Contra spem spero

Проснулся Никита от стука собственного сердца – оно билось так громко, словно хотело вырваться из груди и улететь в тишину комнаты. Он лежал, застыв, спиной к теплу другого тела. Дима обнимал его одной рукой, тяжело и небрежно, как обнимают что-то своё, привычное. Этот простой жест – просыпаться в чужом, но желанном тепле – был таким сладким, таким невозможным, что Никита на миг забыл дышать. Он просто существовал в этой точке вселенной, где всё было правильно. А потом память, жестокая и ясная, вернулась к нему ударом в висок. Шёпот в темноте. Слова его песни на чужих губах. Железная хватка руки на его спине. Вопросов было тысячи, и все они взрывались в голове фейерверком паники: Это было? Или мне приснилось? Спал ли он? Вспомнит ли? Что он хотел сказать, продолжив мой куплет? Что будет, когда он откроет глаза? Одно стало ясно мгновенно, с леденящей определённостью: нужно бежать. Не от Димы – от этой невыносимой неопределенности, от страха, что утро всё испортит, превратит ночное чудо в дневную неловкость. От саморазрушающей надежды. За окном таяла сизая предрассветная мгла, окрашиваясь в перламутровые тона. Сударь, двигаясь с осторожностью взломщика, выскользнул из-под руки, из-под одеяла. В гостиной, на ходу натягивая джинсы, он видел, как спят Чернец и Даник. Он был безмерно благодарен их сну. Объяснять своё позорное бегство было бы последней каплей. Такси мчалось по пустынному утру. Никита прижался лбом к холодному стеклу, и ему казалось, что он оставляет за собой не просто улицы, а целую версию реальности, ту, где он был смелым и где его, возможно, любили в ответ.

***

Тем временем Дима проснулся от ощущения пустоты. Не физической – пространственной, эмоциональной. Рука, закинутая ночью на чужой бок, лежала на холодной простыне. Он открыл глаза. Вторую половину узкого дивана занимал лишь смятый край одеяла. Сначала он не поверил. Медленно сел, огляделся по сторонам. Комната была пуста. Тишина звенела в ушах. «Ушел в туалет», – попытался убедить себя мозг. Но что-то холодное и тяжёлое уже сковывало живот. Он вышел в гостиную. На одном диване, свернувшись калачиком, храпел Даник. На другом, накрыв лицо одеялом, спал Чернец. Никиты нигде не было. Его кроссовки, стоявшие у входа вечером, исчезли. «Сбежал», – констатировал внутренний голос, и это слово отозвалось тупой болью где-то под рёбрами. Не злость. Не обида. Глухое, немое разочарование, смешанное с тревогой. «Опять. Как всегда. Дошло до черты – и он дал задний ход». – Чернец. Даник. – Голос Димы прозвучал резко, нарушая утренний покой. Чернец вздрогнул, скинув с лица одеяло. Даник промычал что-то невнятное. – Где Сударь? – А? – Чернец сел, протирая глаза. – Как где? С тобой же спал. – Его нет. В комнате повисло напряжённое молчание. Даник окончательно проснулся. – Что значит, «нет»? Может, на кухню ушёл? Курить? Проверили. Кухня, санузел, монтажная – пусто. Телефон Никиты не отвечал – вызов уходил в пустоту после пятого гудка. – Ну вот, – с горькой усмешкой произнёс Чернец, заваривая кофе. – Предсказуемо, как дважды два. Напрягся наш романтик. Испугался последствий. И слинял. – Не гони, – буркнул Даник, но без обычной энергии. Он смотрел на Диму и видел на его лице не гнев, а что-то другое – усталое понимание, почти жалость. – Может, ему просто плохо стало? Или срочные дела? – В семь утра? Не попрощавшись? – Чернец покачал головой. – Это побег, Даник. Чистой воды. Дима молча пил кофе, глядя в окно на просыпающийся город. Внутри него бушевал ураган. «И что ты хотел, гений? Что он проснётся, обнимет тебя и скажет: «доброе утро, любовь моя»? Ты же знаешь его. Он годами выстраивал эти стены. И ты за одну ночь попытался их взорвать. Конечно, он испугался. Он подумал, что ты издеваешься. Или что ему всё показалось». Но была и другая мысль, настойчивая и тревожная: «А если не испугался? Если ему плохо? Если с ним что-то случилось по дороге?» – Я поеду к нему, – тихо сказал Дима, ставя пустую кружку в раковину. – Подожди, может, он остынет, сам объявится, – попытался вмешаться Чернец. – Нет, – Дима был непреклонен. В его голосе звучала та же сталь, что и вчера на шоу. – Он не «объявится». Он зароется в свою нору и будет там гнить, пока мы с вами будем гадать. Я устал от этих игр. Он сказал это с такой нехарактерной для него горечью, что Чернец и Даник переглянулись. Это было не просто беспокойство друга. Это было что-то личное, глубинное, о чём они могли только догадываться.

***

Уже в своей квартире Сударь рухнул на кровать, не раздеваясь. И тогда пришла физическая реакция – отложенная, запоздалая, как ударная волна после взрыва. Те места, где Дима касался его плеча, спины, горели. Не метафорически – кожа буквально пылала памятью о его прикосновениях, словно после ожога. Он весь горел изнутри, и это было похоже на лихорадку, на болезнь. Он зарылся в одеяло, но оно не спасало – холод пробирал до костей, а внутри полыхало пламя. Он метался, его била мелкая дрожь. Что ты наделал? Что ты наделал? Теперь всё кончено. Он проснётся, поймёт, что ты сбежал как трус, и всё. Всё рухнет. Ты сам всё уничтожил. Надеялся? Смешно. На что? На то, что он, идеальный, прямой, ясный Дима, ответит тебе взаимностью? Ты – его проблема. Его нелепая, неудобная тревога. Он уснул от изнеможения, но сон был не убежищем, а продолжением пытки. Ему снилась комната без окон и дверей, голые бетонные стены, давящие со всех сторон. И высоко-высоко, в квадрате отсутствующего потолка – кусок холодного, безразличного неба. Он кричал, но бетон поглощал звук. Он был один. В бетонной комнате. Его вырвал из кошмара настойчивый вибрирующий звонок. