. И, похоже, что бы ни делал Кацуки, разница была настолько незначительной, что это должно было касаться мелких деталей. Изуку придётся присмотреться повнимательнее в следующий раз, когда у него будет тренировка. Блондин всё ещё пытался взять пять метров сорок шесть сантиметров.             — Я не заметил, — Изуку моргнул широко раскрытыми глазами. — Что именно?             Кацуки хрустнул шеей и усмехнулся. — Просто приди посмотреть в четверг.             Зеленоволосый улыбнулся ему забавной улыбкой. — Разве я тебе уже не обещал? Тебе не нужно просить.             — Люди любят давать много обещаний, Деку, — возразил Кацуки. — Просто проверяю.             — Я знаю, — игриво закатывает глаза Изуку, а затем спрашивает: — Ты здесь просто чтобы потусоваться?             — Не-а, — отмахивается Кацуки. — Иди переодевайся.             — Переодеваться? — переспрашивает Изуку. — Во что?             — Во что-то, в чём можно плавать, — Кацуки толкает его к шкафу. — Шевелись, блядь. Солнце скоро сядет.             — Иду, иду! — говорит Изуку, прежде чем броситься в шкаф и схватить плавки. Ему не приходилось часто их использовать до того, как Кацуки начал вывозить его, но теперь у него их около четырёх пар, и они стали основой его гардероба.             Они едут к побережью, что заставляет Изуку думать, что они просто направляются на пляж. Солнце двигалось по горизонту, и это выглядело как сцена из фильма. Окна были опущены, зелёные волосы Изуку развевались на ветру, а авиаторы Рэй-Бан отлично сидели на лице Кацуки. На фоне играла хорошая песня: «Is This Love» группы Whitesnake. Она вышла в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году, если Изуку не ошибается, и он постукивал пальцами по боку машины, когда начинался припев. Их автомобиль мчался по прибрежной дороге, и Кацуки повернул налево, в сторону гор, ближе к неосвоенному побережью.             — Куда мы едем? — спросил Изуку поверх музыки и ветра, врывающегося в машину.             Кацуки указал вдаль. — Туда. Я здесь раньше не был. Я даже не уверен, что нам стоит это делать.             Изуку вытянул шею. — Куда? И это немного страшно, Каччан, — смеётся он, — если ты не уверен, что нам стоит это делать.             — Моё чутьё иногда подводит, задрот, — усмехнулся Кацуки. — Я же выебал тебе мозги в школьной раздевалке.             Изуку покраснел и сжался в своём кресле. — Знаешь, Каччан, если бы ты не делал такие комментарии, я бы совершенно забыл, что мы занимаемся... такими вещами.             Кацуки приподнял бровь, подъезжая к концу дороги, где начинался скалистый склон горы, прямо на пляже, с около пятнадцати метровыми скальными утёсами, о которые разбивались волны. А над утёсами начинались зелёные леса гор, но Кацуки припарковался в тупике.             — Ты принимал мой член, по крайней мере, тридцатью разными способами, а даже слово "секс" не можешь сказать? — усмехнулся Кацуки. — Давай, мне нравится, когда ты пачкаешь свой рот.             Изуку толкнул его локтем сбоку и решил проигнорировать комментарий. — В любом случае, это тупик. Мы собираемся карабкаться по скале или типа того? — Изуку наугад предполагает.             — Именно, задрот, — подтверждает спортсмен и выходит из машины, снимая обувь и футболку, прежде чем бросить их на заднее сиденье. — Давай, снимай рубашку и обувь.             — Подожди, что? — говорит Изуку, выходя из машины и переспрашивая другого, но всё равно снимая рубашку и шлёпанцы.             Кацуки запирает машину и начинает бежать по песку к скалистым утёсам, а Изуку бежит за ним. Блондин идёт к кромке воды, где волны набегают и отступают, и его глаза сканируют неровные камни. Изуку просто следует за ним.             Наконец, Кацуки замечает то, что выглядит как тропа с маленькими перекладинами, вбитыми в бок скалы для устойчивости. — Вот оно. Старуха рассказывала мне какую-то херню, которой она занималась в подростковом возрасте.             Изуку мычит, слушая.             Кацуки продолжает: — Она сказала, что они лазили по этому склону, и там была тропа, но её никто не использовал какое-то время, после того как один ребёнок поскользнулся и разбился насмерть, — смеётся Кацуки.             Изуку смотрит на него как на дурака. — Каччан, чему ты смеёшься?             Парень, о котором идёт речь, пожимает плечами, хватаясь за перекладину и подтягиваясь. — Да хуй знает. Старуха сказала это так небрежно, что было уморительно, — затем снова смотрит вниз на Изуку. — Справишься?             Изуку ценил, что Кацуки спросил его, сможет ли он сам, прежде чем протянуть руку помощи. Это была одна из тех вещей, которые он молча ценил в спортсмене: его первым предположением было, что Изуку сможет сделать это сам. И если это было не так, тогда Кацуки предлагал свою помощь. Слишком часто, из-за его роста, внешности и личности, у людей было противоположное первое предположение. Что он не сможет чего-то сделать, и ему приходилось доказывать обратное.             Изуку схватился за перекладину и подтянулся на первый уступ. — Я справлюсь! Спасибо, Каччан.             Спортсмен смотрит дальше. — Там, наверху, похоже, довольно крутой подъём. Ты недостаточно высокий. Я тебя подниму.             Изуку кивает. — Хорошо. Только не поскользнись, а то я упаду вместе с тобой.             — Спасибо за очевидное, Деку, — усмехнулся Кацуки, хватая следующую перекладину.             И они продолжили в том же духе. Пятнадцать метров — не такая уж большая высота. Изуку предположил, что наверху, вероятно, есть хорошая смотровая площадка или что-то в этом роде с видом на океан, и просто продолжал карабкаться за Кацуки. Подъём не был особо сложным, за исключением нескольких более высоких уступов, на которые ему нужно было, чтобы Кацуки поднял его. В остальном, чтобы взобраться наверх, потребовалось около десяти минут. Изуку больше боялся не возможности поскользнуться, а того, что он случайно схватится за перекладину, а на ней окажется какой-нибудь паук. Именно поэтому он пропускал Кацуки вперёд.             Когда они оба поднялись наверх, там оказалась большая скалистая поляна, а позади них начиналась лесная линия горы. Когда Изуку встаёт, он видит перед собой бескрайний океан, окрашенный заходящим солнцем. Сегодня волны были не слишком сильными, поэтому удары о скалы были мягкими. Изуку стоит там вместе с Кацуки, наслаждаясь видом, и уже собирается сесть, когда блондин поворачивается к нему.             — Ты умеешь нырять? — спросил Кацуки.             Изуку моргает, затем качает головой. — Неправильно умею.             Блондин кивает, принимая это к сведению, и снова говорит ему: — В таком случае просто прыгай ногами вперёд, держа тело прямо, чтобы ты был похож на булавку, пронзающую поверхность.             Глаза Изуку вылезают из орбит. — П-прыгать? Каччан, тут пятнадцать метров.             — В воду, — говорит Кацуки. — Ты же физик-заучка, да? Уменьши площадь поверхности при касании, и ты пройдёшь сквозь верхний слой, и всё будет в порядке.             Изуку знал всё это, но стоять здесь, у края, и смотреть на океан с высоты пятнадцати метров — совсем другое дело. Это примерно как трёхэтажное здание, прыжок в воду. Один неправильный разворот — и удар о воду может ощущаться как удар о бетон.             — Это довольно высоко, — Изуку просто смотрит вниз, за край своих ног.             Кацуки подходит сзади, удивляя Изуку, и его более грубые руки ложатся на бёдра зеленоволосого, придавая устойчивость. Изуку запрокидывает голову назад, к спортсмену, который был намного выше и крупнее его. В этих руках он чувствовал себя в такой безопасности, будто мог сделать что угодно. Кацуки слегка наклоняется и смотрит вдаль, говоря прямо у уха Изуку.             — Я хочу, чтобы ты прыгнул первым, Деку, — говорит ему Кацуки, руки всё ещё на его бёдрах.             Изуку поворачивается, чтобы посмотреть на Кацуки. — А?             — Я хочу, чтобы ты прыгнул первым, — повторяет ему Кацуки. — Сделай этот шаг. Я буду прямо за тобой.             Изуку странно смотрит на него. — Почему?             На это Кацуки пожимает плечами и говорит ему: — В какой-то момент я должен тебя отпустить, да? Позволить тебе жить своей жизнью. Начни с этого.             Зеленоволосый смотрит на Кацуки, гадая, что именно парень имел в виду. Солнце освещало глаза другого, и Изуку искал в них какой-либо ответ. Ветер здесь был сильнее, что делало прыжок ещё более страшным. Ему казалось, что его могут столкнуть в любую секунду. У Кацуки была странная манера говорить, никогда явно не выражая то, что он имел в виду. Это было то, что трудно изменить.             Изуку мягко спрашивает его: — Что плохого в том, чтобы остаться?             Кацуки беззаботно пожимает плечами, но Изуку видит некоторое колебание на его лице. — Ты поедешь в Васэду. Встретишь людей, которые действительно способны... — Кацуки замолкает. — Чёрт, забудь.             — Нет, скажи мне, — Изуку продолжает смотреть на него. — Людей, которые действительно способны на что?             — Ничего, задрот, — Кацуки жестом указывает перед ними. — Суть в том, что ты будешь занят. Я буду занят. Мы будем видеться время от времени, когда будем возвращаться в Исэ. Встретимся за выпивкой, — продолжает Кацуки. — Я спрошу, как твои дела. Ты спросишь меня. И мы снова разойдёмся.             Изуку смотрит вниз, на свои ноги, и внезапно прыжок уже не кажется таким страшным, как эта мысль. Мысль о том, что они снова станут чужими, что он снова будет наблюдать за Кацуки только из-за забора. Только хуже. Изуку не хочет представлять, как они будут возвращаться в Исэ каждые летние или зимние каникулы, чтобы лишь коротко поздороваться и обменяться любезностями за бутылкой вина. Не тогда, когда он будет сидеть там, разговаривая с парнем, который когда-то водил его на озёра в полночь, кружил в воздухе на краю пшеничного поля и показывал ему любовь, которую он никогда не видел раньше. Он представляет это сейчас, и прыжок под ним совсем не кажется страшным.             Изуку бросает взгляд на Кацуки, но не встречается с глазами блондина. — Это... ты так обращаешься со всеми своими близкими друзьями? — его голос был мягким, но его было слышно даже сквозь ветер. Изуку задаётся вопросом. Неужели он действительно так легко заменим? Их договор по проекту всё ещё действует? Это не может быть правдой, верно? Не после всего этого. Не после того, что им удалось построить. Неужели Кацуки так легко отпустить его? Это ранило его глубоко.             — Дек... — начал Кацуки.             Но Изуку не остался слушать. Сняв руки Кацуки со своей талии, Изуку отступил назад, глубоко вздохнул и побежал к краю. Его сердце билось быстро, но он был настроен решительно. Он достиг края и оттолкнулся, убедившись, что его ноги направлены прямо вниз, а руки прижаты к бокам, как игла. В тот момент, когда он прыгнул, его осенило, что назад пути нет. Это была самая страшная часть свободного падения. Как только ты делаешь прыжок, гравитацию не остановить. Нельзя перемотать время назад, когда было безопасно и легко. Падение длилось максимум три секунды, но казалось вечностью, когда чувствуешь, что вот-вот умрёшь.             И когда Изуку ударился о поверхность воды, это было захватывающе. Температура воды ударила по нему, когда он погрузился вглубь, прежде чем его тело естественным образом выплыло на поверхность. Это было невероятно, — подумал про себя Изуку, и он почти забыл о разговоре, который состоялся всего несколько мгновений назад.             Изуку вынырнул на поверхность, работая ногами, и издал радостный вопль, громко смеясь. Подняв глаза, он увидел, как Кацуки, ухмыляясь, наблюдает за ним. Этот парень станет причиной его гибели. Изуку отплыл немного дальше, чтобы Кацуки не приземлился на него и не убил его на месте.             Затем спортсмен поворачивается спиной к океану, раскинув руки в стороны. Глаза Изуку расширяются, когда он видит эту позу. Это было похоже на птицу с расправленными крыльями. Мышцы на его спине перекатывались, и у Изуку перехватило дыхание, когда кожа Кацуки засияла золотом в лучах заходящего солнца.             А затем Кацуки падает назад, руки всё ещё раскинуты. Его голова направлена прямо вниз, когда он падает, и Изуку смотрит на него с благоговением. И в последние мгновения перед тем, как коснуться воды, Кацуки складывает руки над головой в ныряющем движении и пронзает воду. Это было настолько искусно, что Изуку задался вопросом, чего блондин не умеет делать.             Он работает ногами в воде, пока голова Кацуки не появляется над поверхностью с громким вздохом. — Блядь!             Изуку смеётся. — Что такое?             — Солёная вода просто к хуям прошлась по моим пазухам, — Кацуки качает головой и морщится. — Дерьмо жжётся.             Зеленоволосый хихикает и желает, чтобы забыть разговор, который они только что вели, было не так легко. — Заслужил.             Кацуки выглядит возмущённым. — Что я заслужил? Ты, маленький засранец.             Изуку работает ногами в воде, удерживаясь на плаву, а затем снова смотрит на край утёса. — Это вызвало у меня небольшой экзистенциальный ужас.             Кацуки фыркает. — Да?             Изуку кивнул. — Такое ощущение, будто ты сейчас умрёшь. Даже если знаешь, что нет, — и всё же это чувство не было таким ужасным, как мысль о потере тебя. Изуку спросил себя, что, чёрт возьми, с ним не так, и посмотрел на Кацуки.             — Да, это так, — согласился Кацуки с мычанием.             И Изуку смотрит на парня. Капли воды на светлых ресницах, мокрые волосы, которые теперь казались темнее из-за воды. Его челюсть, его губы, те же самые, что любили быть на его губах, но никогда с тем чувством, которого хотел Изуку. Изуку хочет поцеловать его сейчас, но не так, как они делали это раньше. Он хотел поцеловать Кацуки без обещаний, что в этом нет чувств. Он хотел излить свою душу в этом поцелуе, но он знал, чем это закончится. Бакуго Кацуки не был создан для любви. Он только сейчас учился показывать, что счастлив. Просить любви было далеко за пределами его возможностей, и Изуку должен был напомнить себе об этом, прежде чем зайти слишком далеко.             Кацуки прервал его мысли: — Хочешь повторить?             Изуку вышел из своего бесплодного мысленного пространства и поплыл к берегу, кивая в ответ. — Да.             — ...под эту песню, и Мина отвезёт нас на концерт, — говорила Очако на следующий день, пока они с Изуку, Шото и Иидой тусовались у неё дома. — Это на самом деле было потрясающе! Быть с ней напарниками по проекту. Я чувствую себя гораздо увереннее, — она смеётся. Они ходили по кругу, просто делясь историями и хорошо проводя время. Изуку старался не говорить много, потому что он уже был главной темой для сплетен в школе из-за того, что проводил с Кацуки невероятное количество времени. Он не хотел говорить о себе в пятидесятый раз, особенно потому, что его друзья всегда спрашивали о новостях. Он хотел знать о них и о том, что происходит в их жизни.             Очако была взволнована из-за какой-то бумажной волокиты со школой, в которую она хотела поступить. Шото недавно сжёг часть кухни, потому что не мог контролировать гриль. А Иида просто готовился к летней стажировке в компании своего брата.             — Я рад, — просиял Изуку. Он любил видеть своих друзей счастливыми больше всего на свете. — Мина таскает тебя повсюду. Я скучал по тебе, Очако.             Девушка, о которой идёт речь, закатила глаза. — Пожалуйста, Изуку. Ты не имеешь права говорить. Я уже подумывала умолять Бакуго оставить тебя в покое, чтобы мы могли хоть немного побыть с тобой.             — Эй! — возразил Изуку. — Я всё ещё много тусовался с вами, ребята.             — Это правда, — подтвердил Шото. — Твоя мать всё ещё игнорирует тебя? Потому что у меня тоже.             Изуку открыл рот от этой мрачной шутки, но затем откинулся на матрас. — Она стала говорить немного больше. Я тоже, наверное. Просто "доброе утро" и "спокойной ночи". Я быстро говорю ей, куда иду, когда выхожу, и она просто кивает и говорит мне быть осторожным. Я... — Изуку закусил губу. — Я ненавижу это. Я скучаю по ней, ребята.                          — Ты пробовал снова подойти к ней? — спросил Иида, возясь с каким-то механизмом на своём ноутбуке.             Изуку покачал головой с грустной улыбкой. — Не совсем. Наверное, я тоже виноват, но... это мой последний год. Я не хочу, чтобы он закончился вот так.             — Поговори с ней тогда, — вмешалась Очако, давая совет.             Но Изуку замолчал и посмотрел на свои колени, глубоко вздохнув. — Нет, я не могу. Пока она не извинится... я заслуживаю этого, — его голос был тихим и грустным. — Я должен постоять за себя.             