Тебе кажется.

Понедельник начался до обидного рутинно. Петровы дошли до школы молча, кутаясь в куртки и утренний холод. Антон, как обычно, довёл Олю до её кабинета, дождался, пока она юркнет внутрь, и только потом поднялся на свой этаж — на первый урок. В классе он сразу заметил неладное. Полина сидела за одной партой с Катей. Не с ним. Антон слегка нахмурился. Морозова поймала его взгляд, неловко улыбнулась и поджала губы — тот самый жест, который означал: потом, не сейчас. Тоша кивнул, хотя внутри неприятно кольнуло. Ромка, несмотря на всё, что между ними вроде как началось, лучшего друга бросать не стал. С абсолютно спокойным видом он плюхнулся рядом с Бяшкой, что-то буркнул ему под нос, и они тут же заржали, как ни в чём не бывало. Пацан есть пацан. Так что Антону ничего не оставалось, кроме как сесть одному — прямо за их спинами. — Зырь, чё! — тут же обернулся Пятифан. В руках у него была квадратная коробочка. Антону понадобилось пару секунд, чтобы понять, что именно он видит. — Это… — он даже привстал. — Ты серьёзно? Не «Смена», не облезлый «Зенит». Настоящий Kodak. Импортный. Тяжёлый. С характерным щелчком затвора и ремешком через шею. — Откуда это? — мгновенно нахмурился Антон. Он слишком хорошо знал Ромку, чтобы поверить, что тот просто взял и купил такую штуку. Пятифан заметил выражение лица друга и ухмыльнулся. У Игоря появилась точно такая же, заговорщическая физиономия. — Ты чё, думаешь, я его спер? — фыркнул Рома. — Тошик, я, конечно, не самый законопослушный гражданин, но крупняком не занимаюсь. — Тогда?.. — В карты выиграл, — с гордостью сообщил Пятифан. — У шайки бомбил на стоянке. Антон отвернулся, чтобы не заржать. — Когда ты только успел? — Ну как… — Ромка пожал плечами. — Вчера. Ты домой отсыпаться пошёл, а я Бяху взял и… короче, неважно. Смотри! Он быстро провернул маленькое колесико сбоку — перемотал плёнку, поднял фотоаппарат к глазу, прищурился, ловя фокус, и прежде чем Антон успел возмутиться, щёлкнул. — Эй! — Тоша дёрнулся. — Ты чё творишь?! — Поздно, — довольно сказал Ромка. — Кадр уже ушёл. — А если я моргнул?! Бяшка хмыкнул: — Плёнка всё стерпит. Ромка опустил фотик, снова провернул рычажок — подготовил следующий кадр — и добавил, уже тише: — Потом проявим. Увидишь, какой ты там. Антон фыркнул, но внутри вдруг стало тепло. Не из-за фотоаппарата — из-за этого «потом». Как будто будущее у них всё-таки было. Урок тянулся мучительно долго и был до обидного скучным. Полина и Катя шушукались за второй партой, склонившись друг к другу слишком близко, и даже Смирнова ни разу не устроила сцену — была непривычно тихой, собранной, словно берегла что-то внутри. Антон ловил на себе редкие взгляды Полины, но та каждый раз быстро отводила глаза. На перемене Морозова не стала тянуть. Поймала Антона у выхода из класса и, не говоря ни слова, увела подальше — туда, где коридоры уже пустели и слышно было только гул шагов и хлопанье дверей. Антон посмотрел на неё вопросительно. Брови сами поползли вверх: ну давай, объясняй. — Тошик… — Полина остановилась и сцепила пальцы перед собой. — Я хочу рассказать тебе один секрет. Но он правда должен остаться между нами. Голос у неё был тихий, почти осторожный. Антон кивнул сразу, даже не раздумывая. — Конечно. Она глубоко вдохнула, будто ныряла. — В общем… Катя. Мы… — Полина запнулась, сжала губы и быстро добавила: — Она мне нравится. Слова вырвались резко, на одном дыхании, будто если тянуть — не хватит смелости. — Катя? — переспросил Антон автоматически. Он не осуждал. Вообще. Ему было всё равно, в кого Полина влюбляется. Но имя ударило неожиданно. Та самая Катя — с колкостями, с ядовитой улыбкой, с привычкой давить и унижать. Полина сразу напряглась. — Она не такая, — поспешно сказала она. — Не совсем. Когда мы одни, она другая. Спокойная. Нормальная. И… у неё есть причины быть такой на людях. Правда есть. Антон посмотрел на неё внимательно. Не на слова — на глаза. Там не было наивности. Только осторожная, взрослая решимость. Ладно… — наконец сказал он и пожал плечами. — Если ты в неё веришь, я не имею права тебя судить. Он замолчал, потом неловко хмыкнул и добавил, глядя куда-то в сторону: — Да и вообще… кто-то же из нас должен любить девочек. Фраза вышла кривой, неуклюжей, но честной. Полина моргнула. Потом ещё раз. Медленно повернулась к нему. — Подожди… — осторожно сказала она. — Ты это… ты имеешь ввиду? Антон почесал затылок, явно смущаясь. — Ну… да. Типа того. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, а потом Полина неожиданно улыбнулась — широко, по-настоящему. — Знаешь, — сказала она тихо, — мне очень повезло, что ты у меня есть. Антон усмехнулся. — Взаимно, Морозова. *** Во время очередного урока на парту Тоши бесшумно легла сложенная вчетверо записка. Во время очередного урока на парту Тоши бесшумно легла сложенная вчетверо записка. «Погнали завтра после уроков к тебе. Я кроме фотика ещё кассету с новым “Терминатором” выиграл». В углу — кривоватая рожица с высунутым языком. Антон поднял глаза. Ромка, не оборачиваясь, чуть наклонил голову, будто чувствовал взгляд. Тоша кивнул и едва сдержал улыбку. На фоне меловой пыли, монотонного голоса учителя и скрипа парт эта записка казалась чем-то слишком живым. Почти настоящим. *** После уроков Полина и Катя вышли вместе. У крыльца Морозова замялась, потом неловко потянулась вперёд и быстро, почти по-детски, чмокнула Катю в губы. Неуверенно, на секунду — и тут же отстранилась. Смирнова ничего не сказала. Только улыбнулась — не колко, не показно, а так, будто внутри у неё стало немного светлее. Холодный ветер царапал щёки, пробирался под воротник, но это тепло — странное, щемящее — держалось где-то в груди. Катя шла, не торопясь, думая, что, может быть, сегодня всё наконец не так уж плохо. До дома она не дошла. Руки появились резко — огромные, слишком сильные. Они сомкнулись на её теле, прижали к себе. Катя успела вдохнуть и открыть рот, но удар по голове был коротким и точным. Мир повело, в ушах зазвенело, и тьма накрыла её раньше, чем страх успел стать криком. *** — Антоша… Голос прокатился по лесу, будто его принесло ветром. Слишком близко. Слишком отчётливо. Антон резко сжал ладонь сестры. — Ты слышала? — прошептал он, но Оля лишь удивлённо подняла на него глаза. — Что? Они шли по знакомой тропинке, но в следующий шаг Антон вдруг почувствовал, как под подошвами снег сменился чем-то тёплым, липким. Будто земля дышала. Будто она была живой. Он опустил взгляд — и вскрикнул. Красное. Вязкое. Оно тянулось за ботинками, липло, будто хотело удержать. Антон мгновенно подхватил Олю на руки. — Не смотри! — Тоша, ты чего?! — испуганно закричала она, вцепившись в его куртку. В темноте между деревьями загорелись глаза. Сначала — пять пар красных, низко над землёй. Потом — выше, намного выше — два жёлтых глаза. Они смотрели спокойно. Выжидающе. Антон судорожно поправил очки плечом, не сводя взгляда. Нет. Он действительно это видит. Из темноты начали проступать контуры. Слишком длинные лапы. Слишком широкие пасти. Звери — но искажённые, разросшиеся, будто лес вывернул их наизнанку. — Зайчик… — протянули голоса. Низкие. Многоголосые. Нечеловеческие. Глаза двинулись ближе. Антон развернулся и побежал. Оля плакала, била его кулаками по плечу, цеплялась за него, кричала что-то, но слова тонули в хриплом дыхании и хрусте снега под ногами. — Антон! Прекрати! Мне страшно! В какой-то момент она выскользнула из его рук и упала. Мягко. В снег. — Антон! Что с тобой?! Он остановился. Сердце колотилось так, что закладывало уши. Антон медленно повернулся. Оля сидела на обычном, чистом снегу. Белом. Нетронутом. Ни крови. Ни следов. Ни глаз. Антон обернулся вокруг. Лес был пуст. Тих. Только ветер шелестел ветками, будто ничего и не было. — Ты… ты чего бежал? — всхлипнула Оля. Антон не ответил. Он смотрел на свои ботинки. Чистые. На снег. Белый. На лес. Пустой. И впервые за долгое время его по-настоящему накрыло: если этого не было — почему он это видел?