Сказки Новой Москвы

      — Ты думаешь?.. — Мия прищурилась.       Даня запустил руку в волосы и помотал головой.       — Нет, конечно нет. Я не знаю, кто проклял башню. Да, кто-то сильный, но донна Луна не одна занималась темной магией. Просто интересно, что она тоже здесь, поэтому я и подумал… Вряд ли это связано.       Мие показалось, что Даня заговаривал собственную интуицию. Но она почти ничего не понимала в мире колдунов и ангелов, а потому могла и ошибаться. Наверняка, если бы у него были доказательства причастности донны Луны, он сразу бы начал действовать, а так — не хотелось бередить его еще и своими расспросами и беспочвенными подозрениями. И Даня опять стал казаться Мие изможденным, словно в своем мальчишеском упоении собственной магией и полетами он забыл о том, насколько сильно может уставать.       — Может, тогда… Раз Брюс ушел… Не знаю, пообедаем? — предложила она, ловя лицом теплые лучики солнца.       Даня лишь согласно пожал плечами.       Через несколько минут они приземлились уже в Немецкой слободе, а за едой отправились к Агнес. Даня, посмотрев на Мию немного смущенно, заказал чье-то мясо — огромный кусок, который принесли прямо на вертеле, Агнес как раз хватилась, что нашла нового помощника, который его и приготовил.       Мия попробовала немного, отметила, что это было очень вкусно, хоть и очень жирно, и дальше удовлетворилась морсом и похлебкой. Даня, которого нога сначала полностью скрыла от нее, потихоньку, по мере протекания обеда, открывался ей все больше и выглядел все более и более здоровым и довольным. Мия не представляла, чем еще им можно сейчас заняться, и чувствовала наваливающуюся неловкость.       А ведь и правда, что им делать? Чем заполнить день?       — Погода хорошая, — Даня рассматривал пустой вертел с некоторым удивлением.       Мия нервно кивнула.       Даня расплатился, кивнул на дверь. Он предлагал, очевидно, просто погулять?       Мия донельзя стушевалась. Все это вдруг стало немного походить на… свидание?       Нет, конечно же нет.       Но и отказываться она не собиралась.       Они вышли на улицу. Жара победила утреннюю прохладу. Дамы шли мимо, поднимая локоны взмахом вееров, мужчины с красными от духоты лицами дули сами на себя.       Торговец цветами с огромной корзиной наперевес шел мимо, зычно предлагая свой товар. Анна выскочила из дома вместе с ними, сунула торговцу монетку и получила небольшой, сладко пахнущий букетик. Она тут же убежала обратно работать, а Мия перевела взгляд на Даню, который сначала посмотрел на торговца, потом на Мию, и еще раз. Открыл рот, закрыл рот. Совершенно явно покраснел, и Мия с ужасом подумала, не решил ли он…       С ужасом, потому что ей бы так этого хотелось.       Но зачем бы он стал это делать?       — Пойдем туда? — Мия неопределенно кивнула куда-то в сторону, противоположную от того, куда ушел цветочник, и Даня резко развернулся на пятках, явно радуясь такому предложению.       Немецкая слобода мало подходила для прогулок. На узких улочках все время приходилось от чего-то или кого-то уворачиваться, и уже через полчаса, когда они дошли до другого ее края, Мия чувствовала себя совершенно измочаленной. Все улицы уже казались на одно лицо, да и особыми достопримечательностями, кроме церкви, слобода похвастаться не могла.       — Хочешь в Москву? — предложил Даня, отдергивающий со лба немного влажные волосы. — Ну, в другую, не немецкую.       Мия хотела. Стало так жарко, что она не понимала, хватит ли у нее сил куда-либо дойти, но отказываться от компании Дани, несмотря на все свои путанные эмоции, она не хотела.       Он потянул ее за ворота, и, когда они оказались на пустыре за стенами, немного хитро улыбнулся и осторожно коснулся ее руки.       — Что ты?.. — удивилась Мия, чувствуя легкое тепло.       Даня распахнул крылья — очевидно, он только что сделал их невидимыми.       — Лететь будет прохладнее! Если ты конечно не против. А если устану, то просто съем еще одну чью-нибудь ногу.       Мия прыснула.       — Мы почти кузнец Вакула на черте, — сказала она прежде чем испугалась, что шутка может оказаться обидной или неуместной. Но Даня лишь весело усмехнулся в ответ.       Ободренная, Мия подошла к нему со спины, обхватила за шею, и все же вскрикнула, когда они взмыли вверх, а потом засмеялась от щекочущего чувства внизу живота, которое бывает, когда самолет попадает в легкую воздушную яму.       — Я, кстати, видел однажды Гоголя! — крикнул Даня, — случайно на улице! Странная прическа!       — А кого ты еще видел? — восхищенно спросила Мия, тут же закашлявшись от ветра.       Она почувствовала движение под своими руками: Даня пожал плечами.       — Надо подумать. Видел еще одного из императоров, но не могу вспомнить, которого. В середине позапрошлого века. В прошлом веке… — Даня взмахнул крыльями, и они полетели чуть быстрее. — …много кого видел. Ленина видел, Сталина… Смотри!       Мие было конечно интересно услышать продолжение списка, но вид, открывшийся им, тут же перетянул все ее внимание.       Москва разошлась перед ними во все края: вот Земляной вал, обшитый узором деревень, вот район будущей Сухаревской. И дальше — к самому центру города! Города, который Мия так любила, который и совсем не узнавала, и одновременно узнавала в каждой черточке.       Рисунок главных улиц был почти тем же, что в ее время, и хоть Москва и была почти вся деревянной, но каким-то образом чувствовалась все той же — суетной, родной, живой. Улицы кипели людьми, и, когда Даня снизился, стали слышны крики уличных торговцев, женские споры, мычание коров, ржание лошадей. Колеса телег били деревянное мощение, запах дыма, еды и земли поднимался высоко, доносясь даже до них.       А они летели над крышами, никем не замеченные, летели над Москвой XVII века, и Мия почувствовала, как к глазам поднимаются слезы восторга.       В момент, когда на горизонте появились башни Китай-города, а потом и Кремля, она не удержалась и совсем по-детски взвизгнула, сжав шею Дани еще сильнее.       — Кремль!       — Точно он! — Даня рассмеялся в ответ.       Кремлевские стены, вместо привычного красного, были выкрашены в белый и возвышались над городом снежной крепостью.       Они пролетели над торговыми рядами на Красной площади. Собор Василия Блаженного сверкнул маковками, небо отражалось в тонкой полосе воды Алевизова рва, и вот они уже были над самим Кремлем, совсем не таким, каким он был в ее время. Вместо привычных корпусов XIX века — деревянные избы. Соборная площадь выглядела почти такой же, разве что храмы не приобрели еще туристическую холеность и выглядели на свой возраст: тут и там слезала краска, медь куполов потускнела от времени.       По площади и улицам Кремля степенно ходили мужчины с окладистыми бородами, в длинных, до земли, расшитых кафтанах, от одного вида которых Мие становилось жарко — как в них передвигаться летом она просто не представляла.       Женщины не отставали от мужчин в богатстве одежды и украшений, в медлительности движений, в горделивой осанке. За каждой следовала стайка слуг.       Интересно, кто все эти люди? Что они делают в Кремле? Пришли обсудить государственные дела? Навестить кого-то? Живая жизнь, которой не было уже в этом месте в ее время, сейчас кипела внутри стен также, как кипела снаружи.       — Хочешь, куда-нибудь зайдем? — спросил ее Даня, снижаясь.       Мие было боязно, что они в кого-нибудь врежутся, но и очень интересно. Она нерешительно кивнула.       Следующие несколько часов были одними из самых удивительных во всей ее жизни. Впрочем, эту фразу она говорила себе уже слишком много раз на протяжении последних недель. Едва ли что-то можно быть не-удивительным, когда ты узнаешь, что влюбилась в ангела и отправляешься с ним в прошлое в поисках колдуна?       Они с Даней гуляли, сначала по соборам: Успенский, Благовещенский, Архангельский. Над могилами царей служили службу, и священник ходил между каменных надгробий с дымящимся кадилом. Внутри соборы были как и весь Кремль: похожие на себя самих, какими их знала Мия, но наполненные обычной жизнью: более грязные, более захламленные, более шумные.       Потом Даня посмотрел на пряничный Теремной дворец. Туда Мие идти было совсем страшно, она представляла, что там должно быть много людей, но на деле он оказался почти пустым: только несколько вельмож в богатой одежде заседали в одной из комнат. В остальных же пустота, сырость и невероятные по красоте расписные стены. Вероятно, вся царская семья жила по случаю лета за городом.       А потом, когда они снова оказались на Соборной площади, Даня схватил Мию за талию так внезапно, что она вскрикнула, и взлетел вверх, на стену.       Они оказались в узком проходе. Направо от них была сторожевая башня, в которой, прислонившись к стене, дремал, сложив руки на груди, совсем молодой парень в простой рубахе и шароварах. Рядом с ним к стене была прислонена алебарда.       Даня зашел в башню, склонился над парнем, с совершенно хулиганским видом помахал перед его лицом рукой.       — Крепко спит! — хмыкнул он, — а нас сейчас видно!       — Что?! — охнула Мия, — А ну, немедленно сделай нас невидимыми! А если он увидит!       — Боишься? — продолжил подначивать Даня. Крылья он убрал тут же, как они приземлились на стену.       Он вышел из башни, вернулся на открытый участок стены, вытащил из кармана пакет с пирогами, с хитрой улыбкой протянул один Мие.       Та, все еще не понимающая, скрывает их магия или нет, закатила глаза, встала рядом и принялась жевать, разглядывая идущие по реке плоскодонки.       — А какой была Москва, когда ты тут поселился? — спросила она.       — Почти такой же, — Даня тоже не отрывал взгляд от воды.       С их места открывался вид на Москву-реку: узкую, совсем не такую полноводную, какой она станет в XX веке. То тут, то там по берегу женщины с большими тазами мыли белье.       И Даня пустился в рассказы: как он начал жить у Сухаревой башни, как нашел работу в трактире, какими были посетители. Улыбался воспоминаниям, шутил, и Мия смеялась, расспрашивала его про все мелочи, а он отвечал без раздражения, открыло и легко.       Она не знала, сколько времени они провели за такой простой болтовней. Пакет с пирогами оказался пуст. Молодой стражник продолжал спать, то и дело срываясь в храп.       Даня вдруг оперся о стену, подтянулся, и через мгновение запрыгнул на «ласточкин хвостик» — на один из зубцов стены.       — Что ты творишь! — испугалась Мия, а Даня наклонился и потянул к ней руки.       — Иди ко мне! — подмигнул он.       Он может подмигивать?       Мия насупилась, совершенно неестественно, словно мать, которая понукает заигравшегося ребенка.       Даня фыркнул, мягко потянул ее на себя и с такой легкостью поднял на зубец, словно она ничего не весила.       — Какую еще глупость ты решил вытворить? — места было мало, и потому они стояли тесно, а Даня еще и придерживал ее за талию, чтобы не упала.       — Хочешь еще полетать? — хмыкнул он.       — Всегда хочу, — кивнула Мия, понимая, что подписывается под какой-то очередной авантюрой.       — Веришь мне? — он улыбнулся шире, — не будешь бояться?       — Не буду. Верю.       Она закатила было глаза, чтобы скрыть смущение, но в следующую секунду истошно закричала, потому что Даня, прижав ее к себе сильнее, оттолкнулся ногами от крыши зубца. Они полетели вниз, свободно, без опор… и тут же взмыли вверх, подхваченные серыми крыльями.       — Дурак! Совсем дурак! — Мия заколотила кулаками по его груди. Из глаз лились слезы страха и восторга. Даня хохотал, запрокинув голову, и уносил их все выше, казалось, что прямо к солнцу.       — Еще хочешь? — спросил он лукаво, и Мия, последний раз стукнув его, спрятала лицо у него на груди, чувствуя себя, как ни странно, в полной безопасности.       — Да, — рассерженно буркнула она в его рубашку и, судя по теплому смеху, Даня ее услышал.       Они, как бездумные малолетки, еще долго прыгали по стенам Кремля, и вниз, и с зубца на зубец. Даня всегда был рядом: страховал, подхватывал, держал крепко и отпускал, только когда знал, что у нее есть опора под ногами. Лицо у нее болело от смеха, сердце замирало от счастья.       А когда стало вдруг серо и небо затянуло тучами. Даня, все еще улыбаясь, потянул ее за собой, и Мия уже привычно подалась в его руки, обняла за шею. Они полетели обратно, в Немецкую слободу, домой.       Начал накрапывать дождь. Мощные крылья задвигались быстрее, сырой воздух разметывал черные локоны Мии, а она не могла никак убрать с лица абсолютно счастливую улыбку. Ей было легко, весело, спокойно. Так спокойно, как не было почти ни с кем и никогда.       Даня начал снижаться, немного резче, чем стоило, и она засмеялась от щекочущего чувства в животе. Даня обернулся, проверяя, как она, и улыбнулся следом.       Дождь уже лил вовсю, платье на ней становилось тяжелым от влаги, а прическа Дани походила на недовольного ежа.       