Их компания ненадолго замолчала, прежде чем Очако улыбнулась ему и взяла его за руку. — Я поддерживаю тебя, Изуку. Ты действительно выглядишь более уверенным в последнее время.             Изуку смеётся. — Правда? — затем пожимает плечами. — Иногда кажется, что наоборот.             — Эх, — упоминает Шото, — борьба любви.             Очако толкает его локтем. — Эй, это, наверное, чувствительная тема.             Изуку никогда не рассказывал им о своём осознании того, что он влюблён в Кацуки. Он даже не говорил им, что они переспали, потому что этот разговор всё ещё был для него невероятен. Он упоминает о занятиях, которыми они занимаются, и о других моментах, которые происходят, но опускает грязные подробности или свои эмоции.             Изуку краснеет. — Всё нормально.             — Значит, мы можем спросить? — внезапно распахнула глаза Очако. — О Бакуго?             Изуку дрыгает ногами. — Я вам, ребята, и так всё уже рассказываю. Что ещё спрашивать? — жалуется он.             — Любишь ли ты его, — указывает Очако, и в комнате воцаряется тишина.             Изуку молчит, как рыба, но его взгляд мгновенно отводится в сторону. Этого было достаточно, чтобы его друзья всё поняли, но та грустная напряжённость, с которой он держался, говорила им, что это не повод для радости.             — Я... — Изуку приоткрывает губы, а затем печально улыбается. — Я не могу.             — Почему нет? — спрашивает Шото. — Он стал гораздо меньше быть засранцем с тех пор, как начал с тобой тусоваться.             Зеленоволосый качает головой. — Он был добр ко мне. Добрее. Даже нежный. Он делает для меня то, чего никто другой не делает, — Изуку замолкает на своих словах. — Но когда дело доходит до любви, этого просто не дано.             Очако играет в игру на телефоне, отвечая: — Честно говоря, теперь, когда ты это сказал, я не могу представить Бакуго влюблённым, — она перекатывается на спину. — Добрым? Это я могу представить. Но чтобы действительно любить, открываться до такой степени, не мочь жить без кого-то? Я не могу себе этого представить для него.             Изуку сжимает губы. Он вспоминает, что Кацуки сказал на утёсе. "Я должен тебя отпустить, да? Позволить тебе жить своей жизнью". Неужели это было так просто? И он ничего не отвечает своему другу.             — Тем не менее, — многозадачно говорит Иида, — подумай об этом рационально. Он явно испытывает к тебе нечто большее, чем ничего. Насколько мне известно, Бакуго Кацуки никогда так себя не вёл.             — Верно, — вставляет Шото.             Иида продолжает: — Он даже с Эйджиро не тусуется так часто. А когда они тусуются, Бакуго определённо не прыгает с утёсов и не планирует ночные сеансы наблюдения за звёздами при лунном свете. Очевидно, он что-то к тебе чувствует. Он говорит много небрежных вещей, но его действия раскрывают гораздо больше.             Изуку кладёт щёку на ладонь. — Мы теперь его психоанализируем? Мне достать мои конспекты по психологии?             Иида не оценил, что его прервали, и поднял руку, чтобы остановить. — Я дружу с вами, ребята, но я бы не стал гладить тебя по щеке в один момент, а затем уходить в молчаливую задумчивость, если бы ничего не чувствовал. Я думаю, что Бакуго трудно разобраться в своих чувствах. У вас была такая ссора, да?             Изуку кивнул. — Да, и он говорит, что пытается. И... он действительно пытается, — Изуку подумал о победах и поражениях, которые у них были.             — Я думаю, тебе стоит просто попробовать, — настаивала Очако.             Зеленоглазый парень смеётся. — Ты разве не слышала ничего из того, что мы только что говорили?             — Слышала, — Очако толкает его. — И мне кажется, что ты просто сидишь и ничего не делаешь, пока всё происходит само собой. Ты просто принимаешь всё, что случается, но пытался ли ты когда-нибудь отстаивать свои чувства?             Глаза Изуку расширились, но затем он отступает: — Какой смысл? Из этого ничего не выйдет, кроме... — боли.             — Видишь, это именно то, о чём я говорю, — Очако грозит ему пальцем. — Мне не нравится это говорить, но когда Кацуки сказал тебе быть более внимательным к своим негативным эмоциям, тебе всё ещё нужно быть более напористым! Отстаивай свою позицию! Просто иди за ним!             Изуку игриво пинает её ногой. — Мина слишком сильно на тебя влияет! Это непрактичный совет, ты знаешь. Я же сказал тебе, ничего не выйдет.             — Агх, — она пожимает плечами. — Возможно. Но меня достало ждать, пока эмоционально незрелые парни поймут, чего они хотят.                    Изуку принимает это к сведению, но затем приподнимает бровь, глядя на неё, наклоняясь с усмешкой. — О? Очако, у тебя есть кто-то на примете?             — Нет! — восклицает она, размахивая руками. — Я просто привела пример.             Изуку пытается перевести разговор на другую тему: — Ты уверена? — дразнит он её с хихиканьем. — Даже тот парень из футбольной команды?             — Ладно, стоп, — глаза Очако расширились. — Не думай об этом ничего такого! — и она начала объяснять, к облегчению Изуку. Он не хотел проводить время с друзьями, в основном говоря о себе и своих запутанных отношениях с Кацуки, которые оставляли его в замешательстве больше, чем что-либо ещё.             Ночной рынок был сегодня, что означало, что ему нужно было скоро идти домой. Как бы ни складывались их отношения, Изуку каждый год помогал своей матери с подготовкой, и этот год не станет исключением. Он любил её и не собирался прекращать эту традицию матери и сына в свой последний год перед колледжем. Конечно, это могло быть немного неловко, но он чувствовал бы себя неправильно, если бы не пришёл.             Около шести вечера Изуку поспешил домой и зашёл в комнату для инвентаря своей матери, где она сидела с планшетом, глядя на стопку коробок на полу и задумавшись.             — Мама, — сказал Изуку, тяжело дыша. — С чем тебе нужна помощь?             Инко подняла на него взгляд с лёгким удивлением, и её поведение всё ещё было довольно тихим, но он видел, что в её позе было небольшое удивление. Было ли это хорошее удивление или плохое, он не был уверен. Он просто пришёл помочь. Инко снова посмотрела на коробки и, казалось, задумалась, пока Изуку выпрямился и ждал в этой странной тишине.             Наконец, его мать поджала губы и кивнула. — Зуку, можешь вынести коробки с пометкой А9 в багажник машины?             Кивнув, Изуку принялся за работу. И он делал это около тридцати минут, и хотя это было не много, он был счастлив, что его мать говорила с ним больше, чем пять слов, даже если это было не совсем извинение. Он так сильно хотел нормальности, но пока он примет и это. Он и его мать загрузили в машину всё необходимое для её стенда с индивидуальной печатью, а затем, когда он закончил, Изуку просто стоял в стороне, немного неловко, пока его мать делала то же самое. Прошло немного времени с тех пор, как у них был разговор, и теперь, когда у него была хотя бы крошечная его часть, даже если это было просто выполнение указаний, Изуку хотелось плакать.             Он так сильно скучал по своей матери. Что бы она ни делала, какие бы вредные привычки ни привила ему, какие бы манипулятивные тактики ни использовала, которые до сих пор пугали его, когда он о них вспоминал, Изуку всё равно скучал по ней. Он скучал по совместному садоводству. По лёгким, забавным разговорам, пока их руки копались в земле. Он скучал по совместным просмотрам фильмов, когда они комментировали всё подряд и спорили, кто из главных героев, по мнению его матери, был самым привлекательным. Он так сильно скучал по своей матери, но он не скучал по той негативной атмосфере, которая была связана с её контролем.             Но это не значит, что ему не было больно. Ему было очень больно, и он стоит здесь, перед ней, готовый расплакаться. Они перешли от любящих разговоров, перемежающихся напряжёнными ссорами, к полному молчанию на недели. Недели. Это долгое время — жить в одном доме с кем-то и почти не общаться, кроме как "доброе утро", "спокойной ночи' и неловких ужинов, где единственным звуком был звон столовых приборов.             И теперь, когда они разговаривают, даже если это были лишь её указания о том, куда что поставить и как загрузить машину. И учитывая, что этого небольшого взаимодействия было достаточно, чтобы Изуку захотелось плакать от того, как он скучал по матери; ему так сильно нужно было, чтобы у них всё было хорошо. По крайней мере, до того, как он уедет в Васэду. Изуку уже внёс залог и принял предложение, но он будет плакать неделями, если уедет в этом году, а отношения с матерью останутся такими. Это было трудно. Иметь дело с матерью, которая была одновременно и неразумной, и доброй. Если бы она была просто неразумной, это было бы проще. Но нет. Инко была также заботливой матерью, что делало всё гораздо сложнее.             И вот, Изуку и Инко стоят там, друг напротив друга. Работа была сделана, и они снова оказались в положении, когда им нечего сказать. С каких пор всё стало так?             Изуку посмотрел на свою мать, которая выглядела уставшей, и он ненавидел то, что слёзы навернулись на его глаза. Они заполнили его слёзные протоки, и попытки выглядеть сильным в течение нескольких недель давали о себе знать, и он устал.             Увидев, как глаза Изуку наполняются слезами, пока они стоят в тишине, Инко, казалось, тоже была готова разрыдаться, и её губы задрожали. Плохо было то, что Изуку настолько привык к её прежнему поведению, что ожидал от неё следующих слов, полных упрёков.             Но всё, что она сказала дрожащим голосом и тоскующими глазами, было хриплым и болезненным: — Изуку.             При звуке своего имени, произнесённого голосом матери, у него потекли первые слёзы, и Изуку стоял там, сдерживая себя на расстоянии, расстроенный тем, что снова плачет перед ней. Но Изуку был всего лишь восемнадцатилетним мальчиком, выросшим в неполной семье. В течение долгого времени, да, они были всем, что было друг у друга. Он не мог не чувствовать, что эта тишина между ними причиняет ему огромную боль, даже если это было ради блага. Даже если он знал, что заслуживает извинений от матери, он мог лишь так много сделать с естественным желанием быть со своей матерью. В конце концов, он был всего лишь мальчиком.             Плечи Изуку затряслись, и он вытер слёзы. — Мама, — сказал он дрожащим голосом.             Инко выглядела так, будто хотела подойти к сыну и обнять его, но Изуку всё ещё выглядел очень нерешительным. Почувствовав это, женщина заплакала на расстоянии. Однако это не было похоже на её обычные обиженные, эмоционально преувеличенные рыдания. Вместо этого это выглядело как плач тоски и печали, тихий, с безмолвными слезами, катящимися по щекам, пока её губы дрожали.             Тихим голосом женщина посмотрела на землю и сказала Изуку, слегка всхлипывая: — Я скучаю по тебе, Изуку.             Зеленоглазый парень яростно качает головой, пока плачет, и вытирает слёзы о свою футболку. — Я... — заикается он. — Я тоже скучаю по тебе, мама. Так сильно, — тихо плачет он. Недели молчания ранили его сильнее, чем слова когда-либо могли.             — Изук... — начала Инко.             — Но, — перебивает её парень, успокаивая себя, чтобы его голос звучал ровно и серьёзно, и смотрит в печальные глаза матери. — Мы... мы не можем вернуться к тому, что было раньше, — Изуку закрывает глаза, и его грудь трясётся от попыток не плакать.             Инко молчала, но её тихие слёзы продолжали течь. Она не утруждала себя тем, чтобы их вытирать, и просто смотрела на Изуку.             Он продолжает, кивая сам себе, слегка всхлипывая: — Не раньше, чем я получу извинения, — заикается Изуку, — и обещание.             Инко Мидория стоит там, глядя себе под ноги, и снова наступает тишина на некоторое время. Тиканье часов было громким, пока он ждал ответа. Затем её плечи начинают дрожать, когда она пытается заговорить: — Т-ты правда уезжаешь? — она вытирает лицо рукавом. — В Васэду?             Изуку кивает, его губы плотно сжаты, а слёзы продолжают капать. — Да. Я у-уже внёс залог, — он грустно улыбается ей. — Я уезжаю, мама. Я уезжаю в Васэду, — а затем он смотрит на пол, капли собираются на полу инвентарной комнаты, и он теребит пальцы. — Ч-чтобы осуществить свою мечту, — он звучал нервно, говоря это.             И Инко плачет ещё немного, а Изуку наблюдает за ней. Он стоит там, молча, пока его собственные слёзы высыхают. И медленно её всхлипывания стихают, краснота её опухших глаз постепенно исчезает, пока они оба сидят на расстоянии. Сердце Изуку тяжелеет, и он задаётся вопросом, получит ли он сегодня свои извинения. И они сидят там ещё немного. Больно, — думает Изуку. Очень. Ссора с матерью сама по себе была разбитым сердцем.             Наконец, Инко сказала дрожащим голосом, кивая: — Тебе стоит собираться, Изуку. Кацуки заберёт тебя?             Изуку смотрит на свои ноги в тишине, прежде чем снова поднять глаза и кивнуть. — Да.             Через мгновение Инко кивает. — Хорошо, — она замолкает, затем добавляет: — Я не... одобряю все места, куда ты ходишь, особенно утёс. Н-но просто... будь осторожен, хорошо?             Изуку замолкает, переваривая её слова, затем смотрит на неё с нахмуренными бровями. — Подожди, откуда ты знаешь? Об этом?             Инко затем мягко улыбнулась про себя, раздумывая, рассказать ли ему что-то, что вызвало у Изуку ещё большее любопытство, прежде чем она подняла на него глаза. — Он пишет мне почти каждый день.             Изуку почувствовал, как его дыхание остановилось, и он был совершенно сбит с толку. — Что?             Его мать выглянула в окно и шмыгнула носом, чтобы прочистить его.             Но парню нужно было больше: — Подожди, что? Что он тебе говорит? Ты просила его об этом? Каччан не имеет права давать тебе отчёты о моей жи–             — Просто фотографии, — затем тихо говорит ему Инко. — Я ничего не просила его делать, Зуку. Он просто присылает мне фотографии.             Губы Изуку приоткрылись, и его глаза смягчились. — ...фотографии?             Инко кивнула и вытерла щёку. — Твои. Или его, если он чувствует себя самоуверенным, — она тихо смеётся. — Этот парень такой нахал.             Глаза Изуку расширились. Он никогда не слышал, чтобы его мать называла кого-то негативными словами, даже в шутку, и это застало его врасплох.             Губы Инко снова слегка дрожат. — К-Кацуки присылает мне фотографию почти каждый день, когда вы выходите. И каждый раз пишет одно и то же, — она качает головой.             Изуку чувствует тепло в груди, когда думает о блондине. — Ч-что он пишет?             При этом Инко снова позволяет себе лёгкую улыбку и тихо говорит Изуку: — "Посмотрите на него. Он в ебучем порядке". Вот и всё, что он пишет.             Челюсть Изуку отвисает, хотя его лицо пытается сохранить самообладание. Во-первых, он никогда не слышал, чтобы его мать ругалась, тем более используя самое грубое из всех ругательств. Это звучало так неправильно, исходя из уст Инко. Во-вторых, Кацуки был до невозможности самим собой. Он ни перед кем не лебезил, и Изуку знал, что никто другой не сделал бы этого для него.             В-третьих, Изуку был тронут до глубины души. Поначалу, когда Инко упомянула, что Кацуки писал ей почти каждый день, его мысли пошли по худшему сценарию. Он предположил что-то негативное. Изуку перебирал в голове версии, что Кацуки всё это время присматривал за ним для его матери, что Кацуки не считал его способным позаботиться о себе и должен был постоянно отчитываться перед его матерью, пока Изуку переживает свой бунтарский период.             Однако это было почти хуже, потому что заставляло Изуку влюбляться в блондина ещё сильнее. Ни слова не говоря Изуку, Кацуки делал две вещи. Во-первых, он успокаивал нервы его матери, так что, хотя она и не знала, где он, она знала, что он в безопасности. И во-вторых, он выступал за Изуку, доказывая, что он может делать всё это и всё равно быть в порядке. В ебучем порядке, если быть точным. Доказывая ей каждый день, что ей не нужно следить за ним как ястребу, и Изуку всё равно будет в порядке.             Видя, что Изуку потрясён, Инко поджала губы и сказала своему сыну.             — Мы... поговорим снова, — говорит ему Инко. — Не сегодня. Я не могу... сегодня. Но мы поговорим снова, Зуку. Иди собирайся.             