Тебе кажется.

Катя возвращалась домой окрылённая. Шла быстро, почти не чувствуя земли под ногами. Она знала — дома будет плохо: крик, упрёки, привычное давление. Но сейчас это не имело значения. Сейчас всё внутри было наполнено теплом. Губы Полины всё ещё ощущались на её губах — не навязчиво, не ярко, а так, будто поцелуи просто не закончились, растворились где-то между вдохами. От этого становилось и страшно, и хорошо одновременно. Полина же этого чувства не разделяла. Она вышла из комнаты на кухню и остановилась, словно шагнула не туда. Воздух был плотным, тяжёлым, будто здесь давно не открывали окна. За столом сидел Харитон. Он смотрел на неё пристально, не моргая, и Полина поймала себя на том, что дышит слишком громко. — Дедушка?.. Я думала, ты не дома… Он поднял взгляд медленно. В его лице не было ни злости, ни удивления — только спокойствие, от которого становилось не по себе. — Полли… — произнёс он негромко. — Я всегда дома. Всегда, когда моей девочке может грозить опасность. По коже пробежали мурашки. — О чём ты?.. Харитон чуть наклонил голову, будто прислушивался не к ней, а к чему-то глубже. — Та девушка. Белокурая… Катя, — имя он выговорил осторожно. — Ты знала, что «Екатерина» с древнегреческого — «чистая»? «Непорочная». Полина сглотнула. — Но она совсем не выглядит чистой, — продолжил он ровно. — Слишком смелая. Слишком вольная. Такие люди… легко переходят границы. Он сделал паузу. Долгую. Давящую. — Она трогала тебя? — тихо спросил Харитон. — Там, где никто не должен? У Полины перехватило дыхание. — Дедушка! — голос сорвался, дрогнул. — Катя просто подруга! Слова прозвучали резко, почти панически. Полина сама это услышала — и поняла, что поздно. Харитон не ответил. Он лишь смотрел на неё всё тем же внимательным взглядом, будто проверял, не ранила ли её эта правда сильнее, чем она готова признать. Он знал, что она врёт. И Полина понимала — он это знает. В этом доме невозможно было скрыть что-то по-настоящему. Особенно — от него. Харитон смотрел на неё внимательно, но без нажима — как смотрят на ребёнка, который ещё не дорос до нужных вопросов. — Ты слишком много себе надумываешь, Полли, — мягко сказал он, будто успокаивал. — Я просто переживаю. Это нормально — переживать за свою девочку. Он снова сел за стол, сложил руки, как обычно делал, когда разговор считал почти оконченным. — В твоём возрасте люди часто путают внимание с заботой, — продолжил он. — А потом удивляются, почему им становится… не по себе. Полина неловко пожала плечами. — Мне нормально. — Я знаю, — кивнул Харитон. — Ты у меня умная. Чувствуешь, когда что-то лишнее. Он помолчал, затем как бы между делом добавил: — А такие девочки, как твоя Катя… они долго здесь не задерживаются. У них всё быстро меняется: компании, интересы, места. Сегодня одно, завтра другое. — В смысле? — неуверенно спросила Полина. — В самом обычном, — пожал плечами он. — Люди приходят и уходят. Особенно те, кто не умеет держать дистанцию. Он поднялся, взял кружку, прошёл мимо неё к раковине. — Не бери в голову, — бросил уже почти рассеянно. — Завтра, может, ты о ней и не вспомнишь. Полина кивнула, сама не понимая почему. Слова деда звучали странно, но не тревожно — как очередное его ворчание, попытка контролировать всё подряд. — Ладно… я пойду к себе. — сказала она. — Иди, — отозвался Харитон. — Спокойной ночи, Полли. И помни: Лес всегда знает правду… Он не обернулся, но когда шаги внучки стихли в коридоре, его отражение в тёмном стекле окна задержалось неподвижно. Не злое. Не торжествующее. Просто уверенное. Будто он говорил не о конкретном человеке, а о чём-то неизбежном.