Среди одинаковых улочек и домов Мия узнала очертания двора Агнес. Сама хозяйка стояла посреди двора и следила, как новый помощник, тот самый, что приготовил утром мясо, утаскивает какие-то тяжелые бочки в дом.       Они приземлились совсем рядом. Даню немного качнуло от ветра, и они едва не врезались в энергично размахивающую руками Агнес, Дане даже пришлось наклониться, чтобы не получить затрещину по лбу. Мия хихикнула, отпуская его шею и отпрыгивая в сторону.       Они побежали к своему домику, буквально падая в коридор. Мие было так забавно, что Агнес их не увидела, что она снова начала тихо смеяться, пытаясь одновременно не запутаться в тяжелой от влаги юбке. Даня толкнул дверь ее комнаты, и они ввалились внутрь, смеясь теперь уже вместе.       Какой длинный, разный, сложный день!       В комнате было темно, она едва-едва освещалась от серого окошка так, что был виден лишь стол со стулом в углу. Мия поплелась к лучине, держась за стену, чтобы не упасть. Даня, видимо тоже решивший зажечь свет, сделал шаг рядом и оказался совсем близко к ней.       Мия видела его лицо: веселое, доброе, бесконечно родное и милое ей. Она посмотрела ему в глаза, замирая, а Даня не отвел взгляд. Он шагнул еще ближе к лучине, оказавшись прямо напротив Мии, и тут его ноги запнулись о неровный пол, мокрые подошвы скользнули по камню, и Даню качнуло к стене так, что он врезался в Мию и прижал ее своим телом к стене.       Мия запрокинула голову, всматриваясь в его лицо. Даня напряженно застыл.       Ее рука, выученным уже за этот день жестом, как будто сама собой скользнула вверх, обнимая его за шею. Жесткие, влажные пряди защекотали пальцы.       Даня тяжело, рвано выдохнул. Одна его рука двинулась по мокрой ткани платья, ложась ей на талию, вторая оказалась в ее волосах.       Они прижались друг к другу теснее. Мие стало тяжело дышать, а затем и вовсе невозможно, когда Даня наклонился и коснулся своими губами ее рта.       Даня не был ни осторожным, ни мягким. Поцелуй этот был сразу глубоким, почти отчаянным, жадным. Ее ноги задрожали, и она упала бы, если бы он не держал ее. Ее рука на его шее сжалась сильнее, и Мия ответила на поцелуй, первый настоящий поцелуй в ее жизни. И она повторяла за ним, пыталась поймать хоть немного кислорода, но не отпускала его, не позволяла остановиться.       Она не чувствовала смущения или стыда. Тело взяло свое, заглушив любые мысли, оставив лишь одно острое до невыносимости желание получить то, что она так давно хотела.       Ее свободная рука опустилась ниже и дернула его рубашку, вытаскивая заправленные в пояс края. Даня на секунду остановился, а затем резко втянул воздух, оторвался от ее губ и ткнулся ртом в шею, несдержанно прихватывая ее кожу зубами и заставляя ее тихо вскрикнуть от прошедшей по всему телу горячей волны.       Его руки невидяще скользили по ее телу, что-то ища, и наконец остановились на завязках платья, с которыми Даня расправился как будто в одно мгновение.       Тяжелая ткань упала на пол, а Мия в этот момент потянула его рубашку вверх, снимая через голову и тут же откидывая куда-то в сторону. Под руками ходили его крепкие мышцы, каждое касание к коже обжигало, заставляло горячий узел внизу живота стягиваться почти до боли.       Он продолжал то целовать ее шею, то возвращался к губам. Напористый, яростный — у Мии кружилась голова. Они синхронно шагнули вдоль стены. Руки Дани оказались на ее плечах, сжимая тонкую ткань нижнего платья, заставляя его заскользить вниз по плечам.       Смущения все еще не было, даже тогда, когда горячие, немного обветренные губы начали покрывать лихорадочными поцелуями ее ключицы, спускаясь ниже, пока она дрожащими пальцами искала пуговицы его штанов.       Еще шажок в сторону, и они врезались в стол. Даня потянул Мию за собой, приподнял, не переставая при этом целовать, и посадил на столешницу. Она справилась, наконец, с его пуговицами.       Их движения стали еще более быстрыми, острыми, словно они пытались кого-то или что-то обогнать.       