Это не было похоже на то, что его мать внезапно изменилась. Это просто не может произойти ни с кем. Но Изуку мог сказать, что в её голове проносились какие-то мысли. Поскольку их разговор был таким коротким, Изуку предполагает, что если бы он был дольше, её привычки снова вышли бы на первый план. Однако, поскольку их слова были так ограничены в последнее время, Изуку мог сказать, что Инко была особенно осторожна, чтобы они имели вес. Если ей нужно время, чтобы понять, что ему сказать, Изуку может подождать.             Тем временем сердце Изуку не переставало биться, когда он поднимался по лестнице. Каччан, Каччан, Каччан — только о нём он и мог думать. Этот парень. Этот блядский парень. Это были не только эффектные жесты, когда блондин увозил его ночью на поле цветов и показывал ему звёзды. Это были не только уроки Изуку прыжкам с шестом и подъём в облака, где он видел только парящего Кацуки. Это были такие молчаливые жесты, о которых блондин никогда бы ему не рассказал и даже не упомянул, которые разрушали любую надежду Изуку на исцеление от любви.             Он чувствовал себя глупым из-за того, что его охватило волнение. Кацуки сделал это для него. Конечно, спортсмен мог просто быть хорошим другом, но сердце Изуку не переставало биться быстро из-за этого. Он невольно подумал о том, что говорила Очако ранее. Просто попробуй. Он покачал головой. Нет, это глупо. Маленький кайф от того, что он узнал о маленьком жесте Кацуки, манипулировал его мыслительным процессом. Просто попробуй, — сказала она.             И хотя Изуку бормотал себе под нос, что это глупо и он не собирается этого делать, то, как он оделся, говорило об обратном. Он оделся с намерением произвести впечатление. Он знал, что там будут люди в красивых рубашках или красивых, струящихся платьях, но он хотел сиять для кого-то. Просто попробуй, — повторялось в его голове. И он отвергал эту мысль, нанося лёгкий блеск у глаз с помощью макияжа. Он слегка наносит румяна, чтобы выглядеть немного более румяным.             Изуку достаёт струящуюся зелёную сатиновую рубашку, которая была немного великовата и свисала до середины бёдер, и надевает её, застёгивая только две средние пуговицы. Взяв белый ремень, он оборачивает его вокруг талии, стягивая сатиновую рубашку так, чтобы он выглядел как песочные часы. Надев под неё рваные джинсовые шорты, он завершает образ золотыми браслетами на запястье и массивными часами для мужественности. Он кружится перед зеркалом, наблюдая, как низ сатиновой рубашки, не стянутый ремнём, струится вокруг него. Он улыбается себе, чувствуя уверенность, прежде чем слышит звук входящего сообщения.             Проверив телефон, Изуку почувствовал, как его сердце забилось ещё быстрее, увидев сообщение от блондина о том, что он уже здесь. Его мать ушла и, вероятно, уже установила стенд на ночном рынке. Накинув сандалии, Изуку с грохотом спустился вниз по лестнице, вышел из дома, запер дверь и с яркой улыбкой побежал к машине Кацуки.             Его улыбка не исчезла, когда он практически упал на пассажирское сиденье и пристегнулся. — Каччан!             И он повернулся, чтобы посмотреть на спортсмена, который просто, казалось, смотрел на его лицо, пока он широко улыбался, с лёгким выражением удивления или восхищения. По какой причине, Изуку не знал, но он склонил голову набок и спросил.             — Каччан...? — повторил он.             И внимание Кацуки резко вернулось в норму, когда он оторвал взгляд от лица Изуку и посмотрел на его наряд. — Прости, — пробормотал Кацуки, прежде чем прочистить горло. — Привет, задрот.             — Привет, — ухмыльнулся Изуку. Он не собирался говорить Кацуки о сообщениях. Нет, пусть это останется секретом блондина.             — Я не знал, что нужно было наряжаться, — приподнял бровь Кацуки, окидывая Изуку взглядом. Его глаза скользили по струящейся сатиновой ткани, которая слегка расходилась, открывая красивые бёдра Изуку. На спортсмене были джинсы, синяя рубашка сверху, дополненная часами и ожерельем с акульим зубом.             — Ты отлично выглядишь, Каччан, — нашёл в себе смелость сказать Изуку как можно непринуждённее.             — Блядь, — услышал Изуку, как Кацуки пробормотал себе под нос, прежде чем снова взглянуть на Изуку, включая передачу. — Ты тоже неплохо выглядишь.             Изуку рассмеялся, услышав, как слегка неловко звучит голос более высокого парня, и поддразнил его: — Не будь таким неуверенным. Скажи это с чувством, Каччан.             Кацуки закатил глаза. — Ты, блядь, нелеп, Деку. И кстати об этой самой "бляди" — сегодня вечером ты встанешь на четвереньки для меня.             Изуку покраснел. — Когда я сказал "скажи это с чувством", я имел в виду не это, но и так сойдёт...             Кацуки начал ехать к площади и включил «A Groovy Kind of Love» Фила Коллинза.             — Похоже, тебе нравится Фил Коллинз, — кивает Изуку, слушая.             — Ты смотрел «Тарзана» в детстве? — неожиданно спросил Кацуки.             — Конечно, — сияет Изуку.             — Он написал саундтрек к этим фильмам, — сообщает спортсмен. — Я слушал его в детстве и с тех пор не переставал.             — Мне нравится она, — Изуку указывает на песню, пока они едут по Исэ. Уже стемнело, и остался лишь намёк на сумерки.             Они проезжают мимо группы детей с банками, бегающих и собирающих светлячков. Или взрослых, сидящих на освещённом крыльце с банкой пива в руках, наслаждающихся освежающей погодой, которую предлагает Исэ. Вокруг них слышны звуки, и похоже, что вечер обещает быть оживлённым, даже если это всего лишь среда.             Когда Кацуки подъезжает к парковке за пределами перекрытой городской площади, там уже много людей. Изуку был прав. Это место было неузнаваемо. Повсюду висели гирлянды, обеспечивающие хорошее освещение для продавцов. Многие люди уже прогуливались, рассматривая товары. Или пробовали еду на вынос. Или дети покупали светящиеся палочки у весёлых тележек и бегали друг за другом, размахивая ими.             Изуку и Кацуки вышли из машины, заперли её и направились к оживлённому месту. Изуку шёл бок о бок со спортсменом, не достаточно близко, чтобы они касались друг друга, но достаточно, чтобы их руки время от времени соприкасались на ходу. Они прошли через перекрытую линию и вошли туда, где всё происходило, и их сразу же ошеломила атмосфера. Повсюду были звуки и предметы.             Множество людей, продавцы с красивыми огнями, чтобы привлечь покупателей. У некоторых продавцов были прилавки с выставленными товарами и большими рукописными вывесками. Некоторые продавцы были устроены прямо на циновках на земле, где были выставлены на продажу десятки и десятки браслетов ручной работы или плетёных шлёпанцев. У фургонов с едой были станции с смузи, прессованными напитками, кофе или просто забавными коктейлями. Тележку с мороженым тоже толкали, а продавец выкрикивал: "Мороженое, мороженое, кому мороженое!" Еда пахла восхитительно. Корн-доги, картофельные палочки. Продавалась и традиционная еда, и его чувства были довольны.             Люди разговаривали повсюду, и в воздухе разносились детские голоса. Подростки тоже, они ходили группами, рассматривая интересные товары. Взрослые с семьями тоже прогуливались, покупая безделушки.             А затем, дальше, у фонтана, была расчищена площадка для дискотеки восьмидесятых. В основном туда выходили пожилые люди, чтобы вспомнить свою молодость, в то время как подростки делали вид, что им стыдно, хотя на самом деле это было довольно мило. Изуку кружился на месте, широко улыбаясь. Кацуки наблюдает за ним, он чувствует.             А затем блондин слегка наклоняется и указывает на прилавок. — Эй, что, блядь, это?             Изуку смотрит туда, куда указывает Кацуки, и его глаза расширяются. — Это... фигурки героев ручной работы?             Кацуки усмехается рядом с ним. — Похоже на то. Пошли, — блондин кладёт руку на поясницу Изуку, и они направляются туда. Изуку делает вид, что не замечает прикосновения.             И они ходят так довольно долго. Изуку чувствовал, будто они с Кацуки были главными героями собственного фильма, прогуливаясь по разным прилавкам и любуясь всем, пока слабая музыка с дискотечной площадки играла на фоне. Там было много красивых вещей. Классные браслеты, серьги, сумки, резные камни и дерево. Манго с чили и солью, которое на вкус было лучше, чем звучало. Изуку купил несколько вещей для себя: веер, нелепую футболку, против которой Кацуки точно проголосовал, и несколько колец дружбы для себя и своих друзей.             Он время от времени поглядывал на прилавок своей матери и был довольно рад видеть, что у неё идёт торговля. Кацуки в основном покупал еду. Молочный коктейль с сахарной ватой заинтриговал его больше всего.             — Мой тренер выебет мне мозги за это к хуям, — сказал Кацуки, расплачиваясь за напиток.             Изуку приложил палец к губам. — Я никому не скажу.             — Лучше не говори, — проворчал Кацуки. — Если не хочешь видеть, как я бегаю пятнадцать кругов.             Изуку рассмеялся и, после того как блондин отпил, тоже попробовал глоток его молочного коктейля. Он был ужасно сладким, но это было ожидаемо. В конце концов, это был просто смешанный сахар и молоко. Но, судя по всему, молоко для коктейлей было получено с одной из местных ферм, что было приятно. В какой-то момент они купили одну из тех игрушек, которые крутятся в воздухе и загораются разными цветами. И, как дети, просто подбрасывали её снова и снова, пытаясь поймать на лету.             Они также встретили несколько знакомых лиц и остановились на мгновение поболтать, прежде чем отправиться дальше исследовать ночной рынок. В конце концов они добрались и до фруктовых прилавков.             — Вот твои фруктовые прилавки, Каччан, — указывает Изуку, потягивая тростниковый сок.             — Ах, — Кацуки хлопает по арбузу. — Это больше похоже на ночной рынок, — шутит он.             — Эй! — окликает его продавец. — Не трогай фрукты руками.             — Чёрт, извиняюсь, — отступает Кацуки, а Изуку хихикает.             — Твои привилегии Каччана на этот раз не сработали, — замечает он.             — Это кощунство, — шутит Кацуки. — Как они смеют не позволять мне делать то, что я хочу.             Изуку улыбнулся. Когда они гуляли вместе, шутили и рассматривали интересные вещи, казалось, будто они пара. Если стереть из головы некоторые факты, можно было притвориться, что это так. И Кацуки забрал его, чтобы устроить маленькое свидание на ночном рынке. Но жизнь не так проста, не так ли.             Это, конечно, казалось именно так, когда Изуку повёл Кацуки за запястье к прилавку с цветами и ухмыльнулся.             — Моя мама знала бы названия всех этих цветов, — улыбнулся Изуку, глядя на красивое разнообразие, а затем, осознав, что сказал, его улыбка исчезла, и на лице появилось грустное выражение, он отступил назад. На мгновение он замолкает.             Кацуки тем временем решает заговорить, указывая на розовый цветок: — Ты знаешь какой-нибудь?             Изуку смотрит на тот цветок и кивает. — Да, это розовая камелия! Она символизирует... — Изуку замолкает. — ...тоску по кому-то.             Кацуки кончиками пальцев приподнимает нежный лепесток, затем отпускает его и указывает на другой. — А этот?             И следующие несколько минут зеленоволосый перечисляет те цветы, которые знал, и их значения. Кацуки кивает после каждого названия, разглядывая великолепный выбор.             Одна из двух работниц, управлявших цветочным прилавком, обратилась к Изуку: — Вы очень осведомлены! Вы занимаетесь садоводством?             — О, спасибо! — улыбнулся ей Изуку. — На самом деле это моя мама. Я просто кое-что у неё перенял.             — Правда? — рассмеялась работница прилавка. — Вы, кажется, знаете больше, чем просто кое-что–             И их разговор продолжается о цветах ещё немного. Изуку не был большим экспертом по цветам, но его мать много рассказывала ему о них, когда они вместе занимались садоводством. Инко также держала красивые цветы на заднем дворе. Было приятно поговорить с доброй незнакомкой, и Изуку через пять минут пожелал женщине хорошего вечера и отошёл.             Он посмотрел на Кацуки и увидел, что тот достаёт бумажник, и с любопытством посмотрел на него. Он протянул купюру другому продавцу цветов, который нагнулся и достал красивую красную лилию, протянув её блондину. Изуку удивлённо смотрел на выбранный цветок.             Он не помнил, чтобы рассказывал Кацуки о значении этого цветка. И он стоял в стороне, ожидая, пока блондин смотрел на цветок в своих руках, словно размышляя о чём-то. Затем спортсмен огляделся, заметил Изуку в стороне и направился к нему, засунув одну руку в карман, а другой крутя стебель в пальцах. Изуку просто смотрел, пока Кацуки приближался.             Блондин посмотрел на цветок, затем снова на Изуку, мельком взглянув в зелёные глаза, прежде чем поднять руку и заправить огненно-красный цветок за ухо Изуку, отодвигая в сторону пряди зелёных волос. Глаза Изуку засияли, когда он смотрел, как парень, которого он любит, вставляет красную лилию ему за ухо. Красную лилию.             Страсть.             Кацуки смотрит на это немного, затем опускает руку и поворачивается, чтобы уйти. Изуку был немного ошеломлён, и через мгновение, пытаясь успокоить свою грудь, он догнал его.             — Спасибо, Каччан, — улыбнулся Изуку Кацуки, когда они шли рядом.             Кацуки отвёл взгляд, но не ответил. Странно. Блондин смотрел в землю, что определённо было не свойственно Кацуки. Но на мгновение он так и сделал, и Изуку показалось это странным.             Однако через пару мгновений он вернулся к своему обычному, шутливому настроению, и они продолжили обходить прилавки. Через некоторое время Изуку и Кацуки добрались до танцпола и почувствовали, что они здесь лишние. Там действительно были только пожилые люди, которые пели караоке под песни восьмидесятых и глупо танцевали в типичном стиле того времени. Изуку хлопал сбоку, смеясь. И он видел, что Кацуки тоже было весело.             Быстрый ритм «Holding Out For A Hero» Бонни Тайлер начался с драматичного вступления, и Изуку не мог больше просто смотреть. Он схватил Кацуки за руку и вытащил сто девяносто трёх сантиметрового спортсмена, которого знал практически каждый в Исэ, на танцпол и начал подпрыгивать. Он поднял руку, как будто это был микрофон, и начал выкрикивать слова песни. Его энергия убедила Кацуки сделать то же самое, и, боже, Изуку не сказал бы ему в лицо, но у Кацуки ужасный голос. Тем не менее, было весело видеть, как они глупо исполняют песню перед аудиторией людей среднего возраста и пожилых. Изуку тряс головой, указывая пальцами в небо и подпрыгивая на месте, драматично исполняя песню вместе с Кацуки.             Краем глаза Изуку видел свою мать за её прилавком, которая смотрела на него. Но он не стал задерживаться, чтобы увидеть её выражение лица.             Когда они закончили, Кацуки убежал с ним, прежде чем они услышали овации в свою честь. Изуку смеялся, пока его уводили. Они остановились у стойки с напитками, и Изуку задумался о том, чтобы взять воды для пересохшего горла.             — Я возьму воды, — Изуку смотрит на Кацуки. — Хочешь чего-нибудь?             — Нет, — говорит ему Кацуки, щипая Изуку за нос. — Я останусь здесь.             Изуку кивает и направляется к ближайшей стойке с напитками. У неё был большой выбор газировок ручной работы и прочего, так что Изуку было немного неловко покупать простую бутылку воды, но он хотел пить и ничего не мог с этим поделать.             Когда он достал несколько купюр, чтобы заплатить, Изуку взглянул на Кацуки и с любопытством приподнял бровь. Он держал купюры в руках, не отпуская их, когда увидел, как парень со светло-голубыми глазами и красивыми каштановыми волосами нервно приблизился к Кацуки.             Парень был потрясающим — хрупкого, изящного телосложения. Маленькие плечи, тонкая талия и глаза, которые буквально сияли. Он был красив, и у Изуку упало сердце, потому что если бы он был на месте Кацуки, он бы подумал, что у Изуку нет ни единого шанса. Не против этого красавчика с милой улыбкой и добрыми глазами. Изуку был уверен, что этот парень был милым и не имел к нему предубеждений. Но это не значит, что он не чувствовал странного чувства внутри. Насколько знал Изуку, тот парень мог просто спросить у Кацуки дорогу или завязать дружеский разговор. Ему не следует ревновать. Ему не следует ревновать.             