Формула любви

Солнце просачивалось в кабинет через плотно закрытые жалюзи. Михаил Юрьевич, сидя в своем любимом кресле на колесиках, нажимал на клавиши клавиатуры. Сентябрьское солнце светило свои последние дни, ведь дальше синоптики обещают только беспросветные дожди. А в октябре такого тепла не видать. В кабинет робко постучались, а затем в проеме показалась голова его ученика. Кивнув ему, Московский, подровняв стопку бумаг, отложил ее на край стола. — Вы чего-то хотели, Николай? — он серьёзно глянул на ребенка. Сибиряков обычно к нему не обращался, никаким старостой он не был и от него просьб никогда не поступало, разве что выйти к доске на уроке. — У меня есть проблемы с преподавателем русского языка, — на лице Николая пробежала секундная неуверенность. А это ему не присуще. Сколько Михаил является классным руководителем девятого "Б", а проблем с успеваемостью этого молодого человека не возникало никогда. Сибиряков учился на отлично, учебу пропускал лишь по болезни, поэтому в его журнал он заглядывал только в случае необходимости. Но, кажется, это стоило делать почаще. — Я тебя слушаю, — он, скрестив руки, серьёзно глядел на ученика. Чуть помявшись, Сибиряков начал рассказывать. — Александр Петрович занижает мне оценки. Моя пятерка по русскому языку превратилась в тройку, хотя я учусь так же хорошо. Он отказывается ставить мне хорошие оценки и снижает их за сущие пустяки. Я прошу вас попытаться разобраться, потому что мой разговор с ним ничего не дал, — Сибиряков убрал руки за спину, отвел взгляд на доску, где висела таблица квадратов. Видимо, не нравится ему играть в доносчика. Вздохнув, Михаил Юрьевич потер переносицу. — Хорошо, я с ним поговорю. Постарайся исправить оценку. Николай, кивнув ему, бросил тихое "до свидания" и покинул кабинет. По всей видимости, этот Александр Петрович — тот еще кадр.

***

За обедом он сидел в окружении других преподавательниц математики. Василиса Ярославна и Алена Всеволодовна, трапезничая, в привычной манере обсуждали недавние события. Михаилу Юрьевичу, которого они считали еще совсем ребёнком, называя "сынком", нравилось греть уши, да и обедать было гораздо интереснее, когда они обсуждают чью-то измену. И сегодняшняя тема обсуждения была достаточно неожиданной и ожидаемой одновременно. — А вот скажите честно, вы Романова видели с кем-то хоть раз? Мне казалось, что он всегда один сидит, — Алена оглядела столовую, но объект их внимания не нашла. — Кто такой Романов? — задал вопрос Московский, запивая рис чаем. Позывными их коллектива он никогда не интересовался, считая нужными использовать имена. Хотя называть трудовика "копатычем" было гораздо легче и интересней, чем произносить его имя и отчество. — Александр Петрович, тот новоиспечённый по русскому, — сказала Василиса, глядя на подружку справа от себя. В голове у Московского зажглась лампочка внимания. — Мне казалось, что он всегда один ходит. То есть совершенно ни с кем не болтает, даже по работе. — Не вижу в этом проблемы. Александр Петрович работает тут две недели, а вы хотите, чтобы он уже общался с этим пенсионным фондом, — он указал взглядом на дальний столик, где сидели престарелые преподаватели русского языка увлеченно разговаривая, — И, к тому же, он может просто не хотеть разговаривать. Алена Всеволодовна покачала головой. Может, она и была мрачной и серьёзной, но языком трепала особенно хорошо. — Человеку с такими дорогими часами не будет интересен "плебейский" состав коллег, — неоднозначно вбросила Василиса Ярославовна, вставая с места и направляясь отнести свой поднос. Кажется, разговор с этим Романовым будет действительно очень веселый.

