Уйти молча или уползти.

На следующий день в школе за меня взялись всерьёз. Когда после второго урока я стоял у окна, пытаясь просто переждать перемену, ко мне подошёл Владлен. Он остановился рядом — спокойно, будто просто смотрел на погоду. — Либо ты забираешь документы, либо у тебя начнутся очень весёлые денёчки, — сказал он тихим, ровным тоном. — С… с чего я должен их забирать? — попытался я ответить так же спокойно, но голос всё равно предательски дрогнул. — Потому что я не собираюсь учиться с таким отребьем, как ты. Это школа не для отбросов. — Он скользнул по мне взглядом сверху вниз. — До среднего звена ты по мозгам не дотягиваешь. Это, к сожалению, было правдой: программа здесь действительно была сложнее, чем в обычных школах. Практика по английскому раз в полгода за границей, усиленные спортивные нормативы. — А в спорте ты вообще годишься только на грушу для битья, — ухмыльнулся он. Я выдохнул. Сдерживаться было трудно. — Школа принадлежит твоему папочке, и ты заботишься о её престиже… но не тебе решать, учиться мне тут или нет, — сорвалось у меня. Наверное, это была моя вторая ошибка. После букета на первое сентября. Глаза Владлена буквально потемнели. — Рома, Миша, помогите новенькому. У него язык слишком длинный… нужно укоротить, — бросил он и разворачиваясь, ушёл. Роме и Мише повторять не пришлось. Они схватили меня под мышки и поволокли к туалету. Я пытался сопротивляться, но их было двое — и оба гораздо сильнее меня. Первую же открытую кабинку они распахнули, втолкнули меня внутрь, прижали к холодному фаянсу и нажали на кнопку смыва. Вода ударила в лицо. Я дёрнулся, пытаясь поднять голову, и только сделал хуже — ледяная струя попала в нос и рот. Я захлебнулся, закашлялся, а Миша и Рома только заржали. Один пнул в бок, второй — по ноге. И ушли так же легко, будто сделали что-то обыденное. А я остался сидеть в мокрой кабинке, кашляя и пытаясь отдышаться. Повезло только в одном — перемена длилась двадцать пять минут. Этого хватало, чтобы хотя бы немного высохнуть. Впереди было ещё четыре урока… и весь оставшийся день. Оставшиеся четыре урока тянулись как пытка. С каждой минутой я ощущал на себе взгляды — не прямые, а косые, скрытые, но очень понятные. Кто-то шептался, кто-то ухмылялся, кто-то просто наблюдал. Слухи здесь расходились быстрее, чем по коридору проносится дежурный. Я сидел на последней парте и старательно не встречался ни с кем глазами. Футболка подсохла только к третьему уроку, но запах хлорки всё равно оставался — резкий, мерзкий, предательский. К концу шестого урока я хотел только одного — выйти из школы раньше всех. Просто дойти до дома и сделать вид, что сегодняшний день был очередным кошмаром, который можно смыть душем. Но стоило мне выйти во двор, как я понял: уйти спокойно мне не дадут. У металлического забора, в тени старой липы, стояли Миша и Рома. А за ними, чуть поодаль, — Владлен. Он не участвовал. Он наблюдал. Рома сделал шаг вперёд: — Слышь, новенький… а ты дерзкий сегодня был. — Я домой иду, — буркнул я и попытался пройти мимо. Миша преградил путь плечом — широким, тяжёлым, словно бетонным. — Тебе сказали: стой. Я не стал спорить о том, что никто не просил останавливаться — просто попытался обойти. Но они будто этого и ждали. Первый удар прилетел в живот. Не сильный, но точный — чтобы согнуть пополам. Воздух вышибло разом, глаза защипало. — Учиться с нами хочешь? — издевательски спросил Миша, схватив меня за ворот. — Значит, слушайся. Второй удар — по рёбрам. Третий — под колено. Я упал на асфальт, ладони вспыхнули болью от свежих царапин. — Вставай, новенький, не позорься, — бросил Рома. — Мы ещё даже не начали. Я попытался подняться — на рефлексах, на страхе, на желании просто закончить это быстрее. Но Миша толкнул обратно, и мир дёрнулся. В какой-то момент я перестал считать удары. Они били без ярости, без эмоций — просто выполняли работу. Как будто это была их обязанность, а не что-то личное. Когда всё наконец закончилось, я лежал на боку, держась за живот и пытаясь дышать так, чтобы не закашляться кровью. Рома вытер кулак о штаны. — На сегодня хватит, — сказал Демидов. Его ботинок оказался у моего лица. Как пару дней назад, он приказал: — Ботинок целуй. Я усмехнулся и попытался отвернуться. Последовал знакомый сценарий — моё лицо и его ботинок встретились снова. Они ушли так же спокойно, как и пришли. Владлен прошёл мимо, бросив тихо, почти лениво: — Завтра продолжим. Когда они ушли, я ещё несколько секунд лежал на холодном асфальте, пытаясь понять, могу ли вообще встать. Казалось, что рёбра дрожат внутри, дыхание цепляется за сухой воздух и режет горло. Я прикрыл глаза, пытаясь хоть немного прийти в себя, но боль рванула так резко, что я зашипел сквозь зубы. Единственная мысль билась в голове: только бы никто не увидел. Не учителя. Не ученики. Не мама. Я поднялся медленно, как старик. Тело слушалось неохотно, ноги подкашивались. Из носа снова потекла кровь, — наверное, ударили по старой гематоме. Я вытер её рукавом, оставив размазанное тёмное пятно. Школьный двор уже почти опустел. Где-то вдали слышался смех — лёгкий, обычный, чужой. Я сделал шаг, потом второй. Каждый сантиметр пути отдавался болью, но я шёл. Лежать там — значило признать, что они меня сломали. А я не хотел. Пусть я выгляжу как тряпка. Пусть слабее. Пусть меня избивают двое, а командует третий. Но внутри ещё оставалось упрямое, злое желание — не сдаться. Когда я вышёл за территорию школы, воздух стал прохладнее. Но стоило пройти несколько шагов, как по телу пробежала дрожь — не от страха, а оттого, что организм наконец позволил себе расслабиться. Я прислонился к стене остановки и медленно сполз вниз. Пульсация под рёбрами. Тупая боль в колене. Покалывание в пальцах от ударов по ладоням. И… стыд. Густой, липкий, расползающийся внутри. — Твою мать… — прошептал я и закрыл глаза. До дома было далеко, и пришлось тратить сэкономленные на столовой деньги на такси. Но я не спешил заказывать машину — сидел у стены почти четверть часа. Боялся идти не потому, что было больно, а потому что знал: мама увидит. Она всегда видит. И что сказать? Очередной «несчастный случай»? Опять автобус? Опять дверью ударился? Лгать становилось всё труднее. Я поднялся, втянул поглубже вечерний воздух и поехал домой. Каждый шаг отзывался болью, но терпеть я умел хорошо. Слишком хорошо. Когда я подошёл к подъезду, телефон коротко завибрировал: "Вас отметили под видео." "Отброс сегодня красиво улетел 😂😂" Кто-то уже выложил запись. Короткую. Смазанную. Где я падаю от первого удара. Лайки. Смайлики. Насмешки. Двадцать секунд позора, который теперь сохранён у всех в телефонах. Я стоял, глядя на экран, и чувствовал, как сердце стучит в ушах, будто меня снова и снова ударяют.