Спичка

***

Чанбин ворочается, зевает, а потом подкатывается к нему сзади и обнимает, утыкаясь носом в шею. — Я люблю тебя, — шепотом сообщает он и смешно трется, пофыркивая и заставляя Сынмина задергаться от щекотного ощущения. Сынмин вздыхает и ничего ему не отвечает, но теперь чувствует, как сон медленно отступает, заставляя его думать. — Не волнуйся, — бормочет Чанбин. — О чем это? — Сынмин удивленно хмурит брови, а Чанбин посмеивается сзади, запуская руки ему под футболку. — Ты всегда найдешь повод для переживаний. Поэтому просто расслабься и спи. Чанбин оставляет поцелуй на его шее и затихает, а Сынмин скашивает глаза вниз и ерзает. Чужая рука гладит его живот, ласкает кожу, касается резинки белья, играет с ней и ползет выше, обводя пальцами пупок, перемещаясь на ребра. Сынмин знает, что Чанбин делает это бездумно, просто гладит его, уже наверняка начиная засыпать, но сам Сынмин замирает и едва сдерживает тяжелые вздохи. Чужие прикосновения волнуют. Даже такие, просто ласковые и невесомые, в которых нет откровенности или соблазна, но Чанбин прижимается сзади и гладит его по голому животу, а Сынмин едва сдерживает тихий писк, так и желающий сорваться с губ. Но не дышать у него все равно не получается и, задержав дыхание на несколько десятков секунд, он все равно выдыхает, прикрывает глаза и сжимает кулаки. Ему стыдно за собственное желание, возникшее буквально из ничего. Он пытается держать в узде просыпающуюся ни к месту чувственность, но прямо сейчас, лежа с Чанбином в одной постели, он буквально ничего не может с собой поделать. Его тело сильнее, чем он и доводы разума. — Спичка, — внезапно фыркает Чанбин. — Чего? — Сынмин так удивляется тому, что Чанбин до сих пор не спит, что на мгновение забывает о собственных проблемах. — Достаточно одного маленького прикосновения, и ты вспыхиваешь и пылаешь, сгорая дотла в своих желаниях. А потом горбишься, скручиваешься и дымишь от стыда и этих самых нереализованных желаний. И твое сердце чернеет, думая, что с ним что-то не так. Я вижу, Сынмин. Вижу твои переживания и сомнения. Сынмин пораженно замирает, вглядываясь в темноту. Он не то чтобы пытается скрываться от Чанбина, просто иногда… Сынмин разворачивается к нему, коротко заглядывает в глаза и целует, обвиваясь вокруг, прижимаясь, зарываясь пальцами в волосы. Он не спрашивает разрешения, не медлит и не оставляет выбора — толкается языком в чужой рот, кусает губы, а после голодно облизывается, глядя Чанбину прямо в глаза. Внутри него и правда горят пожары. И он так хочет — еще ближе, еще откровеннее, он хочет быть с Чанбином, вновь почувствовать это невероятное ощущение принадлежности, открытости. Но у них завтра важный день, много съемок и им осталось спать всего несколько часов. Им нужно поспать, так что Сынмин, еще раз коротко поцеловав Чанбина, отворачивается и тяжело вздыхает, укладываясь на неудобной подушке и неудобной постели. Сейчас все его тело — оголенный провод, и он думает о том, что прямо сейчас сорвал бы с себя всю одежду, а потом методично и с огромным удовольствием раздел бы Чанбина. А потом затащил бы его на себя, позволил бы накрыть собой и растворился бы в чужом обжигающем тепле, силе и тяжести. Сынмин думает об этом, и у него ломит виски от необходимости просто усмирить себя и заснуть, чтобы завтра быть в состоянии выполнять свою работу. Но по всему телу проходят покалывающие искорки, потому что теперь Чанбин прижимается плотнее и его легкие ранее касания превращаются в неприкрытое заигрывание. — У меня есть идея, — шепчет Чанбин, — но ты будешь возмущен и скажешь, что мы этого не сделаем. Он замолкает, а Сынмин стонет вслух, потому Чанбин, хоть и через футболку, но сжимает его твердый сосок и прокручивает в пальцах. — Ты не скажешь, что за идея? — Нет. А зачем? Ты же все равно скажешь, что я извращенец. — Нет, но… Сынмин замирает, настороженно поджимая губы. Чанбин всегда дает ему свободу, не давит и не убеждает в необходимости чего-либо, если сам Сынмин в этом сомневается. Сначала это казалось отстраненностью и даже обижало, но потом Сынмин пригляделся и понял, что Чанбину и правда важно знать, чего он хочет сам на самом деле. И это чуть было не превратилось в замкнутый круг, потому что свои истинные желания