***

Перемены на втором этаже школы были очень похожи на апокалипсис. Кто-то стоит в и без этого узких коридорах, создавая толкучку, кто-то пытается пробиться через толпу, кто-то врезается в кого-то. И всегда неизменно шумно. Первоклассники на скорости поезда вламывались в старших и под их возгласы убегали прочь. Ребята чуть постарше устроили тут столовую и делили две булки на семерых. Чьи-то забытые и грязные рюкзаки лежали около прохода. Если бы это место описывали строчками из книг про тюрьмы, то отличий бы никто не заметил. В конце коридора виднелась развилка. Вот там и находился нужный Московскому кабинет. Он встал напротив него и трижды уверенно постучал. Зайдя внутрь, его обдало легким холодком. Кабинет от остальных ничем не отличался, просто стены были бежевые, а не желтые или зеленые. Ровные ряды парт пустовали. На удивление, Александр Петрович хорошо поддерживал чистоту в кабинете: ни одной бумажки нигде не валялось, на партах не было никаких почеркушек, и даже доска блистала от чистоты. А сам Александр Петрович сидел за учительским столом, глядя на гостя на пороге кабинета. — Здравствуйте, я с вами хотел бы поговорить, — Михаил Юрьевич неспешно прошел к учительскому столу. Хозяин кабинета сел в стуле поудобнее, приготовившись слушать. Его тёмные кудри были аккуратно уложены, тонкие брови чуть приподняты, а большие серые глаза в немом вопросе глядели на Московского. На спинке его стула висел выглаженный темно-серый пиджак с бейджиком "Романов Александр Петрович, преподаватель русского языка". На столе — безупречный порядок. Ничего не валяется, тетради и бумаги лежат по стопкам, и даже в кожаном пенале все ровно. Идеально. Такой же подозрительный порядок, как и везде. — Вы сюда помолчать пришли? — едко спросил Александр Петрович в надменной манере, откладывая имиджевые очки на стол. Только сейчас до Московского дошло, что он с полминуты стоит и рассматривает учительский стол. Спохватившись, он наконец начал. — Я бы хотел поговорить насчет успеваемости моего девятого "Б". Меня интересуют сильные ученики, которые раньше стабильно получали хорошие отметки, а теперь их средний балл держится на отметке "удовлетворительно". Мне хотелось бы разобраться в причинах их такой резкой неуспеваемости. Но, поглядев на Александра Петровича, никакой заинтересованности в его взгляде он не нашел. Тот непринужденно глядел в окно, будто совершенно забыл, что с ним разговаривают. Когда математик умолк, Романов, неспешно повернув голову, также совершенно непринуждённо начал отвечать ему. — Вы знаете, Михаил Юрьевич, — обратился он по имени, прочитав его с бейджика только что, — Такая выходит интересная картинка: в прошлом году у всех поголовно были хорошие отметки, за ошибки их по головке гладили и ничему не учили. Но стоило прийти такому объективному и хорошему педагогу, как мне, в вашу школу, так вся идиллия посыпалась, — Александр Петрович, казалось, вложил в эту фразу все то сочувствие, что могло быть в нем. Но это ощущение исчезло, когда Московский взглянул на его лицо — оно изображало все тот же холод и непроницаемость, — Надеюсь, до вас дошло? Разговор окончен? — Нет, не окончен, я хочу увидеть работы моих учеников. Московский никогда не пытался спорить с коллегами или что-то им доказывать — его это вообще никогда не волновало. Раз преподаватель видит ошибки, значит они есть. Но сейчас, когда он смотрит на эту невероятно гордую и наглую физиономию перед собой, хотелось хотя бы попытаться доказать ему, что правота не на его стороне. Александр Петрович молча достал два листка положил на стол. Работы Татищевой Кати и Баренцева Ромы. Насколько Москвский помнил, оценки у них по русскому языку всегда были хорошие, да и с головой они дружили. И у обоих была твердая "тройка" в конце работы. Красным отмечена каждая помарка и лишняя линия, а на ошибках все жирно обведено этим же красным, только еще и с подписями и черточками на полях. — А вам, я смотрю, нужен выглаженный лист, чтобы вы поставили пять? Или к нему пять тысяч еще приложить? — без стыда прыснул желчью Михаил Юрьевич. — Послушайте же теперь меня, дорогой мой коллега, — тот встал почти вплотную к собеседнику, опершись на стол и закрыв рукой работы. Не нравится Романову, когда на него наговаривают, — Сейчас преподаватель по русскому языку я, оцениваю их знания тоже я. Я не собираюсь ставить им "пять" за красивые глазки, хорошая отметка ставится только за труд. Если они так сильно хотят безупречных оценок, то пусть учат материал, а не просто пробегают глазами перед уроком и изворачиваются у доски, но пока вот этот позор — только на горькую "три". И после этих слов Романов перед лицом коллеги разорвал несчастный листок Баренцева пополам, а затем отпустил в медленный полет вниз. Математик даже не успел открыть рот, как холодные руки Александра Петровича аккуратно подтолкнули Московского к выходу. — А теперь я вынужден закончить эту смешную беседу, ибо нет у меня времени попусту трепать языком, — с легкой высокомерной улыбкой произнёс Александр Петрович, — и скажите своим нежным детям, что плакать и жаловаться на меня — совершенно пустая трата времени. Мне от этого ни горячо, ни холодно.