Вот руки Дани летят по всему ее телу, гладят, как будто пытаясь быть сразу везде. Вот она снова зарывается пальцами в его волосы и целует в губы, напористо, просяще, что-то стонет ему в рот и смыкает ноги за его спиной. Даня целует в ответ, тягуче, прикусывая ее нижнюю губу, его глаза совершенно черные, они дышат вместе, в унисон, и он прижимается еще ближе, именно так близко, как она хочет. Подтягивает ее к себе и толкается в первый раз…       Резкая боль пронзила ее и она вскрикнула. Даня тут же остановился.       — Что?.. — он отодвинулся от нее. Лицо его изменилось так резко, словно на него вылили ушат холодной воды. — Господи, Мия… Я не… Я… Я не хотел… Я не хотел!       Это «не хотел» выбило воздух из легких, словно ее пнули в живот. Осознание того, что они только что делали, налетело, кажется, также внезапно, как и на Даню. Стыд, боль и страх — все сразу напало на нее, и Мия оттолкнула Даню рукой, бросилась, как была, без одежды, к постели, которая стояла у другой стены, лихорадочно замоталась в сырое одеяло, отвернулась к стене и зарыдала.       Не заплакала, а именно так — горько, громко, чувствуя, как и горечь его «не хотел» и собственный стыд выворачивают жилы.       Он не хотел… А что вообще она делала? Как это случилось? Конечно, он не хотел… Как можно хотеть чего-то с ней? «Ледышка», «ведьма» — вдруг прогудели в голове слова голосом матери. «Распущенная», «бесчувственная» — понеслось дальше.       Кровать скрипнула от веса еще одного тела.       — Мия, пожалуйста… Пожалуйста, не плачь! — в голосе Дани был и страх, и растерянность. — Тебе больно? Прости меня! Не плачь, умоляю тебя. Не надо… Прости меня!       Она продолжала рыдать, уткнувшись лицом в стену.       — Если можешь, прости… Я не хотел… Я не… Мия. если ты можешь…       Звук его голоса немного отдалился. Мия всхлипнула, чувствуя, как губы дрожат так, что она едва ли может что-то сказать. Она заставила себя повернуть голову и увидела, что Даня сидит на самом краю постели, сжимая голову руками, словно пытаясь выдрать пару клоков из волос. Он кое-как натянул штаны, перепутав пуговицы, но остался без рубашки.       Мия вспомнила, как гладила его обнаженную спину, и стыд снова подкатил к ней горячей волной.       Он не хотел… А она…       — Мия, прости меня, — в очередной раз начал он осипшим голосом. — Я… Я не… Не надо.       — Что не надо? — смогла она все же выдавить из себя.       Даня дернулся как от удара и резко повернулся к ней. Его лицо кривилось от непонятных ей эмоций, глаза ожесточенно горели.       — Не надо плакать. Пожалуйста… Тебе больно? Я не… Я не думал…       — Что — не думал? — выдохнула она.       — Не думал… — он сжал переносицу. — Я просто — не думал. Совсем. Я… Это не должен быть я. Это должен быть…       — Должен быть?..       Даня сглотнул и прямо посмотрел на нее, скривив рот.       — Кто-то другой. Не я. Кто-то особенный. Не так, не со мной. Мия, я ведь даже не человек. Это не должно быть так. Это важно. Это не… Не со мной. С другим. Кто-то важный…       Он запинался почти на каждом слове, и это дало Мие время немного прийти в себя и хотя бы начать слушать, что он говорит.       Она откинула в сторону обидные, горькие мысли: «Ты не хочешь, потому что все еще любишь ее, да?», «Ты не хочешь, потому что я ничего не умею?». Это все не правда, а лишь ее боль. А вот истинный смысл его слов доходил медленно, и еще медленнее переходил в ее собственные слова.       — А то есть если бы у меня кто-то уже был, то просто перепихнуться это вполне себе? — она проговорила это без злобы или обиды, но грубость слов выдавала ее смятение.       Даня сначала ничего не ответил. Он резко встал, пружинистым, каким-то механическим шагом доплелся до лучины, зажег ее, и комната стала чуть светлее. Потом он замер, не поворачиваясь к ней.       — Нет, я так не думал, — глухо сказал он. — Я вообще… Я вообще не думал.       И она, пожалуй, тоже. С того момента, как он поцеловал ее, в ее поступках не осталось ничего продуманного. Иначе она не позволила бы себе… Все это.       — Мия, если ты можешь… Хоть как-то… Я не знаю… Прости меня.       Его плечи казались каменной грядой, через которую не пробраться. Не разговорить, не добиться ничего внятного.       Но кое-что цепануло ее. «Особенный». «Кто-то особенный». «Кто-то важный»       Как будто именно в этом был весь смысл. Но какой? И что хотела она сама?..       Здесь и сейчас, если они просто разойдутся по своим углам, но между ними уже не будет ничего: ни открытости, ни дружбы, ни даже нормального общения.       