Сынмин озвучивает с трудом. Но сейчас это больше похоже на игру, в которой Сынмин со стопроцентной вероятностью проиграет. Сейчас Чанбин играет с ним, дразнит, намекает на что-то, но с деланно грустными вздохами не хочет поделиться своими фантазиями. Возможно, он прав, и Сынмин и правда зашипит на него и скажет, чтобы заткнулся и ложился спать, но… — Чего ты там выдумал? — совсем тихо спрашивает Сынмин, начиная от нетерпения вертеться на месте, — я не откажусь, правда, просто… нам же спать надо, разве нет? — Да, но мы ведь все равно не спим. И даже если ты сейчас прикажешь нам обоим заткнуться и закрыть глаза, скажи честно, ты вот теперь уснешь? Сынмин качает головой и тяжело вздыхает, а потом протяжно стонет, когда Чанбин опускает руку ниже и сжимает пальцы на его промежности. — Бин… — Пойдем к зеркалу. — Чего? Подожди, ты серьезно? Какое еще зеркало? — Ты сказал, что не откажешься. — Но я же не знал, что именно ты придумал… охх! Сынмин сжимает зубы и старается не стонать в голос, когда Чанбин быстро перемещается, заставляет его сесть и сдергивает с него футболку. Их одежда летит прочь, Чанбин совершенно не заботится о том, чтобы все аккуратно сложить. И Сынмин не успевает возмутиться, не успевает насладиться чужим обнаженным телом, как Чанбин быстро шарит в своей сумке, хватает флакон и тянет его за собой в ванную. — Феликс с Чонином спят на этом же этаже, а если они нас увидят? — шипит Сынмин, но Чанбин только фыркает и впихивает его в ванную, закрывая за ними дверь на замок. — Твои друзья не так слепы, как тебе нравится думать, Сынмин-а. Они вообще бы не удивились, увидев нас вдвоем ночью крадущихся вместе в душ. И в глубине души ты это прекрасно знаешь. Но вот сейчас они уж точно спят. Повернись лицом к зеркалу. И Сынмин смотрит на себя в огромное зеркало, висящее над раковиной, и застывает в недоумении, а потом охает и упирается руками в край столешницы под зеркалом, когда Чанбин прижимается к нему сзади. Он льет на руки смазку из захваченного флакона и распределяет по его животу и груди, доходит до члена и окольцовывает его пальцами, заставляя Сынмина пискнуть и зажмуриться. — Смысл в том, чтобы ты наблюдал, вообще-то, — весело сообщает ему Чанбин и целует в шею. Сынмину стыдно, что сюда он пришел уже с эрекцией, что все его тело покрывается красными пятнами стыда, что он реагирует, отзывается на чужие прикосновения, что ему хорошо, жарко и тесно, и он вцепляется в руку Чанбина, пытаясь его притормозить. — Не мешай, — низко шепчет ему в самое ухо Чанбин, и тело Сынмина сводит судорогой от этого его тона. — Пожалуйста… — Ты ведь сам этого хотел, вертелся в постели, весь изнемог. — Но я же не… Сынмин запинается, путается, не может связать двух слов, когда Чанбин заставляет его склонить голову чуть набок и касается губами мочки его уха. Влажный теплый язык отправляет искорки по всему телу, и Сынмин вновь прикрывает глаза, наслаждаясь этим ощущением, а потом выгибается, когда Чанбин сжимает пальцы на его члене крепче. Он дрочит ему с влажными хлюпающими звуками, заставляет дрожать и извиваться, прижимает собой, не позволяя уйти от прикосновений. И Сынмин не выдерживает, смотрит на себя в зеркало, завороженно следит, как чужие сильные руки касаются его тела и ласкают, как Чанбин отпускает его член и начинает поглаживать живот, заставляя потерянно и возмущенно простонать. Чанбин сжимает пальцы на его сосках, и Сынмин хрипит от наслаждения, чувствуя, как легкая боль резонирует с чувственным удовольствием. Чанбин тут же отпускает его и вновь касается члена, лаская только головку, влажно прокручивая вокруг нее руку и пытаясь надавить на щель. И Сынмин больше не сопротивляется, только рвано дышит и смотрит во все глаза, как Чанбин ласкает его, вслушивается в его возбужденные вздохи, изгибается, чтобы поцеловать в щеку. Сынмин кончает в его руках, пачкает раковину и тихо скулит, а Чанбин посмеивается и не отпускает, заставляя умолять и содрогаться от ощущений. — Это слишком, нам надо вернуться, — просит его Сынмин и, не веря сам себе, отказывается идти в душ, предлагая ограничиться салфетками. Уже лежа в постели, тесно сплетаясь с Чанбином, Сынмин медленно и расслабленно дышит, касаясь губами его плеча, и пытается осмыслить себя. Чанбин