***

Сидя за рулем, Миша томно вздыхал. Из этой пробки он до завтра не выедет такими темпами. Уже начинало смеркаться, а он всё еще пытается попасть домой. Раньше в это время он грелся на своей мягкой кровати в уютном доме, а теперь дома куча дел, и сидит он не на кровати, а в машине. Устало потерев глаза, Московский поглядел в зеркало. По радио крутили какую-то дешевую попсу, а глаза от скуки медленно закрывались. Поправив тёмные очки, он, глянув на крестик, свисающий с зеркала, перекрестился. — Боже, пусти меня домой, — устало выдохнул Михаил Юрьевич, прижав лоб к холодному стеклу окна. Прикрыв глаза, перед ним будто возникла эта наглая рожа Романова. Миша совершенно не фанат морочить себе голову людьми, но этот кадр плотно засел в ней, особенно когда выставил Московского в коридор после своего театра одного актёра. "Пять ставится за знания", но весь лист перечеркнут красным. Не верится же Московскому, что и у отличников в голове пусто. Впрочем, бесконечным нытьем он ничего не добьётся. Романов не исчезнет, а строить ему козни слишком по-детски. В действительности стоит смириться, да и жизнь Миши он никак не меняет. Пусть хоть тысячу двоек поставит, если его раздутое эго это так успокаивает и его идиотизм не выходит за пределы кабинета — пожалуйста. Но, что ж, то, чего Московский не может отрицать — казаться идеальным у Романова получается отлично.

***

Как и обещали синоптики, солнце долго не светило. Теперь на улице сыро, грязно и холодно, а в школе все злые, замёрзшие и мокрые. В этом плане Михаил Юрьевичу невероятно повезло с машиной, ведь благодаря ней он хоть чуть менее злой. В школе учеба начала идти полным ходом. Период мнимой адаптации к школьному режиму прошел, и теперь учителя могут без препятствий задавать полный объем домашнего задания. Хотя некоторым начало года не было преградой для этого. К примеру, Михаилу Юрьевичу. Вообще, то, что Московский и в правду ревнует к Романову — это звание самого жёсткого преподавателя школы. Не то чтобы математика действительно это интересует, но ради разнообразия он заглядывал в "Подслушано" школы и почитывал, что в ней происходит глазами школьника. А узнавал он много, и даже про себя иногда. Особенно приятно было читать про то, что учеников он систематически валит, а учиться у него невозможно. Наверное, отчасти Московского и можно было назвать строгим преподавателем. На его уроках действовала особенная система оценивания, заключающаяся в том, что в начале урока он ставил всем "два", а по ходу занятий и работе учеников на них Михаил Юрьевич уже и поднимал оценки. Оценка "пять" суммировалась из сделанного домашнего задания, хорошей дисциплины, наличия всех записей за урок и одного правильного ответа за урок. Кто-то может сказать, что такая система совершенно некорректная, что ученики могут учиться за списываниями и получать одни пятёрки даром, но они не учитывают частоту, с которой Московский даёт детям различные самостоятельные, проверочные и подобную ересь на самостоятельное выполнение на оценку. Вот тут-то, когда все телефоны, включая вторые, третьи и четвёртые, лежат у него на столе, ученики вскормлены страхом и обчищены от шпаргалок, а преподаватель со скоростью астероида летает по классу, мало у кого получается списать хоть что-то. Вот там и вскрываются истинные оценки и знание математики. И это всё без учёта любимого занятия Михаила Юрьевича на уроках у девятой параллели — орать. Вот отсюда и вырос титул Московского как самого конченого и нещадного преподавателя в школе. Он ходил с ним последние три года, как только пришёл работать в школу, и очень им гордился. Ведь помимо всеобщей ненависти у Михаила Юрьевича была ещё и коллекция бумажек, найденных после его уроков на полу. И если кто-то скажет ему, что лексикон пополняют из книг, то Московский будет готов поспорить и показать эти шедевры русского языка, ибо так хорошо материться даже его отец не умел. А теперь внезапно он узнаёт, что этот гордый статус перешёл Романову. Конечно, они всё ещё боятся Михаила Юрьевича и пытаются сделать всё ради хорошей оценки на его уроке, но теперь у них есть преподаватель другого уровня, который хорошие оценки в принципе не ставит и считает, что на "пять" знает только бог, на "четыре" — он, а на "три" — отличники. И раз Михаил Юрьевич решил мириться с существованием Романова в одном инфополе с ним, значит, нужно мириться и с мыслью, что Романов теперь будет звездой обсуждения чатов школьников вместо него. Сейчас была перемена. От земного аналога детской комнаты в аду Московского ограждала лишь хлипкая дверь. Что ж, долго копаться в себе вредно; стоит возвращаться к реальным делам. Михаил Юрьевич вполне взрослый и самостоятельный человек, которого в последнюю очередь должен волновать его коллега. Взяв необходимые бумаги, математик вышел из кабинета, закрыв дверь на ключ. С наступлением дождей в школе изменилась ещё степень чистоты. Теперь к гамму и крикам добавились грязные лужи на полу. Справедливости ради, школьников заставляли переобувать сменную обувь и ввели её контроль среди преподавателей, но даже это мало спасает ситуацию. Кабинет директора выглядел неприлично чисто в контрасте с остальной школой. Директор сидел за своим столом, задумчиво печатая что-то на компьютере. Московский положил принесённые бумаги на край стола, поглядывая на начальство. — Михаил Юрьевич, явитесь, пожалуйста, на собрание после седьмого урока. Нужно обсудить вопрос концерта ко Дню учителя, — директор посмотрел в лицо математику, учтиво кивнув. Московский, ответно кивнув, поспешно ретировался из помещения, желая как можно быстрее прийти домой. Ну, видимо, сегодня на ежедневный марафон отдыха он опоздает.