Необратимое уже случилось.       Мия не знала, чему именно Даня поддался, почему сделал все то, что сделал. Но если она будет стараться думать за него, то наверняка где-то оступится.       Зато про себя она знала все. Знала, что любит его, и знала, что никогда ему об этом не скажет. Ни к чему было тяготить его своими чувствами. Но кое-какую откровенность она ему точно задолжала, и надо было найти сейчас эту полуправду, которая бы и не обязала его, но и показала ему, почему же она так откликнулась на все его действия.       — Я могу тебе кое-что рассказать? — негромко спросила она.       Даня резко повернулся и энергично кивнул, как будто радуясь, что Мия смогла прервать их молчание.       — Конечно! — он подошел к кровати и сел с самого края, как можно дальше от нее.       Мия оперлась спиной о подушки. Она по-прежнему была прикрыта лишь плотным одеялом, но старалась об этом не думать.       Она втянула воздух, собираясь с мыслями. С чего начать? Как объяснить?       — Моя мама меня ненавидит, — сказала Мия наконец и тут же мысленно хлопнув себя по лбу из-за столь драматичной и совершенно непонятной фразы.       — Что? — Даня подался вперед. — Что ты такое говоришь?       Она спокойно пожала плечами.       — Это правда. Она была совсем молодой, когда я появилась, и она не собиралась меня оставлять, хотела прервать беременность, но родители ее уговорили. Мой папа был не против. Они были тогда студентами, да. Ну и поженились. Обычная история, на самом-то деле, только вот мама никогда так и не смогла смириться с тем, что у нее так рано появился ребенок. Она говорила мне, что я сломала ее жизнь.       — Ты не могла сломать ей жизнь, ты же… — Даня начал так горячо возражать, словно история касалась его лично.       Мия только улыбнулась и покачала головой.       — Ничего страшного. Это есть как есть, я просто рассказываю, чтобы объяснить, что произошло потом. Люди могут чувствовать разное. Моя мать меня не любила, и да, часто до ненависти. Это просто факт. У меня есть младший брат. Она родила его уже сознательно, и с ним ей всегда было легче. Я же всегда доставляла ей разные хлопоты. То болела, то плохо училась, то училась слишком хорошо. Она была недовольно примерно всем. Именно поэтому…       А вот сейчас говорить стало сложнее. Никому, ни дедушке, ни подругам, она не выдавала своего самого большого ужаса позднего детства.       — Когда я была подростком, кое-что случилось, — Мия наконец смогла продолжить. — У мамы был свой бизнес, несколько магазинов одежды. И у нее был деловой партнер, я помнила его с детства. Добрый друг семьи.       Мия начала мять руки.       — Мне было тринадцать. Я очень рано стала выглядеть взрослой, мама тогда начала говорить, что я выгляжу как… Ну, хожу, выгляжу… Как… Как проститутка.       Мия помнила себя тогда. Тело, которое она не узнавала, одежда, в которой ее грудь теперь смотрелась странно. И взгляды… Она начала выглядеть старше своих лет, и на улице на нее обращали внимание.       — Так вот, однажды я была дома, и мама со своим партнером тоже, что-то обсуждали. И тут маму вызвали в школу из-за брата, он там опять подрался. Решили, что он ее подождет у нас в квартире. Мама ушла. Когда дошла до школы, то позвонила ему и сказала, что будет не раньше, чем через час, тот сказал… Дядя Миша, да, так его звали… — Мия с трудом заставила себя выговорить его имя. — Дядя Миша сказал, что ничего страшного, он подождет, позанимается документами…       Она набрала побольше воздуха в легкие.       — В общем, некоторое время он сидел в гостиной и правда перебирал документы. А потом… Потом зашел в комнату ко мне. Спросил, нет ли у меня ручки. Я, конечно, поделилась. А потом… Потом он не ушел.       Сердце начало стучать слишком сильно, отдавая в уши.       Она справится. Эта история была давно. Эта история не имеет над ней никакой власти.       Даня слушал внимательно, и складка между бровей становилась с каждой секундой все глубже.       — Дядя Миша остался в комнате. Я сидела за столом, он наклонился, посмотрел, что я там делаю. Поспрашивал про школу. А потом… Потом он сказал… — Пришлось перевести дыхание. — Сказал, что я красивая. Да. И… И он погладил меня по голове.       Рука Дани, лежавшая на его колене, сжалась в кулак.       — Я встала. Он не отходил. Странно улыбался, так, что я его не узнавала. Сказал, что я не должна бояться. Спросил, не хочу ли я чего-то в подарок. Может… Может, сережки, спросил он? С камушками. К волосам подойдут… Он… — Мия сглотнула. — Он потом приблизился. Он стоял у двери, я попробовала выйти из комнаты, но он не дал, загородил. Я заплакала. Он подошел, наклонился, опять по волосам погладил… Поцеловал в щеку. Еще раз сказал, чтобы я не боялась, что это все наш маленький секрет, ведь я не хочу, чтобы мама расстроилась?.. Я…       — Нет… — На лице Дани вдруг проявилась какая-то совершенно дикая, почти звериная ярость, а глаза вмиг стали черными. — Он не…       — Нет. — Мия покачала головой. — В этот момент вдруг вернулся отец. Случайно. Должен был на несколько часов позже, но что-то там у него отменилось… Дядя Миша просто улыбнулся и вышел из комнаты. И все. Дождался маму, они обсудили дела… А я… Я очень боялась ей рассказывать. Но решила, что должна, что я смелая. И да, рассказала. А она мне… не поверила.       — Что?! — крылья носа Дани раздулись.       Мия пожала плечами.       — Сказала, что я все придумываю. Что я кручусь сама вокруг него и строю глазки. Что да, веду себя… Как вот те самые женщины. И я начала тогда действительно думать: а вдруг я виновата? Вдруг я что-то сделала такое, что он подумал, что ему можно?.. Мне ведь было всего тринадцать, я была ужасно глупой. Но самое страшное, что он продолжал приходить. Я всякий раз боялась, что опять останусь с ним наедине. Старалась уйти из дома, но мать иногда заставляла остаться и сидеть с ним за одним столом. Как-то мы отдыхали вместе семьями — и да, у него была жена и маленький сын, — на даче друзей. И меня решили отправить в деревенский магазин за покупками, и мама специально сказала ему пойти со мной, назло, чтобы я проводила с ним время, чтобы наказать меня за мою, как ей казалось, ложь. Мы шли и шли, и он все улыбался. Ничего не сделал, просто смотрел…       Мия не стала рассказывать, что, когда они вернулись из магазина, она убежала в лес, где ее начало тошнить и тошнило почти час без остановки. И что когда она смогла наконец-то через почти десять лет рассказать об этом психологу, ей прямо в кабинете стало плохо.       — Он приходил к нам регулярно еще года три, пока не уехал в другую страну. Мама мне так и не поверила, а больше мне было некому рассказать. Очень стыдно.       Даня пересел к ней на кровати поближе.       — Я… Мне… — Он замер. — Как мне… Что мне сделать?       — А что ты хочешь сделать? — Мия невесело улыбнулась.       — Хоть что-то, — убито выдавил он, и вдруг в его глазах появился странный блеск. — Он еще жив, этот человек?       — Нет! Уже умер. — Мия соврала. Она не знала, но вопрос Дани ей не понравился.       Даня скрипнул зубами так, что она услышала.       — Не думай глупостей! — она поплотнее запахнулась в одеяло и окинула взъерошенного, полуобнаженного Даню взглядом. — Это все в прошлом. Я выросла. И когда смогла — уехала из дома в Москву, к дедушке со стороны отца. Он знал, как мать ко мне относится. Всегда извинялся, что мой отец такой… Ко всему спокойный. И когда бабушки не стало, уговорил меня переехать в Москву. С тех пор я никогда не была дома, и меня не зовут назад. И мне хорошо так. Я могу забыть, что у меня есть еще какая-либо семья. Так и правда лучше всего.       — Ты этого не заслужила, — выпалил Даня.       Мия покачала головой.       — Как и ты не заслужил то, что произошло с тобой. Но это все равно ведь произошло, верно?       Она немного сдвинулась вперед, сама теперь садясь к нему ближе.       — Но я рассказываю это тебе не просто так.       Сказать все, что она хотела сказать дальше, было, кажется, сложнее всего.       — После того, что случилось… Хотя вроде бы не случилось ничего… В общем, после этого что-то… Я как будто стала неправильной. То есть я… Вокруг все… влюблялись. Встречались. А я… Ничего и ни к кому не чувствовала, вот. И когда меня кто-то звал на свидания… Я пыталась ходить, да. Но я просто не могла… Не могла влюбиться. Ни в кого, никогда.       Она осмелилась перевести взгляд на Даню. Тот слушал внимательно и напряженно.       — Я просто как будто… Как будто все замерло внутри, больше чем на десять лет. Я не сидела сложа руки, я ходила по всяким психологам, прорабатывала, проговаривала все. То есть я понимала, почему и что со мной случилось. Но это не помогало мне изменить то, что я ничего не чувствовала. Вообще. Ни к кому. До того, как…       Последний шажок. Пропасть, куда ей надо было ступить. И она не знала, поймают ли ее…       Даня протянул вперед руку и вопросительно коснулся ее ладони. Мия рвано выдохнула, вдруг ощутив от этого простого жеста именно ту опору, какая ей сейчас была нужна. Она стиснула его ладонь, придвинулась еще ближе, осмелела и переплела их пальцы.       — До того, как я зашла к тебе в кафе.       Мия почувствовала, как напряглась ладонь Дани, но уже не собиралась останавливаться.       — Я… Я все знаю. И все понимаю, — она старалась говорить так, чтобы ее голос не срывался. — Ты ангел. Я просто человек. Между нами ничего не может быть, не должно быть, и я ничего от тебя не хочу, не прошу, и никогда не буду просить. Но ты…       Сердце опять заколотилось слишком сильно, но уже не от страха перед прошлым, а от сладко-горькой нежности, которую она испытывала в взъерошенному, потерянному существу рядом с собой.       — Я только с тобой начала что-то чувствовать. Я… Ни с кем больше. Только с тобой мне безопасно и спокойно. Ты… — Она опять не выдержала и отвела взгляд. — Ты для меня особенный. Ты и больше никто. И я все понимаю, да, и я…       Она не видела лица Дани, а потому не поняла в первое мгновение, что произошло, как так вышло, что горячие, жадные губы снова нашли ее рот, затем шею, а рядом с ухом низко, почти рычаще раздалось:       — Ты сводишь меня с ума. Разве не видишь?.. Разве ты не видишь…       Дорожка из влажных поцелуев прочертила линию ключиц. Прошлое, которое было выпустило обратно липкие щупальца в сердце Мии, отступило, сдалось, сново стало просто тем, что случилось, тем, что нельзя было изменить, но что больше не имело над ней такой власти.       Мия потянула Даню на себя одной рукой, а второй откинула с себя одеяло. Он вжал ее в постель. Они снова и снова целовались, и он пропускал ее локоны через пальцы, а она гладила его по плечам, по спине и чувствовала, как же ей этого мало. Она звала его, просила, и через несколько мгновений он прижался к ней, полностью обнаженный.       Мия знала, что будет дальше. Тихо всхлипнула, когда он осторожно вошел, когда начал медленно двигаться, шепча сбивчивые извинения. Но, кроме боли, она чувствовала еще и счастье, такое, которого не испытывала никогда до этого и не думала, что испытает.       Она, пускай и только в это мгновение, принадлежала существу, которого любила, и который, кажется, все же что-то испытывал в ответ. Она не собиралась вызнавать что. Не собиралась обсуждать ни их прошлое, ни их будущее. Она была в настоящем, где мягкие движения их тел становились с каждым мгновением все более свободными и быстрыми.       Где они привыкли, и где первая боль отступила, и пришло удовольствие. И Даня приподнялся на одном локте, продолжая двигаться, завел вторую руку между ними, и Мия рвано вздохнула, дальше потеряв всякую связь с миром. Только они: губы, руки, сбивчивое ее:       — Данечка…       …которое она шептала ему. Его дыхание, его лицо, и эта возможность быть единым целым, двигаться вместе, сплетаться языками. Ее ногти, царапнувшие ему спину, когда он стал двигаться быстрее, резче. Темнота в глазах, нахлынувшая перед тем, как она замерла струной, ощущая, как все дрожит внутри от удовольствия. И следом — такое желанное чувство наполненности, тяжесть чужого тела, стук сердца под ее ладонью.       Даня замер над ней, продолжая одной рукой гладить ее волосы. Вторая скользнула по ее щеке.       Мия подвинулась на кровати, и он лег рядом, на спину, а она прижалась к нему, обняв одной рукой и прячась в его шею.       Крепкие, надежные руки обхватили ее, прижав теснее к разгоряченному телу, и Даня провел носом по ее щеке.       — Глупая… Какая же ты глупая… — прошептал он, и это звучало необидным нежным бормотанием.       — А ты что — не глупый? — выдохнула она ему в плечо.       Даня отодвинул с ее лба прядь волос, опять глядя так, что у нее защемило сердце.       — А я — самый глупый, — сказал он с обреченной и счастливой улыбкой.       Мия только улыбнулась в ответ, обняла его еще крепче и закрыла глаза.