А затем он видит, как парень протягивает свой телефон, словно просит у Кацуки номер. И его сердце начинает биться быстрее. Изуку, прежде чем что-либо сделать, подумал про себя: — Конечно, блондин даст ему номер. Конечно, даст. Но когда это действительно произошло, и Кацуки протянул руку, чтобы взять телефон и ввести несколько цифр, боль не стала меньше. Совсем нет. У него упало сердце, хотя он знал, что не имеет прав на сердце Кацуки и не имеет права ревновать. Они не были в эксклюзивных отношениях. Они не были вместе. Они просто трахались, и Кацуки ясно дал понять, что никаких эмоций не будет. Это означало, что такое должно было случиться рано или поздно. И Изуку ненавидел, что не мог даже винить его. Тот парень был таким красивым, из тех, кто встречается "раз в жизни". И купюры в его руках сжимались всё крепче.             — Простите? Сэр? — голос вернул его в реальность, и Изуку повернул голову с широко раскрытыми глазами, которые, казалось, вот-вот заплачут. Он посмотрел вниз, увидев, что всё ещё не отпустил деньги, которые должен был отдать кассиру, и дрожащей рукой отпустил их.             Извиняющимся и дрожащим голосом Изуку сказал, опустив взгляд и взяв свою воду: — П-простите.             Его ноги казались ватными, но он заставил себя стоять. Это не было такой уж большой проблемой, — сказал он себе. Он был влюблён в Кацуки, да. Боже, как же он любил его. Но особенность любви в том, что если ты действительно так чувствуешь к кому-то, то знаешь, что не можешь заставить их чувствовать то же самое.             Он заставил себя посмотреть ещё раз, чтобы увидеть, что бы ни говорил Кацуки, это заставило красивого парня рассмеяться. И этот смех был абсолютно очаровательным, даже издалека. Он видел, как взгляд Кацуки скользнул по этой улыбке, прежде чем снова подняться к красивым светло-голубым глазам. Изуку сказал себе, что не должен чувствовать этого.             И, не желая мешать происходящему, Изуку заставил свои ноги двигаться, медленно подошёл к ближайшей скамейке и сел, напряжённо выпрямившись. Его руки слегка дрожали, когда он открывал крышку бутылки с водой, но он заставил себя сделать глоток, сидя и наблюдая за толпой.             Люди проходили мимо, детский смех наполнял воздух, было много шума и веселья, и Изуку пытался не позволить этому слишком сильно ранить его. В конце концов, он ожидал этого, так почему же это было так больно? Краем глаза он видел, что они всё ещё разговаривают. Рука парня мягко лежала на предплечье Кацуки, и блондин не убирал её.             Наконец, когда красивый незнакомец начал уводить Кацуки, блондин оглянулся. Изуку почувствовал на себе взгляд, когда Кацуки заметил его, и он опустил глаза на колени, не желая, чтобы его застали за наблюдением. Его сердце бешено колотилось в груди. Он снова мельком взглянул и увидел, как Кацуки что-то сказал парню, который затем посмотрел на Изуку, кивнул и что-то ответил Кацуки. Спортсмен кивнул, прежде чем они разошлись, и направился к тому месту, где сидел Изуку.             — Эй, задрот, — окликнул Кацуки. — Как вода?             Изуку поднял на него глаза с оленьим взглядом, и его голос был слегка пронзительным, когда он ответил: — Это... просто вода.             — Просто вода? — приподнял бровь Кацуки. — Разве не ты всегда говорил, что чувствуешь разницу в каждой, блядь, воде?             Изуку лишь невесело рассмеялся. — Правда? — а затем наступила тишина.             Кацуки через мгновение кивнул, стоя рядом со скамейкой. — Что хочешь делать теперь, а? — и оглянулся по сторонам.             Изуку прикусил щёку изнутри, и ему пришлось приложить немало усилий, чтобы его эмоции не прорвались наружу, не глядя на Кацуки. — М-мы не должны ничего делать. Ты можешь идти, — говорит ему Изуку, не в силах смотреть на Кацуки. — Если хочешь.             Кацуки приподнял бровь. — Уйти? Без тебя? Не-а. Я привёл тебя сюда, задрот. Я не собираюсь просто уходить.             При этих словах Изуку нахмурился и посмотрел на него. — Не позволяй мне тебя задерживать, Каччан. Если хочешь уйти, просто иди.             Глаза спортсмена слегка расширились от этого ответа, а затем сузились, глядя на Изуку. — И куда, сука, ты намекаешь, что я хочу пойти, а?             Изуку отвернулся. — Я... я не знаю.             — Нет, знаешь, — бесстрастно говорит Кацуки.             Изуку отрицает, отрицает, отрицает: — Не знаю.             Но Кацуки умён. Он догадывается: — Это из-за того человека? С которым я только что говорил?             Глаза Изуку расширились, прежде чем он взял себя в руки. — Нет, это не–             — Потому что если так, то не надо, блядь, притворяться, будто ты здесь меня задерживаешь, — говорит ему Кацуки, нетерпеливо постукивая ногой. — Если я захочу его трахнуть, я сделаю это в другое время. Сейчас я здесь с то–             — Как любезно с твоей стороны, — вырывается у Изуку, прежде чем он успевает остановиться.             И Кацуки смотрит на него, пиная землю ногой. — Что, блядь, с тобой не так? — рычит блондин.             — Что ты ожидаешь от меня услышать? — спрашивает его Изуку, поднимая на него взгляд. — О! Огромное спасибо, Каччан! Ты, конечно, хочешь пойти трахнуть этого парня, но ты настолько любезен, что сделаешь это в другой раз. Какой же ты заботливый, правда?             Тон Кацуки потемнел, когда он огляделся, а затем снова посмотрел на Изуку: — То, что я, блядь, делаю, не твоё дело.             Изуку с грустной улыбкой смотрит на него. — Это нормально, знаешь. Он... — голос Изуку пытается стабилизироваться. — ...красивый. Ты можешь идти, — его голос становится тихим.             — Господи, — Кацуки поворачивается в сторону. — Можешь прекратить этот ебучий спектакль жалости к себе?             — Что? — Изуку смотрит на него обиженными глазами. — Я не–             — Если ты ревнуешь, просто, блядь, скажи это, — раздражённо говорит ему Кацуки. — Не–             Голос Изуку дрожит от гнева: — Ты не имеешь права говорить, Каччан. Ты такой муда–             Они продолжали перебивать друг друга, перекрикивая один другого. Изуку не хотел устраивать сцену, но Кацуки был нелеп. Почему всегда казалось, что они делают два шага вперёд и три назад?             — Не смей, блядь, приходить ко мне с этой речью "давай, трахни его", Деку, — сказал ему Кацуки. — Ты не хочешь, чтобы я это делал. Это, блядь, очевид–             — Каччан, ты кусок дерьма, — сказал ему Изуку, сдерживая себя, чтобы не расплакаться прямо сейчас. — Ты знаешь это? Ты кусок дерьма, — его голос явно срывался.             — Да? — Кацуки был хорош в оскорблениях. Он говорит то, чего не имеет в виду, и они слетают с его губ быстро, не задумываясь. Он был хорош в этом. Он не был хорош в мягких словах и сентиментальных чувствах, но оскорбления, причинение боли — вот в чём он был хорош. — Ну, ты тоже ещё тот фрукт, Деку, — рявкнул он.             — Да ну? Это я-то? — Изуку посмотрел на него с раздражённой улыбкой.             — Ты, — Кацуки шагнул ближе и слегка наклонил голову. — С тобой так, блядь, трудно иметь дело.             — Так почему ты всё ещё имеешь со мной дело? — Изуку наклоняется вперёд, его голос вызывающий, но руки дрожат. — Потому что я хорошо трахаюсь? Если вообще. Может, я просто удобен.             Выражение лица Кацуки стало суровым, когда он предупредил Изуку: — Эй, следи за своими, блядь, словами, Деку. Кем ты меня считаешь.             — Я просто... — Изуку поворачивается и обхватывает себя руками, чтобы не разреветься прямо здесь, а затем снова смотрит на Кацуки. — Не понимаю, зачем ты так говоришь. Я не...             Его голос срывается, когда он лжёт, просто чтобы сохранить лицо: — Я не ревную. И не устраиваю спектакль жалости к себе, — он качает головой. — Я просто не хочу, чтобы ты... — он делает вдох, пытаясь выровнять сердцебиение. — Чувствовал, будто что-то упускаешь.             Кацуки тогда говорит ему, и слова звучат как пощёчина: — Не переступай свои границы.             Оу.             Ах да. Есть границы. Изуку стоит там. Кацуки говорит это, и всё, что может сделать Изуку, — стоять там, закрыв рот. Не переступай свои границы. Правильно. Наверное, он выглядел глупо. Он точно чувствовал себя так. Вот он, расстраивается из-за того, что знал, что произойдёт. Вот он, хочет большего от парня, которому нечего больше предложить. Вот он, убеждённый несколькими добрыми жестами, что, возможно, он мог бы попытаться и просто попробовать. У него есть границы, и Кацуки только что ясно дал это понять. Почему он имел право что-то говорить о жизни Кацуки? Это не так, будто они были в эксклюзивных отношениях или что-то в этом роде. Они были просто друзьями, которые трахались. Это было упрощением, но в глубине души, что ещё давало Изуку право вести себя как дурак сегодня вечером.             — А-ах, да, — тихо пролепетал Изуку, глядя куда угодно, только не в глаза Кацуки. Более высокий стоял на расстоянии менее чем вытянутая рука, но Изуку чувствовал, что между ними целая вселенная. Ему было больно, стыдно, и он чувствовал себя абсолютным дураком.             Ему нужно было уйти. Потому что он чувствовал, что слёзы вот-вот нахлынут. И он не планировал быть рядом с Кацуки, когда это произойдёт. Если увидит, он точно узнает. Он точно узнает, что чувствует Изуку.             И поэтому, резко развернувшись, Изуку просто сказал неестественным голосом: — Я... я пойду домой.             — Подожди, — Кацуки положил руку ему на плечо, чтобы остановить его. — Деку, стой.             — Нет, нет, — Изуку качает головой, чтобы успокоить другого. — Я в порядке! Ты абсолютно прав, и я... прости. Я просто хочу домой, потому что у меня немного болит голова, вот и всё.             — Тогда я отвезу тебя домой, — настоял Кацуки, в его голосе постепенно появлялись эмоции. — Пойдём.             Изуку мягко высвободился, глядя на спортсмена извиняющимся взглядом. — Нет, всё в порядке. Думаю, я пойду пешком.             — Ты не пойдёшь домой пешком, — говорит ему Кацуки, делая пару шагов следом. — Деку. Изуку. Блядь, иди сюда.             Меньший просто проигнорировал Кацуки.             Но более высокий был настойчив, немного опоздав, и обошёл, чтобы встать перед Изуку, который вот-вот расплачется и которому нужно, чтобы Кацуки ушёл. — Деку. Ты не в порядке. Это не просто головная боль, я не тупой. Давай, позволь мне–             — Каччан, — попытался твёрдо сказать Изуку, глядя на него. — Со мной всё будет в порядке, хорошо? — и для убедительности взял руку Кацуки, а спортсмен выглядел озадаченным. — Я увижу тебя завтра, на тренировке. Просто... позволь мне пройтись пешком сегодня вечером, хорошо? Со мной всё будет хорошо.             И с последней улыбкой Изуку уходит, оставляя Кацуки с растерянным выражением лица. Этот разговор был такой хуетой, и обе стороны перешли границы, и разрешение даже не было разрешением. Изуку было всё равно. Ему нужно было оказаться там, где можно поплакать. Он не мог больше сдерживаться. Он был таким глупым.             И ему было так стыдно. Он идёт в дальний конец ночного рынка, где припаркованы трейлеры, безлюдные и с плохим освещением. Он проходит мимо танцпола и оказывается на окраине рынка, за трейлером, наполовину скрытый в темноте, наполовину освещённый светом ярмарки. Но здесь никого нет.             Неподалёку динамики, из которых играет музыка, начинают транслировать песню «Carrie» группы Europe. И вступление было таким чертовски депрессивным, что это только ухудшило эмоциональное состояние Изуку. When the lights go down, I see no reason, for you to cry. We’ve been through this before. И он действительно проходил. Он проходил через это с Кацуки так много раз, но сейчас особенно больно. Потому что теперь он знает, что он влюблён. Он видел улыбку на лице Кацуки, нежность в голосе блондина то тут, то там, и чувствовал, как солнце согревает их кожу, когда они сидят рядом. Он чувствовал тепло тела Кацуки, даже если сердце другого было холодным. И теперь, когда он полностью и безоговорочно влюблён, это трудно вынести. Can’t you see it in my eyes? This might be our last goodbye. Эта строка заставила Изуку сползти по стенке трейлера, пока слёзы катились по его щекам, потому что он знал, что это никогда не сможет относиться к нему. Our last goodbyе. Он плакал, потому что знал: сколько бы ещё таких моментов ни случилось, Изуку всё равно будет влюблён в Кацуки. Изуку всё равно вернётся к блондину после всего. Он знал, что завтра, когда пойдёт в школу, он захочет быть рядом с более высоким. И этот факт убивал его. Он был бессилен против этих чувств.             И поэтому, пока песня продолжала играть вдалеке, Изуку сполз на колени, прислонившись спиной к трейлеру, в душную ночную жару, закрыв лицо руками. Его лёгкие болели от плача, и Изуку знал, что могло быть и хуже.             Всё, что сделал Кацуки, — это взял номер того парня и, судя по его словам, мог захотеть близости с ним. Могло быть и гораздо хуже, и когда наступит худшее, Изуку не будет знать, что делать с собой, если он так реагирует сейчас. Он чувствовал себя таким глупым.             Как он мог хотя бы на секунду подумать, что у него есть шанс? Он чувствовал себя дураком и чувствовал стыд. Он нарядился, смеялся, как восторженный ребёнок, набрался смелости, которой у него обычно не было, и ходил, притворяясь, что это могло бы сработать. Ему было так стыдно.             И поэтому, пока Изуку плачет, он вынимает цветок из волос и бросает его на землю. Красная лилия теперь была испачкана грязью. Изуку стирает румяна с щёк. Глупо. Жалко. Он, наверное, выглядел как дурак, наряжаясь и радуясь, что накрасился и надел красивую одежду для этого парня. Он трёт щёки и глаза, избавляясь от следов своего смущения. Если бы он мог снять с себя одежду, он бы тоже это сделал. Ему было так стыдно, что он подумал, будто способен на что-то.             И пока он сидит там, он думает. И он знает: ничего не изменится. Ничего не изменится, потому что завтра он просто вернётся к этому парню.             Когда наступает следующий день, Изуку с ужасом думает о тех нескольких минутах, которые ему нужно пройти по тротуару вдоль беговой дорожки по пути домой. Сегодня день индивидуальной тренировки, и он ненавидит то, что в его рюкзаке лежит вишнёвый Gatorade. Но он случайно взял лишний на прошлой неделе, так что он не будет винить себя за это.             Сегодня день индивидуальной тренировки, а это значит, что не будет даже команды, чтобы сгладить неловкую атмосферу между ними. Он почти не видел Кацуки весь день, и на занятиях блондин был особенно тих.             Изуку планирует просто пройти мимо поля, прямо домой. Он не был готов разговаривать с другим, и у него был план — просто опустить голову и быстро пройти мимо. И поэтому, когда его выпускают из здания, он направляется к тротуару и, опустив голову, идёт вперёд.             Но этот план летит к чертям, когда он слышит бешеный бег, приближающийся к нему, и, подобно их первому взаимодействию на этом поле, Кацуки оказывается по другую сторону сетчатого забора, пока Изуку просто идёт.             — Эй, — окликнул Кацуки. — Деку.             Изуку посмотрел на него на ходу, с печальными глазами, а Кацуки выглядел немного испуганным, идя рядом с Изуку по другую сторону забора. Скоро должен был закончиться забор, и Кацуки, казалось, торопился, чтобы зеленоволосый не прошёл мимо.             — Деку, — снова попытался спортсмен. — Ты не зайдёшь?             Изуку поджал губы и снова посмотрел себе под ноги. — Я немного устал.             Кацуки ускорил шаг, оглядываясь, чтобы увидеть, может ли он что-то сделать, а затем крикнул Изуку: — Блядь, Деку. Слушай, я хотел... Чёрт, — Кацуки снова с трудом подбирал слова. — Деку. Остановись. Пожалуйста, остановись.             Изуку был немного в шоке. Он не мог вспомнить, когда в последний раз Кацуки говорил ему "пожалуйста", но он не хотел оставаться, чтобы не расплакаться снова.             — Каччан, — Изуку попытался звучать бодро. — Я же сказал тебе, я просто немного устал!             — Нет, не смей, блядь, так делать, — говорит ему Кацуки. — Не притворяйся, что ты счастлив и всё такое. Ты, блядь, злишься на меня, и ты... — Кацуки запинается. — И ты, блядь, имеешь на это право.             Изуку замедляется и останавливается, слегка приподнимая бровь, глядя на более высокого. Теперь, когда он остановился, он мог видеть немного паники на лице Кацуки.             — Просто... — спортсмен отводит взгляд куда угодно, только не на Изуку, что было нехарактерно для блондина. — Просто я ёбаный идиот, хорошо. И я не должен был... — он переводит дыхание. — Я не должен был говорить это дерьмо прошлой ночью. Я просто был раздражён.             А затем Кацуки кладёт обе руки на затылок и ходит взад-вперёд с растерянным и болезненным выражением лица, словно пытается справиться с собой. Изуку внимательно наблюдает за ним. Он ходит взад-вперёд, взволнованно проводя руками по волосам и выпуская большие клубы воздуха.             — Ты просто– Чёрт, я не зна– Блядь, — выругался Кацуки и выглядел злым на самого себя, а Изуку смотрел на него с некоторым удивлением, видя, насколько неуправляемым он выглядел. — Я думал, я, блядь, хотел, чтобы ты что-то сказал, а когда ты не сказал, я разозлился.             Изуку на секунду замолчал, а затем спросил: — Что ты хотел, чтобы я сказал?             Хотел ли Кацуки, чтобы он признался, что ревнует? Или Кацуки хотел, чтобы он сказал, что не хочет, чтобы тот уходил с другим парнем? Изуку был в замешательстве.             — Я... я, блядь, едва знаю, — тяжело дышит Кацуки, глядя в сторону. — И я... я не знаю, почему я вообще хотел, чтобы ты это сказал. Чёрт, я больше ничего не знаю.             Изуку смотрит на него по ту сторону забора и видит, как твёрдая оболочка Кацуки начинает трескаться. И он не знал, что сделать, чтобы помочь. И поэтому Изуку опустил взгляд на колени и поджал губы с болью в глазах.             — Ты... ты был не совсем неправ. Я не должен был... — Изуку признаёт свои ошибки. — ...реагировать так остро. Ты сказал, что оставаться со мной не было в тягость, но я продолжал... я продолжал настаивать, что ты думаешь иначе.             Кацуки прикусил щёку изнутри, глядя на Изуку, затем на землю, но ничего не сказал. И они стоят в тишине, Кацуки пинает грязь под ногами, а Изуку крепко сжимает лямку рюкзака.             Наконец, блондин заговорил: — Я, блядь, не умею подбирать слова. Я... работаю над этим. Но я могу показать тебе лучше по-другому.             Изуку поднял глаза на спортсмена.             — Ты можешь зайти? — спросил его Кацуки серьёзным голосом. — И посмотреть на меня сегодня?             Изуку смотрит на него и удерживает взгляд, пока Кацуки стоит на своём. Он не злился. Он просто был измотан, потому что кто знал, что быть безнадёжно влюблённым в кого-то — это так тяжело? Но когда парень просит его сейчас, Изуку просто не мог сказать "нет".             И поэтому Изуку возвращается на беговую дорожку через калитку и идёт за Кацуки на некотором расстоянии. Блондин жестом указывает на скамейку, и Изуку садится, положив рюкзак на колени.             Сделав глубокий вдох, Кацуки смотрит на планку, установленную на высоте пять метров сорок шесть сантиметров, и глубоко вдыхает. Изуку не совсем понимал, что он делает, но продолжал наблюдать. Блондин закрывает глаза и сосредотачивается, затем поворачивается к стартовой позиции и берёт шест. Взглянув на Изуку один раз, он полностью сосредотачивается и затем начинает разбег. Кацуки бежит спринт и продолжает, пока не переходит в бег, не ударяет в ящик и не взлетает в воздух.             Он не берёт планку. Но Кацуки не теряет времени. Он немедленно устанавливает её обратно, берёт шест и возвращается на стартовую позицию. Его взгляд устремлён на планку высоко в небе, и его дыхание тяжёлое. Но как только его пульс успокаивается, Кацуки снова бежит к планке. И снова не берёт её.             И Изуку сидит, наблюдая за этим. Кацуки снова терпит неудачу. И снова. И снова. Каждый раз вставая, чтобы переустановить планку и попытаться снова.             — Это сработает, — говорит себе Кацуки вслух и снова занимает стартовую позицию.             Это сработает? Изуку был в замешательстве. Должно быть, спортсмен делал что-то, что, по его мнению, должно было сработать. Изуку наблюдает, как Кацуки принимает стойку. Блондин делает глубокий вдох, и когда он открывает глаза, он снова бежит. И снова терпит неудачу.             Он переустанавливает планку и медленно идёт к стартовой позиции. На этот раз Кацуки поднимает голову к небу и закрывает глаза, позволяя ветру развевать его волосы и ресницы. Изуку наблюдает, как другой делает глубокий вдох, затем смотрит на свои ноги, на планку, на шест, обдумывая всё, и выглядит решительным. У Изуку было предчувствие, что ему стоит сесть на край ради этого, так что он так и сделал.             Кацуки стоит, и когда он начинает спринт, Изуку смотрит на его губы. Парень беззвучно произносил что-то во время спринта, и когда он переходит на бег, он повторяет это снова. Изуку впитывает всё глазами. Затем Кацуки ударяет в ящик, и его шест изгибается под его железной хваткой, и в течение нескольких секунд блондин уже в воздухе. И Изуку смотрит, как в первый раз, как солнце сияет за головой Кацуки, словно взрыв, и фигура спортсмена была невероятной, когда он летел. Он взлетел высоко. Так высоко, что, казалось, коснулся облаков кончиками пальцев. Так высоко, что выглядел как ястреб, которым он так восхищался.             Так высоко, что он взял планку. Планку на пять метров сорок шесть сантиметров, впервые.             Изуку встал, не думая, и побежал к Кацуки, когда блондин упал на мат для приземления, а планка всё ещё оставалась на месте. Кацуки смотрит вверх, видит, что она там, и его глаза расширяются, но он смотрит на неё лишь долю секунды, прежде чем его внимание переключается на Изуку, который бежит к нему. Лицо Изуку было шокировано, и он закричал.             — Каччан! — крикнул Изуку, забираясь на мат. — Т-ты сделал это. Ты взял планку.             Кацуки начинает смеяться и кивает, вставая.             Изуку всё ещё не мог в это поверить, видя, как Кацуки пытался так долго, и повторил: — Каччан, ты взял планку! Ты–             Но его прервали, когда Кацуки притянул его в свои объятия, и глаза Изуку расширились. И спортсмен крепко обнял его, нежно положив подбородок на голову Изуку, когда Бакуго Кацуки держит Изуку в объятиях, слишком интимных для разбитого сердца Изуку.             Изуку замирает, когда его так держат. Это было просто объятие. Они прикасались друг к другу более эротичными способами, такими, что им было бы стыдно. Но не так. Нет, это было совсем не так. Изуку не мог ничего сказать, пока Кацуки держит его.             — Я смог это сделать из-за тебя, задрот, — заявляет Кацуки, его тон совершенно серьёзный.             И Изуку ждёт объяснения, пока его так держат на мате. Что?             — Спринт десять секунд, бег шесть. Это то, что ты мне сказал, да? — вспоминает Кацуки. — В тот день, когда я учил тебя прыгать с шестом. Это то, что ты мне сказал. Спринтовать десять секунд, бежать шесть.             И пауза. — Так я и сделал, — так вот что Кацуки беззвучно произносил. Количество секунд.             — Я пиздец плох со словами, — Кацуки звучит раздражённо самим собой, но Изуку терпеливо слушает. — Но я хотел показать тебе это. Я, сука, сделал это. Я взял планку из-за тебя. Я всё ещё кусок дерьма, но немного меньше из-за тебя. Я, блядь, сам не свой из-за тебя. Я больше не понимаю себя из-за тебя.             Кацуки отпускает его, и Изуку отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на более высокого парня. — Качча–             — Но, блядь, — Кацуки отводит взгляд, будто сам не понимает себя, когда говорит. — Меня это устраивает, потому что это ты.             Глаза Изуку расширяются. Смена одного слова полностью переворачивает смысл, и прежде чем он успевает это осознать, на глаза Изуку наворачиваются слёзы, пока он смотрит на прекрасного парня, в которого так влюблён. Они такие сломанные. Нефункциональные. Кацуки может говорить самые сладкие вещи в один момент и самые ужасные — в следующий. Изуку приходится мириться с тем, что Кацуки не вкладывает в эти слова романтический смысл, а говорит как друг. И это больно, даже если слова наполняют его сердце. Он знал, как трудно, вероятно, было блондину сказать что-то подобное, и он не мог не заплакать.             Боже, он так любил этого парня. Он любил его так, так сильно, и Изуку смотрел на него так, будто Кацуки был звездой его неба. Изуку хотел поцеловать его. Он хотел любить Кацуки так, как хотел. Но он знал, что это Кацуки говорит как друг, а не как возлюбленный.             Это был способ Кацуки сказать Изуку, что он важен для него, не говоря об этом напрямую.             И когда в субботу наступает турнир, чувства любви и гордости, которые он испытывает к этому парню, не исчезают, когда он стоит на трибунах.             Он заходил в палатку, чтобы помахать блондину, который всё ещё носил перевёрнутую повязку Изуку на запястье на удачу. Изуку был в джерси Кацуки, с напечатанным номером #1 и фамилией спортсмена на нём, как тот и просил. И когда блондин увидел его, Изуку не думает, что когда-либо видел улыбку красивее.             Кацуки попытался скрыть свою ухмылку, когда повернулся обратно к команде, но Изуку видел со стороны, что блондин всё ещё глупо ухмылялся про себя при виде Изуку в его джерси. Этот факт заставил его сердце биться немного быстрее.             Это был последний региональный турнир перед квалификацией на Национальные, и именно на нём Кацуки, вероятно, придётся прыгнуть на пять метров тридцать восемь сантиметров или около того, что было примерно на три сантиметра выше его официального рекорда прошлого года, чтобы выиграть весь турнир. Его личный рекорд теперь пять метров сорок шесть сантиметров, и как только он сможет стабильно брать, он будет использован на квалификации Национальных, и с такой целеустремлённостью Кацуки Изуку знал, что парень захочет войти в зону пять метров сорок девять сантиметров.             И поэтому Кацуки участвует в этом турнире как самый высокий прыгун. Киришима тоже проходит на Национальные квалификации, но разрыв между прыжком Кацуки и вторым местом был слишком большим, чтобы это было честно сравнивать.             Когда Изуку спускается, Кацуки усмехается и бросает ему свой трофей.             — Это будет отлично смотреться в моей коллекции, — говорит ему Кацуки.             И Изуку ухмыляется. — Поздравляю! Теперь осталось победить всех на Национальных квалификациях. У тебя есть три недели, да?             Кацуки кивает. — Да. Полный бред, да? Они пытаются закончить сезон побыстрее, но три недели — это вообще не время.             — Этого достаточно, чтобы добраться до пяти метров пятьдесят семь сантиметров? — спросил Изуку с широко раскрытыми глазами.             — Это всего лишь квалификация, — говорит ему Кацуки. — Если я возьму пять метров сорок девять сантиметров, я пройду нормально.             Изуку кивнул, а затем увидел остальную команду прыгунов. — Эй, ребята! — парень взмахнул руками в приветствии.             Когда остальная команда подходит, Кацуки и Изуку временно расходятся, так как многие поздравляют блондина, а Изуку просто разговаривает с некоторыми своими друзьями на краю стадиона. Атмосфера была хорошей, и снова старшая школа Исэ царствует, имея двух прыгунов, прошедших на Национальные квалификации.             — Приятно быть на вершине, да? — слышит Изуку знакомый голос, обращающийся к нему сбоку.             Зеленоволосый поворачивает голову и сталкивается лицом к лицу с Кайто Сеном, который приближается к нему. Высокий брюнет с приятной улыбкой на лице. Эти томные глаза были устремлены на него, подбородок приподнят, руки в карманах спортивных штанов Кайто. Волосы брюнета были хорошо уложены, и он смотрел на стадион, окидывая его взглядом.             — Всё ещё приятно знать, что некоторые из твоих товарищей по команде будут представлять Исэ на Национальных квалификациях, — Кайто кивает с довольной улыбкой, затем переводит свои серые глаза на Изуку. — Как ты?             Изуку улыбается брюнету. — Я в порядке. А ты?             Кайто кивает в ответ и делает шаг ближе, пока они не оказываются рядом, глядя на беговую дорожку. — Это хорошо. У меня всё хорошо. Этим летом, до начала учёбы в университете, у меня будет стажировка, так что это будет весело.             — Где? — интересуется Изуку.             — В юридической фирме моей мамы, — фыркает Кайто. — Прелести непотизма.             Изуку громко смеётся над этим и качает головой на замечание Кайто.             — Я скучал по этому звуку, — Кайто откидывается на перила и смотрит вниз, на землю. — По этому красивому смеху.             Изуку мягко улыбнулся и посмотрел на брюнета. Кайто был бесспорно красив, с красивой линией челюсти, дымчато-каштановыми волосами и томными серыми глазами. Но он просто не мог чувствовать ничего глубокого к нему, и он знал, что в значительной степени это была его вина. Он действительно никогда не давал парню настоящего шанса, учитывая, что его всегда тянуло к Кацуки с самого начала. Тем не менее, Изуку знал, что даже если бы он дал Кайто настоящий шанс, в их характерах было слишком много противоречий. Тот факт, что брюнет имел этот идеализированный образ того, кем Изуку должен был быть, который он проецировал на него. Тот факт, что Изуку хотел наслаждаться своими хобби и интересами, которые могли казаться менее зрелыми, в то время как интересы Кайто лежат в более безопасных рамках.             В любом случае, им просто не суждено было быть вместе. Но Изуку мог ценить Кайто как личность, которая заслуживает уважения, как и любой другой.             — Кайто... — начинает Изуку.             — Эй, если ты собираешься начать с каких-то сопливых извинений за то, что произошло, — смеётся Кайто, — не беспокойся. Всё в порядке.             — Нет, — качает головой Изуку. — Ты заслуживаешь извинений, не только за ту ночь на ярмарке. Но и за то, что я никогда не давал тебе настоящего шанса. Я... — Изуку смотрит вниз. — Хотел, чтобы кто-то отвлёк меня, и это было нечестно по отношению к тебе.             Он не был идеальным человеком, он знал это. Но то, что он не идеален, не было оправданием для игнорирования своих ошибок.             — Я же сказал тебе, всё в порядке, — кивает Кайто. — К тому же, я тоже не был до конца искренним, — а затем он усмехнулся над собой. — Я ненавижу Бакуго Кацуки как личность. Это дерьмо не изменится. Я хотел отнять у него что-то.             Изуку поджал губы. — Оу...             — Не пойми меня неправильно, — заверил его Кайто. — Ты мне действительно очень нравился, — он смеётся. — Но я умею распознавать проигрышную игру.             Изуку смотрит на него с сожалением в глазах.             — В любом случае, ты уже сам для себя это понял? — спросил его Кайто. — То, что я говорил о Бакуго?             Зеленоволосый не может забыть это, скорее. Он помнит слова Кайто отчётливо. Бакуго Кацуки не был создан для любви.             — Что насчёт Бакуго? — Киришима вклинивается и обнимает их обоих за плечи с восторженной ухмылкой, прерывая их разговор.             — А, просто, — Кайто поворачивается и повышает голос чуть громче, чем нужно. — О том, что он никогда не сможет никого полюбить. Потому что он псих и эмоционально недоступен, — Кайто нарочно шутит, громко, но все в радиусе слышимости понимали, что это не шутка.             Изуку очень не нравилось, как Кайто любил подливать масла в огонь, и он взглянул на Кацуки, который смотрел на них двоих, а затем на землю, услышав заявление Кайто. Глаза Изуку расширились. Никакой колкости? Потому что блондин просто не услышал.             — Кайто, зачем ты это сделал? — покачал головой Изуку.             — Потому что он мне не нравится, — смеётся Кайто, а затем смотрит на Бакуго. — Он смотрит? Нет? Подожди, вот он смотрит. Теперь смотрит.             А затем Кайто Сен поворачивается к нему, наклоняется и шепчет очень близко к уху Изуку: — Прости меня за это в последний раз.             — А? — моргнул Изуку.             И затем Кайто наклоняет голову и мягко целует его в губы на секунду, прежде чем отстраниться. — То, что ты сказал ранее, о том, что я был отвлечением. Я всё ещё могу быть им, знаешь ли, — намекает ему брюнет. — Подумай над тем, что я сказал. Если тебе когда-нибудь понадобится кто-то, — предлагает он, — я могу показать тебе хорошее время.             Кайто говорит это, пятясь назад и уходя. Изуку смотрит ему вслед, зная, кто именно должен был увидеть этот поцелуй. И он не хотел поворачивать голову, чтобы посмотреть. И поэтому Изуку просто стоит.             Люди покидают стадион, когда на улице становится всё темнее и темнее, пока не остаются только Изуку и Кацуки. Они всё равно планировали ехать домой вместе, так что, когда последний прыгун уходит, Изуку машет Кацуки, подзывая его. И блондин направляется к нему.             — Каччан, — улыбается Изуку. — Тебе никогда не надоедает побеждать?             Парень, о котором идёт речь, фыркает. — Не могу сказать, что надоедает.             Зеленоволосый отталкивается от перил и встречает Кацуки на полпути. — Я хочу прогуляться. По дорожке.             Сверчки стрекотали. Их уже не было в Исэ, но сверчки здесь, на последнем региональном турнире, были так же громки. Кацуки смотрит на дорожку, затем снова на Изуку, прежде чем кивнуть. — Тогда пройдёмся по дорожке, задрот.             