***

Он ловким движением сдвинул очки на нос с лба, глядя в зеркало. На собрании нужно блистать, не иначе; это на переменах Романов может как душе угодно сидеть в своём кабинете. Как будто за эти десять минут его внешний вид можно испортить. Сегодня в школе было прохладно, поэтому на плечах Александра Петровича красовался тёмно-коричневый пиджак. Наконец-то его одежда на более холодные месяцы начала входить в обиход. До отопления было ещё далеко, а сквозняк уже задувает через щели под окнами. Хотя бы дома своё отопление можно включать, когда захочешь. После седьмого урока коридоры были пусты. Все средние классы бежали домой, а меньшинство старших отсиживало последний урок молча. Тишина и красота. Осень настигла Санкт-Петербург как-то слишком быстро и незаметно. Может, Романов просто очень много работал, поэтому и не смотрел в окна, а может, погода играет с городом злую шутку. Листья, пестрея, собирались опадать, птицы постепенно улетали на юг, а школьников всё реже можно было заметить просто гуляющими по улицам. Красота в глазах смотрящего. Вообще, за адаптацией к новому рабочему месту Романов, может, и в правду забылся. На самом деле он никогда не считал себя человеком, сильно зависящим от общества. Постоянных друзей у него не было, да и нужды в них Александр не видел, как и в попытках завести такие же тёплые связи с коллегами. Коллектив, впрочем, Романова также не волновал. Конечно, будет очень глупо, если он скажет, что не замечает, как молоденькие преподавательницы влюбленно смотрят на него, а пожилые консервативные педагоги, наоборот, с некоторым отвращением. Пытаться что-то им доказывать у Александра Петровича времени нет, а даже если бы было, то на такую нервотрепку он бы не тратил. Лучше пусть попытается эту несносную толпу детей чему-то научить. Неспешно дойдя до кабинета, Романов вошёл в него. Большая часть приглашённых уже была внутри, хотя кто-то ещё подходил. Не желая занимать время у людей, завуч перешёл к сути собрания. — Сегодняшнее собрание будет о подготовке школы к концерту в честь Дня учителя. Он будет второго октября вместо пятого урока. Уроков во время него и после не будет. Вашей же задачей будет помочь в украшении школы. На каждые два коридора по два педагога. Далее началось перечисление фамилий и коридоров, которое Романов слушал вполуха. Кого бы к нему в пару не поставили, он всё равно ничего с этим не сделает. Александр Петрович не маленький ребёнок, и обижаться на распределение собирается в последнюю очередь. — Романов с Московским, коридоры около сто седьмого и сто тринадцатого кабинетов. Александр Петрович посмотрел на завуча. Фамилию Московский он где-то точно слышал. Оглядевшись, тот заметил пару светлых глаз, пристально глядящих на него. Оу. Ладно, он забирает свои слова обратно. Может, ему не так всё равно на коллектив.