знает, что он его хочет. Они любовники, и уже довольно давно, но Сынмин не был уверен, что Чанбин догадывается — о его стыде, о желаниях, которые возникают слишком часто, о том, что молчавшие раньше сексуальность и либидо теперь мучают Сынмина каждый день, заставляя изнывать, буквально сгорать дотла, как та спичка, что описал Чанбин. Чанбин буквально попал в точку. — Я тоже тебя люблю, — говорит Сынмин, потому что это правда и потому что сейчас ему нужно высказать эту мысль вслух. — Знаю. — Но это не все. Иногда я, знаешь… — До звона в ушах хочешь трахаться, а не разговоры о любви говорить, — фыркает Чанбин, — это я тоже знаю. Это нормально, Сынмин. Даже если объективной возможности на это нет, это не значит, что твое желание какое-то неправильное. — Слишком часто. Раньше так не было. Раньше мне это не мешало. — Почему мешает сейчас? — Нам осталось спать пару часов, и мы встанем опухшие, злые и уставшие. И будем ругаться со стаффом и срывать съемки. Это и правда мешает. — Когда мы ведем себя по-скотски после того, как пили полночи, ты себя такими угрызениями совести не мучаешь. Почему секс тогда под таким стыдливым запретом? — Потому что выпивая, мы не нарушаем правила. А вот когда спим друг с другом… — Дело вовсе не в этом, просто признай это, Сынмин. Ты переживаешь о том, что испытываешь симпатию к парню намного меньше, чем о том, что ты испытываешь желание. Влюбленность, как таковая, тебя не беспокоит, а вот стояк — да. — Это происходит так часто и так не к месту. — Тебе двадцать пять, Сынмин, это и должно происходить постоянно, — Чанбин усмехается и подгребает его к себе, — стояк на сцене, согласен, это проблема, но вне ее… Я был бы рад, если бы ты сообщал мне о своих желаниях. — Ты буквально перед сном меня обнял, а я больше не смог уснуть. Ты проявил милую заботу, а я возбудился, — ворчит Сынмин, но тоже жмется ближе, — это что-то вроде… как будто сексуальность — не то, что мне подходит? Все так говорят. Что это не мой образ. — При чем тут твой образ? — хохочет Чанбин, — то, что ты демонстрируешь на сцене, может быть каким угодно, но я-то знаю тебя настоящего. И мне плевать, какая концепция придумана для тебя в этой или следующей эре. Для меня ты просто остаешься собой. И я знаю, что ты меня хочешь. Я знаю это, Сынмин, мне одного взгляда на тебя достаточно, чтобы понять, что у тебя еще немного и пар из ушей пойдет. И я не понимаю, зачем подавлять в себе это желание. — Это все потому, что нам надо рано вставать, — нудит Сынмин, не желая признаваться, но улыбается и слегка приподнимается, чтобы поцеловать Чанбина в уголок губ. Он и сам не может себе откровенно ответить, почему считает, что должен молчать и казаться уравновешенным, спокойным, отстраненным. Он ведь совершенно не такой, и они оба, он и Чанбин, это прекрасно знают. И когда это вырывается наружу, Чанбин оказывается облапан прямо посреди сцены. За это Сынмину тоже стыдно, но в меньшей мере, поскольку это хотя бы можно списать на игривость и дурашливость. Другие просто не знают, что была бы его воля, Сынмин стащил бы с Чанбина все шмотки прямо посреди сцены и… Сынмин задушенно стонет и прикрывает лицо руками. — Ну и о чем ты подумал на этот раз? — сонно бормочет Чанбин. Он явно больше не встанет и ни на какие активные действия не согласится. Но Сынмин все равно набирает в грудь побольше воздуха и выдыхает: — Я подумал о том, что раздел бы тебя прямо посреди сцены и позволил бы… все, что угодно. И то, что на нас смотрели бы люди, меня тоже возбуждает, а не пугает. А еще я подумал о том, что завтра съемки закончатся поздно, но после них будет выходной, и я приглашаю тебя к себе. Не просто так. И Феликс тоже будет дома, и он вероятно все услышит, но я как будто бы хочу, чтобы он слышал? Да, я определенно хочу. Чанбин причмокивает и угукает в ответ, а потом тихо сопит, и Сынмин улыбается, поглаживая его по руке. Чанбин ничего не услышал, но наверняка будет рад этой идее. И Сынмин немного переживает за его реакцию на все задумки, приходящие ему в голову, но внезапно расслабляется, растекается по постели и позволяет себе выдохнуть. Они любовники уже так долго. Вряд ли Чанбин не заметил, какой он на самом деле. А значит, ему наконец можно позволить увидеть еще больше.

***