И они спускаются на беговую дорожку, покрытую красным с белыми линиями. Снизу она казалась огромной, и Изуку идёт рядом с Кацуки. Они разговаривают о многом.             Изуку ни разу не приходилось беспокоиться о разговоре, потому что всё текло так легко. Сегодня вечером Кацуки, казалось, был гораздо тише, и он отвечал на вопросы гораздо серьёзнее, без стольких саркастических шуток. У блондина явно было что-то на уме. Но Изуку просто собирался говорить о своём дне, о какой-то интересной статье, которую он прочитал, и тому подобном.             Было приятно просто идти так рядом с блондином по дорожке, на которой выступал Кацуки, и просто разговаривать. Кацуки хорошо слушал.             В данный момент Изуку просто разглагольствовал о том, насколько круто, по его мнению, кожа движется под водой.             — ...и она тоже странно рябит! — Изуку продолжает болтать, пока Кацуки слушает и идёт рядом с ним. — У меня, возможно, есть видео, но суть в том, что если использовать очень медленную камеру, снимающую со скоростью около двести сорок кадров в секунду, можно увидеть, как кожа как бы рябит от напряжения воды. Ты бы никогда не подумал об этом, пока не уви–             Рука внезапно коснулась его левой щеки, прерывая мыслительный процесс Изуку, и его лицо было мягко повёрнуто к Кацуки, который к тому времени остановился и стоял рядом с ним. Глаза Изуку расширились, когда он увидел, как Кацуки внезапно наклоняется, чтобы поцеловать его.             Кацуки, который был довольно тих весь вечер после окончания турнира, который просто решил идти рядом с ним и вставлять реплики время от времени, внезапно остановился, чтобы поцеловать его, прервав Изуку на полуслове, будто не мог больше ждать.             Хотя Изуку был немного удивлён, он хорошо принял поцелуй, и Кацуки поцеловал его глубоко, придвигаясь ближе. Обе большие руки спортсмена поднялись, чтобы обхватить щёки Изуку, и более низкий парень встал на цыпочки, чтобы действительно участвовать в этом, а Кацуки просто держал его лицо и глубоко целовал.             У Изуку перехватило дыхание, когда Кацуки просто целовал его губы без языка и покусываний. Просто чувственный поцелуй, который прижал их вплотную друг к другу, посреди огромного стадиона с беговой дорожкой. Это было так странно, особенно после того, как он был так тих весь вечер, по причине, на которую Изуку не получит ответа.             Итак, они целуются так ещё немного. В какой-то момент Кацуки перемещает левую руку на талию Изуку, притягивая более низкого ещё ближе, в то время как его правая рука всё ещё нежно держит лицо зеленоволосого. Сердце Изуку бьётся быстро, и он задаётся вопросом, должен ли он сейчас двигаться дальше, даже если он действительно мог бы просто целоваться так.             Но он знал, что Кацуки не такой. За этим последует что-то ещё, он был уверен.             И поэтому Изуку опускает руки к штанам Кацуки, пальцы на поясе, медленно скользя вниз. Кацуки продолжает целовать Изуку, и более низкий парень начинает развязывать шнурки на штанах Кацуки, отрываясь от поцелуя, чтобы посмотреть.             На это Кацуки кладёт руку ему на запястье и тихо спрашивает: — Что ты делаешь?             Изуку останавливается и смотрит на Кацуки с недоумением. — Разве мы не...             Кацуки ждёт, пока он закончит, но Изуку теперь просто сбит с толку и не может.             И поэтому спортсмен слегка хмурит брови, спрашивая тем же медленным, низким голосом: — Разве мы не что?             — Я имею в виду, — Изуку просто пожимает плечами. — Я просто предположил, что мы собираемся... заняться сексом, — более низкий потирает затылок. — Потому что ты начал меня целовать.             При этом глаза Кацуки расширяются, и Изуку не понимает, почему блондин выглядит таким шокированным, но затем взгляд спортсмена отводится в сторону.             — Да, начал, — говорит Кацуки, моргая.             Изуку просто немного грустно смеётся. — Каччан, ты бы не стал просто так целовать меня ни с того ни с сего. Я просто предположил, что ты хочешь чего-то после. Вот и всё.             Что-то в словах Изуку задело Кацуки, похоже, потому что блондин затем задумался, прежде чем развернуться и направиться обратно к машине. — Ладно, хочешь трахаться? Давай трахаться.             Изуку выглядит немного удивлённым его реакцией, не понимая, почему Кацуки выглядит немного обиженным и пытается это скрыть, но он бежит за ним. — Каччан? Всё в порядке?             — Почему бы и нет, — бесстрастно говорит ему Кацуки.             Изуку не верит ему и снова спрашивает: — Я-я что-то не то сказал?             Кацуки смотрит на свои руки, затем снова на Изуку. — Ничего такого, в чём ты был бы не прав. Давай, я дам тебе то, что ты хочешь.             Но когда они продолжают идти из стадиона к машине, Изуку качает головой. — Каччан, нет. Ты тоже должен этого хотеть.             — Я хочу, — затем Кацуки поворачивается к нему и притягивает Изуку за талию, на этот раз целуя его гораздо грубее, чем на беговой дорожке. Это было больше похоже на то, как Кацуки обычно всё делает. Агрессивно. Грубо. И по какой-то причине Изуку чувствовал, что что-то всё равно было не так.             — Качч–             — Ты хочешь этого, да? — рычит Кацуки возле его уха, поднимая Изуку с земли и усаживая его на капот своей машины.             — Да, но... — начал Изуку.             — Тогда прими это, — Кацуки стягивает с Изуку рубашку, оставляя кожу более низкого парня открытой для ночного воздуха, и немедленно начинает грубо сосать и тянуть эти красивые, розовые соски, и Изуку выдыхает от удовольствия.             — Н-но, — пытается говорить Изуку, пока Кацуки возится с его штанами. — Ты тоже должен этого хотеть.             — Я хочу, — Кацуки снимает штаны более низкого. — Зачем бы я ещё целовал тебя, правда? — а затем он замирает, обеими руками опираясь по обе стороны от капота, опустив голову, будто борется сам с собой, и спрашивает Изуку искренне, с замешательством на лице: — Правда?             Ему было нужно, чтобы Изуку сказал ему, что он прав, будто он сам не верил в это. Но Изуку был в растерянности. Он лежал здесь, опираясь на локти, на капоте машины Кацуки, и понятия не имел, что думать. Что-то было не так, но Изуку совсем не мог понять, что думает Кацуки. Всё, что он знал, — это то, что вместо того, чтобы ждать ответа, блондин начинает снимать с себя одежду, бросая её на асфальт, и встаёт, его горячая голая грудь тяжело вздымается, пока он смотрит на обнажённое тело Изуку. Они были абсолютно нелепы. Это было прямо снаружи того самого стадиона, на котором Кацуки выиграл турнир.             Когда Кацуки проникает в него пальцами, целует и в конце концов трахает его сегодня вечером, он делает это со странным выражением в глазах. В них смешались удовольствие, боль, гнев и замешательство. Изуку просто не мог его разгадать. Единственное, что он мог использовать в качестве индикатора, — это грязные слова, вырывающиеся изо рта Кацуки, твёрдый член, разрывающий его тело, и очевидный факт, что Кацуки, по крайней мере, возбуждён, даже если он чувствует себя немного не в своей тарелке. Изуку находился в состоянии противоречия: он наслаждался сексом и любил каждую часть Кацуки, входящего в него, и в то же время беспокоился о том, что было не так с блондином до того, как это произошло.             И когда они оба кончили — Изуку кончил на пару минут раньше Кацуки, — после того как они отдохнули пару минут, Кацуки выходит из него и, вместо того чтобы лечь рядом с Изуку, медленно отодвигается, пока не садится спиной к более низкому.             Кацуки снимает презерватив, завязывает его узлом и, абсолютно голый, отходит на пару метров, чтобы выбросить его в мусорку, прежде чем вернуться и надеть боксеры. Когда это сделано, Изуку всё ещё лежит на капоте, а Кацуки сидит на краю, совсем не глядя на зеленоволосого.             Вместо этого он смотрит в небо, затем переводит взгляд на свои ноги и сидит так некоторое время. Его плечи опущены, и Изуку не понимает, что не так. Они сидят так некоторое время, прежде чем Изуку поднимается в сидячее положение. Очень осторожно зеленоволосый протягивает руку и кладёт её на обнажённую спину спортсмена, и Кацуки при этом прикосновении слегка поворачивает голову в сторону.             — Каччан? — тихо позвал Изуку парня.             Кацуки просто промычал в знак того, что слышит его.             — Что-то тебя беспокоит... — Изуку пытается мягко заговорить с ним, медленно прислоняясь головой к спине Кацуки, пока они сидят вместе. — Я хочу знать, что это.             Кацуки ничего не говорит и не отодвигает Изуку. И некоторое время Изуку просто сидит, ожидая ответа, когда спортсмен наконец говорит: — Ничего.             — Каччан, что я тебе говорил о том, чтобы прятать свои... — начал Изуку.             — У меня есть вопрос, — затем перебивает Кацуки.             Вопрос. Изуку приподнимает бровь от любопытства, затем спрашивает: — Вопрос?             — Да, — голос Кацуки звучит немного напряжённо. — Я в порядке, ладно? Ты мне веришь? Я не буду, блядь, спрашивать, пока ты не скажешь, что веришь.             Изуку не верит ему, но всё равно говорит "да": — Я верю тебе.             Кацуки, казалось, немного расслабился, но теперь, похоже, собирался с мыслями. Изуку терпеливо ждёт, пока блондин долго размышляет, как сформулировать свой вопрос.             Но даже когда вопрос наконец выходит, всё равно кажется, что Кацуки не может его задать.             — Ты думаешь, что я не... что я не смогу... — начинает Кацуки, затем раздражённо вздыхает и начинает снова.             Изуку отстраняется от спины Кацуки, его глаза расширяются, потому что он чувствует, что знает, куда направляется вопрос.             — Блядь. Ты думаешь, что я никогда не смогу... — Кацуки едва может произнести это грёбаное слово, но Изуку точно знает, что он говорит и на что ссылается. Это было то, что сказал Кайто. Любовь. Это последнее слово. Никогда не сможет никого полюбить. Потому что он псих и эмоционально недоступен. И внезапно сердце Изуку упало. Так вот о чём Кацуки думал всё это время.             — В смысле, — пытается вспомнить Изуку. — Разве ты сам так не думаешь?             Кацуки затем начинает тихо посмеиваться. — Думаю, да.             Глаза Изуку расширяются. И он чувствует глубокую боль за Кацуки, о которой даже не думал раньше. Конечно, Изуку всегда верил в хорошее в Кацуки. И в то, что он может быть более открытым, более уязвимым, более счастливым внешне. Но он даже не осознавал, что, как и все остальные, Изуку тоже попал в ловушку, уже будучи убеждённым, что Кацуки просто не способен любить кого-то.             И не то чтобы блондин давал повод думать иначе. Потому что Кацуки сказал это сам. Он не был создан для мягких, нежных прикосновений. Для нежности. Для любви. Не то чтобы не было причин так думать.             Но когда другие люди начинают думать так же, когда весь мир тоже верит, что ты просто не можешь любить кого-то, Изуку видит, как это заставляет человека даже не пытаться измениться или что-то делать. И именно тогда Изуку осознал, что никто, даже сам Кацуки, не верит, что блондин способен на любовь. И это ранило Изуку так сильно. Он был соучастником.             — Но как бы то ни было, — Кацуки встаёт и потягивается, снова надевая маску. — Так даже лучше.             — Каччан... — Изуку смотрит на блондина с тяжёлым сердцем.             — Пошли. Уже поздно, задрот, — вот и всё, что сказал Кацуки, и Изуку не был уверен, когда ему снова удастся увидеть эту уязвимую сторону Кацуки, особенно когда он видел, как она закрывается больше, чем когда-либо прежде.             Но Изуку просто сидит ещё немного, всего минуту или две, думая о Кацуки, прежде чем вздохнуть и взять свою одежду, чтобы пройти к пассажирскому сиденью.             Когда он забирается в машину, Кацуки держит руки на руле, а глаза устремлены вперёд, готовый выезжать задним ходом. — Ты свободен завтра вечером?             Изуку смотрит на блондина и медленно кивает. — Ага.             — В семь вечера, — Кацуки выбирает время и выезжает с парковки. — Я заеду за тобой. Надень что-нибудь красивое.             Изуку приподнимает бровь. Это? Это было странно. Обычно Кацуки никогда не просил его о таком. Блондин не только указал время, но и упомянул более формальную одежду? Это определённо было странно и не похоже на то, что спортсмен обычно делал.             Но единственное, что мог сделать Изуку, — это тихо сказать Кацуки: — Хорошо.             — Отлично, — кивает сам себе Кацуки.             Изуку не знал, чего ожидать, но то, что задумал Кацуки, определённо не было этим. Они никогда не делали таких вещей. Когда Кацуки заехал за ним, на нём была поло и хорошо отглаженные брюки вместо обычной уличной одежды. Тем временем Изуку просто надел что-то элегантное, но без лишних усилий. Наряды были хорошими.             Что было совершенно необычным, так это то, что Кацуки привёз их в довольно формальный ресторан, и сначала Изуку подумал, что они, возможно, пришли не туда, но когда блондин подтверждает их бронь, что приводит их к столику в дальнем конце зала, зеленоволосый был совершенно сбит с толку.             — Каччан, что именно ты задумал? — легко смеётся Изуку, садясь на удобное мягкое сиденье.             Кацуки смотрит в сторону и кивает официанту, прежде чем снова повернуться к Изуку. — Я подумал, мы могли бы, не знаю, сходить в ресторан или типа того, — он говорит, кладя чёрную салфетку себе на колени. Кацуки, очевидно, делал это раньше, но, похоже, блондин не особо наслаждался этой атмосферой.             Изуку хмурится. — Тебе... нравятся такие рестораны?             — Так себе, — пожимает плечами Кацуки, проводя пальцем по нижней губе.             Парень с оленьими глазами затем спрашивает с усмешкой: — Так зачем мы здесь?             — Тебе не нравится? Разве здесь не красиво? — внезапно спрашивает его Кацуки, и глаза Изуку расширяются.             — Нет, красиво! — качает головой Изуку. — Здесь действительно красиво, но это не похоже на то, что мы обычно делаем.             — Да, ну, — Кацуки смотрит в сторону официанта. — Забегаловки и стрёмные места — не лучшее место, чтобы постоянно водить людей.             Он заказывает воду, когда официант подходит к ним, и Изуку делает то же самое. А Кацуки заказывает брускетту в качестве закуски. И если быть честным, это было настолько не в его характере, что Изуку было почти неловко и неуютно. Атмосфера была душной, и Изуку знал, что Кацуки тоже так считает. Так зачем же спортсмен здесь?             — Я... думаю, что забегаловки и стрёмные места вполне нормальны... — признаётся Изуку. — Когда они с тобой.             Кацуки выглядит немного удивлённым, прежде чем скрыть выражение лица. Привычка, от которой он ещё не полностью избавился.             — Сентиментальный задрот, — цокает Кацуки с лёгкой усмешкой, прежде чем уставиться на Изуку. Ужин был немного неловким, только потому что Изуку был слишком сбит с толку, чтобы сказать что-то осмысленное, а Кацуки просто выглядел смертельно скучающим, но решительным быть здесь. Их еда была вкусной, но это была типичная еда в дорогом ресторане.             Изуку оглядывает ресторан, где на фоне играет джазовая музыка, и спрашивает: — Так чем мы займёмся после этого?             Кацуки берёт свой стакан с водой и отпивает глоток. — Можем прогуляться по парку или типа того. Я не знаю.             Теперь что-то определённо было не так. Это были не те встречи, к которым привыкли Изуку и Кацуки. Это были те встречи, к которым привыкли Изуку и Кайто. Нет, это было неправильно.             Зеленоволосый подал голос: — Каччан, скажи мне серьёзно, зачем мы здесь?             — В каком смысле? — Кацуки перестал теребить губу и посмотрел на Изуку.             — Зачем ты это делаешь? — тихо спросил Изуку. — Я имею в виду, рестораны — это нормально. И я очень благодарен, что ты привёл меня сюда, но я не буду врать, это просто немного не похоже на тебя.             Кацуки жестикулирует одной рукой, выглядя немного напряжённым. — Разве не так и надо? Ходить в хорошие рестораны и всё такое?             — Кто именно так должен делать? — удивляется Изуку.             Блондин откидывается на спинку стула. — Ублюдок делал для тебя эту хрень. Тебе разве не понравилось?             Глаза Изуку расширяются, когда его подозрения подтверждаются, и его сердце слегка сжимается, когда он смотрит на Кацуки и видит колебание уверенности. Казалось, что обычная самоуверенность Кацуки была поколеблена внутренними мыслями, через которые проходил блондин.             — Каччан, почему ты пытаешься быть как Кайто? — качает головой Изуку.             — Я не пытаюсь быть похожим на этого скользкого придурка, — быстро поправляет его Кацуки, затем проводит пальцами по вискам. — Просто... чёрт. Казалось, он тебе нравился.             Изуку всё ещё был сбит с толку. — Ты пытаешься заставить меня полюбить тебя? — он смеётся в конце от этой нелепой мысли.             Кацуки быстро пресекает это: — Нет.             — Тогда что? — если Изуку в чём-то и был относительно хорош, так это в своей более сентиментальной стороне. Это было забавно. Кацуки видел, как он сначала боролся, пытаясь принять свою более напористую сторону, и не зная, что делать со своим гневом и печалью, и до сих пор точно не зная, что с ними делать. И теперь, похоже, Изуку видел, как Кацуки боролся с противоположным, пытаясь разобраться и отличить те странные чувства, которые он испытывал, и терпя неудачу.             — Я, блядь, не знаю, — сдаётся Кацуки. — Я не знаю, почему я это делаю, — и отводит взгляд в сторону.             Изуку знал, что ему нужно быть более терпеливым. Было очевидно, что Кацуки переживает что-то. Но это? Что бы это ни было? Это не то.             Изуку говорит ему тогда: — Каччан, давай уйдём отсюда.             Блондин настораживается при этих словах и теперь смотрит на парня с оленьими глазами. — А?             — Давай уйдём отсюда, — просит его Изуку. — Отведи меня туда, что я никогда не забуду.             Кацуки просто смотрит на него, затем на их столик, ещё не получив счёт. А затем снова на Изуку, чьи глаза умоляют. И Изуку увидел это: волнение, зарождающееся в рубиновых глазах блондина.             Кацуки встаёт, достаёт бумажник и кладёт крупную купюру, которой точно хватит, чтобы оплатить их счёт, а затем, схватив Изуку за запястье, начинает выбегать из ресторана.             Первый глоток свежего воздуха проникает в их лёгкие, и на улице чувствуется намного лучше, чем в этой слегка неловкой атмосфере. Он снова чувствует себя нормально, поднимает глаза на Кацуки, который ухмыляется ему.             — Туда, что ты никогда не забудешь, да? — спрашивает спортсмен.             Увидев эту озорную усмешку на лице прыгуна с шестом, в груди Изуку порхают бабочки, он чувствует облегчение и кивает. — Да.             Кацуки везёт их к побережью, но на этот раз в правую сторону. Они редко ездили в этом направлении, так как эта часть Исэ в основном использовалась для бизнеса. Коммерческое рыболовство. Морские порты. И что с того. Вода не была предназначена для купания. А ночью это место казалось немного жутковатым. Но они продолжают ехать дальше, пока поблизости не остаётся много зданий. Изуку не задаёт вопросов. Он просто позволяет Кацуки везти его, куда тот захочет.             Когда они останавливаются, это на берегу океана, и здесь волны были намного сильнее. Настолько, что они разбивались с громким рёвом, что могло напугать любого, кто осмелился бы подойти к воде. Повсюду был в основном чёрный камень, а не песок, и двое парней выходят из машины. Кацуки берёт тонкое одеяло из багажника, полного разных вещей на случай, если им станет холодно, и начинает идти к тому, что выглядело как маяк.             Это определённо был маяк, с классическим красно-белым полосатым дизайном. Наверху была фонарная комната, откуда исходил настоящий свет маяка. Очень концентрированный белый луч света двигался взад-вперёд сверху, и Кацуки ступил на каменистую тропу, ведущую к маяку. Изуку быстро последовал за ним.             — Маяк? — спросил Изуку, следуя за ним.             Кацуки кивает, игнорируя грохочущие волны, которые выглядели зловеще в ночи. — Я хочу забраться наверх.             Изуку хихикает. — Не то чтобы это имело значение, но нам разрешено сюда заходить?             — Нет, — признаётся Кацуки. — Но, судя по тому, что я читал, он обычно открыт. Общественное место и всё такое.             Кацуки пробует ручку двери, и хотя она была ржавой и издавала противный скрип, она действительно открылась.             Изуку замёрз и дрожит, следуя за Кацуки внутрь. Здесь было менее ветрено, но воздух всё ещё был холодным. Было не совсем темно, так как вращающийся свет наверху был достаточно ярким, чтобы его остаточный свет освещал нижние ярусы маяка. Это были просто лестницы, которые вились по окружности маяка, похожие на то, что были в колокольне, только гораздо менее жуткие.             Глядя вверх, слышались звуки скрипа металла и тому подобное, но двое всё равно отважились подняться по лестнице. Лестниц было много, и Изуку был убеждён, что теперь у него самые рельефные икры. Они продолжали идти по окружности маяка, время от времени выглядывая в открытое окно на океан внизу. В эти окна проникал свет.             Когда они добрались до верха, в углу было небольшое отверстие с лестницей, чтобы подняться в саму фонарную комнату маяка. Кацуки поднялся первым, с одеялом на плечах, а Изуку последовал за ним. Фонарная комната была довольно большой и полностью открыта со всех сторон для лёгкого ветра, за исключением верха, где был большой навес. В центре фонарной комнаты был вращающийся свет, слишком яркий, чтобы смотреть на него, поэтому приходилось прикрывать глаза, когда они видели свет краем глаза. Свет сиял над океаном, освещая разные участки чёрного, ревущего моря. Снаружи были металлические перила, опоясывающие фонарную комнату на случай, если кто-то случайно упадёт, и когда они вышли на край, волны, разбивающиеся внизу, снова были огромными.             Кацуки достаёт свою портативную колонку и просто включает музыку, прежде чем сесть перед большим вращающимся светом, с одеялом, небрежно накинутым на плечи. После того как Изуку немного исследовал окрестности, он подходит и садится рядом с Кацуки, молча забираясь под одеяло вместе с блондином, так что оно окутывает их обоих. Он прижимается к груди спортсмена, и Изуку надеется, что это нормально. Если нет, Кацуки ничего не говорит.             Поскольку они сидят перед светом, это создаёт очень интересный эффект. Всё вокруг освещается очень ярко, включая падающие пылинки в воздухе, которые выглядят как микроскопический снег. Вдалеке видно, как прожектор освещает участки океана, и за этим красиво наблюдать. Океан всегда заставлял человека испытывать благоговейный трепет. Наверху было немного прохладно, и он рад, что прижимается к Кацуки. Гораздо более высокий и широкий торс спортсмена практически обнимал его, и Изуку хотел, чтобы этот момент длился вечно.             Слегка прохладный воздух, запах солёной воды в носу, красивая привлекательность белого света, заливающего всё вокруг, тёмный и опасный океан. Всё это было так красиво, и даже больше, когда он вот так лежал на груди Кацуки.             — Включи мне песню, Каччан, — прошептал Изуку, пока они оба смотрели на чёрный океан, и их зрение нарушалось медленными, похожими на стробоскоп, вспышками яркого белого света.             Кацуки достал телефон и спросил: — Какую?             — «Fragile», — тихо говорит Изуку. — Стинга.             Другой, похоже, никогда не слышал её раньше, вводит название песни, и она начинает играть. Фонарная комната мгновенно наполняется очень медленной, мягкой гитарной мелодией, в которой слышны нотки романтики и грусти. Она почти звучит по-латиноамерикански, особенно с первыми аккордами в начале. Эта песня всегда оставляла красивое, но грустное чувство в сердце Изуку. Вступление было самой прекрасной частью, и как только певец начинает первый куплет, Изуку знает, что он растает. Не столько текст преследовал его, сколько эта прекрасная тёмная мелодия, заставляющая его чувствовать, будто он парит в неведомом раю.             Песня играет, и Изуку прижимается к груди Кацуки. Другой положил подбородок на голову Изуку, и зеленоволосый медленно отстраняется, поворачиваясь корпусом, чтобы посмотреть на Кацуки. Увидев на себе взгляд, Кацуки опускает глаза на Изуку.             If blood will flow when flesh and steel are one             Drying in the colour of the evening sun             Несколько слов срываются с губ Кацуки тихим тоном, под стать музыке: — Чего эти жуткие глаза хотят от ме–             Но Изуку наклоняется, чтобы поцеловать его, обрывая его слова.             И этот поцелуй взрывается, как маленькие фейерверки во рту, потому что у Изуку нет сил сдерживать эмоции, которые он в него вкладывает. Этот поцелуй зовёт небеса петь, а цветы земли — цвести. Изуку не может это скрыть. Все эмоции, боль, любовь — в этом поцелуе.             Tomorrow's rain will wash the stains away             But something in our minds will always stay             Изуку двигается медленно, его тело всё ещё окутано Кацуки, пока он чувственно и нежно целует спортсмена. Он совершает ошибку, он знает это, но он уже сделал прыжок. Теперь осталось только свободное падение.             Музыка играет на фоне, как жуткая колыбельная. Поцелуй Изуку был слишком сладким, слишком мягким и слишком медленным. Они никогда так не прикасались. Конечно, Кацуки целовал его медленно той ночью на стадионе, но даже тогда это было не так. Совершенно уязвимо и прозрачно в своих намерениях. Он просто надеется, что для Кацуки это очевидно.             Изуку очень нежно отстраняется, ресницы трепещут, когда он отодвигает голову ровно настолько, чтобы посмотреть на Кацуки, который смотрит на него в ответ во время чувственного гитарного соло таким противоречивым взглядом.             — Изуку... — Кацуки произносит его имя и говорит: — ...нам не стоит.             Но он не хотел, и поэтому Изуку разворачивает тело так, чтобы оказаться полностью лицом к Кацуки, всё ещё укрытый одеялом, с руками блондина на своей талии, и снова придвигает лицо вперёд, встречая Кацуки таким глубоким и чувственным поцелуем, что его сердце тает на губах другого. Кацуки отвечает на поцелуй, будто не в силах сдержать себя.             Изуку кладёт руки на лицо Кацуки, сидя у него на коленях, и очень медленно целуется с ним на фоне океана и печально-прекрасной мелодии. А когда она заканчивается, Изуку просит включить её снова. Если он сможет сохранить этот момент и переживать его снова и снова, он думает, что всё будет хорошо, когда это обрушится. Но потом он снова спрашивает себя, сколько раз он уже это говорил.             On and on the rain will fall             Like tears from a star like tears from a star             — Каччан, — Изуку закрывает глаза, его лицо всё ещё рядом с другим, и он задерживает дыхание над сладкими губами. — Займись со мной любовью.             Он не хотел открывать глаза, чтобы увидеть его реакцию. Он не знал, как он решился попросить об этом. Но он хотел этого. Он нуждался в этом. Прикасаться и чувствовать прикосновения Кацуки так, как никто другой не делал. Он не знает, сможет ли убедить Кацуки, что не любит его после этой ночи, после этого поцелуя, после этой просьбы.             Блондин отвечает ему очень мягким голосом: — Я не могу.             Не может? Или не хочет? Эти слова были слишком мягкими, чтобы быть реальными, поэтому Изуку просто спрашивает другого, его тон мягкий и открытый. Он хотел ответа лучше, чем "я не могу".             — Почему? — спрашивает Изуку, снова мягко целуя его.             Он не открывает глаз, но слова, которые он слышит с губ Кацуки, ранили бы не меньше, даже если бы его глаза были открыты. Он хотел бы никогда этого не слышать. Боже, как он хотел бы никогда этого не слышать.             — Потому что я тебя не люблю, — говорит ему Кацуки.             On and on the rain will say             How fragile we are how fragile we arе             Изуку открывает глаза и смотрит в глаза Кацуки, надеясь найти хоть намёк на ложь, но они были настолько затуманены, что он не мог ничего разглядеть.             Он не заплачет. Он отказывается. Не сейчас. Не сегодня вечером. Однако он будет снова и снова повторять эти слова в голове, пока не уснёт сегодня. Ему хотелось возразить.             Откуда Кацуки может знать? Он даже не знал, что такое любовь, как он мог знать, что не чувствует её? Но это было бесполезно. Если Кацуки был достаточно уверен, чтобы сказать это, то что мог знать Изуку?             "Потому что я тебя не люблю". Изуку хотел бы никогда не спрашивать.             Зеленоглазый парень проводит пальцами по губам Кацуки, изучая его лицо мягкими кончиками пальцев, прежде чем сказать парню: — Мне не нужно, чтобы ты любил меня, — да, нужно.             Кацуки молчит и притягивает Изуку для ещё одного мягкого поцелуя. — Тогда зачем спрашивать? — тихо смеётся Кацуки. — Ты любишь меня?             Изуку не может признаться. Он отказывается. Особенно когда другой так откровенно признался, что не чувствует того же. Он был бы дураком и развалиной, если бы признался. И он ненавидит, что Кацуки смеётся. Он так сильно это ненавидит.             И поэтому Изуку лжёт: — Нет, — он лжёт так сильно и медленно тянется вниз, чтобы снять рубашку. — Но не можем ли мы притвориться на одну ночь? Просто чтобы... — зеленоволосый опускает глаза, чтобы его ложь была скрыта от взгляда. — Просто чтобы попробовать.             Кацуки держит его у себя на коленях, они оба всё ещё укутаны в одеяло, и некоторое время смотрит на него. Когда Изуку берёт себя в руки и отодвигает слова "я не люблю тебя" подальше, он смотрит в ответ, пытаясь скрыть всю любовь, которую он должен отдать. Потому что, хотя его губы могут притворяться и лгать, его глаза не могут.             Блондин тянется к телефону, перезапускает песню, затем приподнимает Изуку и переворачивается, чтобы мягко уложить зеленоволосого на пол, согретый одеялом и теплом их тел.             И там Кацуки делает самое близкое к занятию любовью с Изуку.             Поцелуи, которые он оставляет, мягкие, а те, что оставляет Изуку, ещё мягче. Они держат тела друг друга, как драгоценные камни, и на одну ночь Изуку убедил Кацуки забыть об их соглашении. Не нянчиться, не держать друг друга, не ласкать друг друга нежно. Всё это было здесь и даже больше. И сердце Изуку болело одновременно от боли и радости.             Эти объятия предназначались только для их глаз, эта песня врезалась в уши, и каждое прикосновение казалось усиленным из-за того, насколько чувственно и медленно всё происходило. Это было по-другому. Если Кацуки утверждал, что не умеет заниматься любовью, то Изуку хотел верить, что он лжёт.             Потому что спортсмен, привыкший к грубому сексу, агрессивным поцелуям и быстрому темпу, был настолько нежным и ласковым с телом Изуку, что этой ночью, да, Изуку чувствовал себя любимым. Он чувствовал себя любимым, когда Кацуки растягивал его, стараясь делать это медленно и осторожно, чтобы не причинить боли. Он чувствовал себя любимым, когда Кацуки покрывал его тело поцелуями, словно поклоняясь ему. Он чувствовал себя любимым, когда позже Кацуки вошёл в него, крепко прижимая тело Изуку к себе в тёплых объятиях, даря ему всё терпение мира.             И когда Бакуго Кацуки выдыхает его имя сбивчивым шёпотом в такт его собственным стонам, он тоже чувствует себя любимым.             Если это было всего лишь притворство на одну ночь, то считайте Изуку убеждённым.             После того как они закончили, Изуку сразу понял, что он проебался. Он проебался по-крупному, не только ради себя, но и ради своих отношений с Кацуки. Он только что поставил себя в уязвимое положение, утверждая, что всё это ложь, но любой дурак мог бы увидеть, что лжи не было. Но даже не его собственное поведение вызвало панику, закипающую у него в животе.             Они лежали в объятиях друг друга после того, как оба кончили, нарушив явное правило, установленное всего на одну ночь. Пальцы Кацуки рисовали круги на его бёдрах, пока он был прижат к нему с нежностью. И это была тишина, полная невысказанных слов. В конце концов Изуку засыпает, но его пробуждает порыв ветра всего через два часа или около того.             Когда он просыпается, Изуку тихо поднимается на локтях и замечает, что Кацуки больше не держит его. Вместо этого, глядя вдаль, Кацуки стоит у перил, руки по бокам, голова опущена, как будто в глубокой болезненной задумчивости. Изуку садится и некоторое время наблюдает.             При лунном свете светлые волосы Кацуки казались почти белыми, очерчивая парня в красивом свечении. И Кацуки остаётся в этой позе ещё немного, прежде чем поднимает руки, чтобы провести ими по лицу, словно в стрессе. Изуку слышит, как спортсмен шепчет себе под нос "блядь", прежде чем снова склонить голову над перилами.             Зеленоволосый приподнимается немного выше, издавая лёгкий шорох, и звук предупреждает Кацуки, что он проснулся, и блондин поворачивается. Одеяло наполовину накрывает Изуку, и зеленоволосый смотрит на Кацуки, чтобы увидеть, что эти рубиновые самоцветы выглядят ещё более противоречивыми, чем когда-либо.             Но затем выражение лица становится скрытым, и Кацуки спрашивает парня: — Ты готов?             Изуку смотрит на своё тело, затем тянется к одежде, надевая каждую вещь, пока Кацуки отказывается смотреть на него, а затем говорит ему: — Я готов, — тихо.             Обратная дорога была тихой.             И следующие два дня были тихими. Настолько тихими, что Изуку начал немного паниковать. Не то чтобы он не получал вестей от Кацуки. Блондин всё ещё писал ему, даже если не так часто. И они всё ещё виделись в школе, но казалось, что прыгун с шестом избегает его. Однако он мог просто быть параноиком. И не то чтобы они не могли не общаться по два, иногда три или четыре дня.             Однако, учитывая контекст, Изуку чувствовал, что это было больше, чем просто занятость обоих. Кацуки был занят, это точно. У него было три недели на подготовку к Национальным квалификациям, не говоря уже о том, что им нужно было закончить проект для класса мистера Тошинори через неделю или две и сдать его немного раньше, чтобы учитель успел проверить и обсудить до окончания школы. И Изуку тоже был занят, однако раньше это никогда не мешало им разговаривать, когда они начинали. Это было по-другому, он знал это. Он зашёл слишком далеко пару ночей назад на маяке, и это были последствия его действий.             Изуку провёл следующие два дня, пытаясь отвлечься, чтобы не беспокоиться чрезмерно и не придумывать того, чего не было. Он просто занят, — убеждал себя Изуку. К тому же, это не его работа — следить за каждым днём жизни Бакуго Кацуки.             Но когда он едва получал сообщения до поздней ночи или только мельком видел его, Изуку приходилось сосредотачиваться на учёбе и других делах, чтобы не думать об этом слишком много. Домашнее задание по физике, над которым он работал, пока они с друзьями были на обязательном школьном перерыве на газоне, внезапно стало очень интересным. От движения снарядов и всего такого Изуку внезапно стал очень увлечён этим домашним заданием, чтобы перестать думать о Кацуки и о том, где тот, чёрт возьми, был последние два дня. И он был бы счастлив делать это, если бы не прислушивался к разговорам своих друзей.             — О, вы слышали! — Мина откидывается на тёплую траву и шевелит в ней пальцами ног. — Бакуго наконец-то прервал свою "засуху"!             Изуку выронил всё. Карандаш в его пальцах упал из рук, и в голове пронеслось несколько мыслей. Первая: не узнала ли школа каким-то образом о том, что они спят вместе? Они ведь не всегда заботились о том, чтобы делать это только в уединении. На самом деле, если Изуку или Кацуки были достаточно отчаянны, место почти не имело значения. Он ненавидел, когда о нём распространяли слухи, поэтому эта мысль ему совсем не нравилась.             Но затем он подумал: если бы речь шла о нём, то реакция Мины была бы гораздо более шумной. Нет.             Это было другое. Это была Мина, пересказывающая историю, которую она слышала о ком-то другом. Сердце Изуку упало в пятки.             Очако, Иида и Шото, знавшие о ситуации Изуку, молчали, выглядя почти нервными из-за того, что Мина продолжает.             Но Денки, сидевший с ними, ничего не подозревал.             — Не может быть! — Денки тут же садится. — Правда? Спустя столько времени?             Мина яростно кивает. — Да, разве это не безумие?             — Кто? — жёлтоволосый друг требует подробностей. — Кто это был? Что они делали? Откуда ты знаешь? Что они сказали? Когда это было?             — Это было вчера, — Мина пододвигается ближе, и Изуку чувствует, как к горлу подступает желчь от одного только слушания. — И это была Кими!             Изуку помнит её. Его тошнит. Он чувствовал себя абсолютно больным, и он не был уверен, что сможет выдержать ещё, но всё равно сидит.             — Эта красотка? — цокает Денки. — У Бакуго есть вкус, однако.             — Эм, ребята, — голос Очако звучит немного панически, она пытается заставить их остановиться.             — Я знаю, ладно? — хихикает Мина, игнорируя её. — Но... — розоволосая девушка слегка хмурится. — То, как Кими рассказала эту историю, оставило много деталей, и она выглядела немного странно из-за чего-то. В любом случае, — она небрежно машет рукой. — Похоже, он отвёл её к озеру. Со множеством светлячков, по её словам. И как это было красиво и романтично. Она много об этом рассказывала, мне даже стало завидно, — Мина вздыхает.             Изуку хочется исчезнуть. Каждое слово бьёт по нему, как грузовик. Каждое. Отдельное. Слово. Озеро со светлячками, значит.             — И они просто немного поплавали, а потом он начал её целовать, — вспоминает Мина, и здесь она хмурится. — И, простите, это не очень захватывающе, но она не вдаётся в подробности после этого. Она просто сказала, что они потрахались, а потом он ушёл. Вы это от меня не слышали, но у меня такое чувство, что он ушёл, не закончив. Почему бы ещё она не захотела вдаваться в подробности и звучала так нервно? — Мина хихикает. — Так он действительно прервал свою "засуху"?             — Ты этого не знаешь, — говорит Денки и продолжает говорить что-то ещё, но для Изуку это всё было размытым пятном.             Это было неизбежно. Это было так. Это действительно было так. Но услышать это. Боже, Изуку хотел исчезнуть. Его сердце билось так быстро, что грозило выпрыгнуть из груди. Он не мог дышать, ему нужно было уйти. Все звуки казались приглушёнными, кроме его собственного дыхания. Нет, нет, нет.             Сразу после того, как Кацуки занимался с ним любовью так нежно. Сразу после всего этого, после всех сладких слов, которые он произнёс, после всего, после того, как Изуку влюбился до безумия, именно тогда он узнаёт об этом. Кими. Она была красивой, в тех аспектах, в которых Изуку — нет.             Кацуки переспал с кем-то другим. Его сердце рушилось само в себя, и он качает головой. Они не были исключительными. Он знал это. У него не было прав на сердце Кацуки. Он знал это. Он знал всё это, и всё же он надеялся. Он молился.             Он всё равно загадал желание на этом чёртовом Утёсе Желаний, чтобы Кацуки остался с ним после окончания всего, но теперь он молился, чтобы это не сбылось, потому что он едва выносит эту боль прямо сейчас. Она разрывала его горло и вырывала слова изо рта. Она резала его внутренности, и его желудок переворачивался.             Изуку встаёт, его тело дрожит, когда он чувствует приближающиеся рыдания, которые ещё не вырвутся наружу. Он не будет плакать сейчас. Не здесь. Не на территории школы. Но его тело трясётся. Позади него он слышит, как его друзья что-то кричат, но их голоса размыты.             Это была трагедия его любви. Это была боль, не похожая ни на какую другую, и он был глуп, думая, что сможет вынести это. Кем он себя возомнил? Изуку так сильно хотелось блевануть. И поэтому он пробивается сквозь людей, направляясь к входу в школу.             Но когда он подходит к нему, его удача приводит к тому, что Бакуго Кацуки и несколько его друзей выходят из здания, смеясь над каким-то разговором. Кацуки выглядит слегка скучающим, пока не видит Изуку. И Изуку уверен, что выглядит сейчас как полный развалина. Его тело слегка дрожит, грудь вздымается, а глаза готовы взорваться слезами.             Блондин видит это, его глаза расширяются, и он направляется прямо к Изуку. — Эй, задрот. Что случилось?             Изуку игнорирует его. Нет, нет. Уйди с дороги. Изуку нужно, чтобы он ушёл. Он не хочет смотреть на него сейчас, особенно когда он в таком состоянии. Нет, он не может. Изуку пытается пройти мимо более высокого, но Кацуки, будучи намного крупнее его и выше на целую голову, легко преграждает ему путь, протягивая руку, чтобы удержать Изуку на месте.             — Деку, — останавливает его Кацуки серьёзно. — Ты, блядь, дрожишь. Что, чёрт возьми, про–             — Не трогай, блядь, меня, — Изуку смотрит на него, и это шокирует другого, но зеленоволосый вырывается из хватки Кацуки и проходит мимо, его ноги дрожат.             Он бежит в туалет и его вырывает, пока он плачет. Он ненавидит, как много он плачет, и думает, что у него уже должны были кончиться слёзы, но вот он снова рыдает над парнем, который его не любит. Который сказал ему, что не любит. И всё же Изуку, ответственный за свои ошибки, продолжал настаивать. Его грудь сотрясается от того, как сильно плач давит на него, и зеленоволосый запирает туалет, чтобы никто другой не мог войти.             Он был не в порядке. Он был совсем не в порядке, и он опустился на пол, обхватив колени руками, пока из его глаз лилась река слёз, раскачиваясь взад-вперёд и повторяя себе надломленным, тихим голосом.             — Больно, — плакал он, так сильно желая избавиться от боли в груди и голове, и раскачивался вперёд и назад. — Больно, больно, больно, — это было так больно, и он просто хотел, чтобы это прекратилось. Он сделал бы что угодно, чтобы это прекратилось.             Боль. Мысль о Кацуки с кем-то другим. После всех этих ночных разговоров, смеха над самой глупой ерундой. После тех моментов, когда он мог смотреть в глаза Кацуки и видеть мир. После ночей, когда блондин полностью поражал его чем-то абсолютно захватывающим, чем он не занимался бы ни с кем другим.             Кацуки отвёл её на озеро со светлячками. Изуку знал, что это не было эксклюзивным. Он знал, что это не было их особенной вещью. В конце концов, они были там всего один раз. Но даже тогда, зная, что Кацуки делает такие вещи с другим человеком, вещи, которые перехватывали дыхание Изуку и крали его сердце, это убивало его. Это полностью разрушало его.             Губы Изуку дрожат, когда рыдания сотрясают его тело, и он прячет лицо в коленях, чувствуя солёный вкус слёз, когда он тихо просит кого-то вслух: — Сделай так, чтобы это прекратилось. Пожалуйста, сделай так, чтобы это прекратилось, — умоляет он себя. Он больше не хотел этого чувствовать. Это было слишком больно, и он был таким глупым, думая, что сможет с этим справиться.             И поэтому Изуку сидит там ещё некоторое время, выплакивая свою боль, своё разбитое сердце, свои разочарования. Он сидит там долго, полностью игнорируя, что занятия уже начались. Он собирается прогулять сегодня. Ему всё равно. Он будет сидеть в этом туалете, пока его слёзные протоки не иссякнут и ему нечего будет отдать. Пока его глаза не перестанут быть опухшими и красными. Пока он не сможет дышать без всхлипов.             И это занимает некоторое время. И за это время Изуку перебирает множество мыслей, все они избегают темы Кацуки, которую он знает, что только разрушит его. Он думает обо всех, кроме Кацуки, и пытается заставить себя быть счастливым. Его мать, несмотря на всё происходящее, заботится о нём. У него есть друзья, которые любят его и поддерживают. Очако, которая всегда так сочувствует и изо всех сил старается контролировать ущерб. Шото, чьи комментарии и замечания были смешными в своей бескомпромиссной манере. Иида, который был таким надёжным другом, и Изуку не может быть более благодарен за ту любовь, которую он получил. Кайто, который–             Изуку замолкает. Кайто. Зеленоволосый замолкает, и он вспоминает прыгуна с каштановыми волосами и серыми глазами. Того, кто предложил ему ту самую вещь. Ту самую вещь, которую Изуку отчаянно хотел прямо сейчас.             Отвлечение.             И поэтому надломленным голосом, но более спокойными руками он пишет Кайто Сену, который, вероятно, сейчас на уроке.             "Отвлеки меня".             Когда наступает пять вечера, Изуку готов. Он перестал думать на несколько часов. Потому что если бы он начал, то знал бы, что не остановится. И это просто переросло бы в тот эпизод боли, который он не мог вынести снова. Он не может думать о Кацуки. О ночи на школьном балу. Или о дне, проведённом с его дедом. Или о цветочном поле. Он не может думать ни о чём из этого. И поэтому он проводит остаток дня в оцепенении, почти ни о чём не думая, кроме того, что должен.             Изуку спускается по лестнице сейчас, одетый только в чёрную комбинацию, достаточно прозрачную, чтобы было видно, что под ней нет нижнего белья. Оно ему и не нужно. Эта комбинация всё равно снимется, и бельё не было нужно для того, что он хотел сделать, в чём нуждался. Его волосы были растрёпаны, лицо выглядело немного лучше, теперь, когда он перестал плакать, и он тихо спускается по лестнице, не желая привлекать внимание Инко.             Изуку выходит через парадную дверь и тихо закрывает её за собой. Он даже не обувается. Спускаясь с крыльца, он видит подъезжающую машину. Но это точно не белый спортивный автомобиль Кайто. Нет, эта машина гораздо более знакома. Сердце Изуку начинает биться быстрее, и нет, он знал, что это возможно. Особенно с учётом того, как они расстались ранее. Он знал, что Кацуки не позволит этому так просто остаться. Но не здесь. Не сейчас. Может быть, после того, как Изуку уйдёт, но не сейчас. Не тогда, когда в любую секунду может подъехать Кайто.             Изуку держит голову опущенной, но это дерьмо не пройдёт.             — Эй, — Кацуки выходит из машины и быстро направляется к нему. — Что, блядь, с тобой? — его голос звучит обеспокоенно и немного расстроенно.             — Ничего, — решает ответить Изуку, лишь бы отвязаться.             — Пиздёж, — Кацуки звучал раздражённо из-за того, что Изуку так очевидно лгал, и встал перед зеленоволосым.             — Я в порядке! — Изуку посмотрел на него широко раскрытыми глазами, затем попросил: — Каччан, пожалуйста, отойди.             — Ага, нет, — усмехнулся Кацуки без тени юмора в голосе. — Пока ты не скажешь мне, что, чёрт возьми, с тобой происходит.             — А я сказал тебе, — Изуку был упрям.             — Ты в порядке? — с недоверием спросил Кацуки. — Да ну? Если ты в порядке, тогда пошли со мной.             Более низкий посмотрел на ста девяносто трёх сантиметрового блондина с неверием. — Пойти с тобой? — повторил он.             Кацуки посмотрел в сторону. — Я... хотел пойти на набережную.             Гнев захлестнул Изуку. Кацуки не имел права так себя вести с ним. Он не мог этого вынести, поэтому не собирался. Не сегодня.             — У меня планы, — сказал Изуку, прежде чем отойти в сторону, чтобы обойти Кацуки.             Крепко сложенный спортсмен не собирался этого позволять и остановил Изуку одной рукой, толкая его назад. — Планы.             Изуку посмотрел на парня и подтвердил: — Да.             И именно тогда Кацуки решает по-настоящему посмотреть на Изуку. Без обуви. Почти прозрачная чёрная комбинация, которая была предназначена либо для сна, либо для срывания, либо для секса. И без блядского нижнего белья.             Голос Кацуки внезапно меняется, и он звучит гораздо опаснее: — С кем.             Изуку не собирается иметь с этим дело сейчас и отталкивает Кацуки в сторону. — Не твоё дело. Иди домой, Каччан.             Но более высокий не сдвигается ни на метр и удерживает руку Изуку, повторяя: — С кем, Деку.             Изуку просто смотрит на него с раздражением. — Каччан, ты не имеешь права задавать мне такие вопросы. Просто отпусти меня.             — Ты никуда не пойдёшь в этом, — предупреждает его Кацуки, снова окидывая тело Изуку взглядом.             Зеленоволосый просто смеётся, желая заплакать. — Это кто сказал?             — Я сказал, — Кацуки выглядит очень опасным в этот момент, но Изуку это даже не волнует. — Господи, Деку, ты даже, блядь, без нижнего белья.             Изуку делает шаг вперёд. — Я знаю, — говорит он спортсмену. — Это было намеренно.             Затем звук двигателя разносится по улице, и когда Изуку видит проблеск белого, он чувствует облегчение. Он почти наслаждается этим гневом на лице Кацуки. И когда белая машина подъезжает, Изуку задаётся вопросом, узнает ли её Кацуки.             Блондин смотрит на машину, затем спрашивает, словно угрожая: — Кто, сука, это?             Изуку берёт себя в руки и проходит мимо прыгуна, мимо парня, которого он так пиздецки любит, и сзади Кацуки кладёт руку ему на плечо, чтобы развернуть его.             — Изуку, — рубиновые глаза Кацуки были одновременно злыми и с оттенком страха. — Скажи мне, что это, блядь, не он.             Изуку смотрит прямо в эти глаза, в которые он трагически влюбился, его собственные глаза сухие от того, что он плакал весь день, а затем мягко убирает руки Кацуки со своих плеч. С последним взглядом Изуку открывает губы, чтобы сказать ему.             — Каччан... — говорит Изуку с болью в голосе. — Не переступай свои границы.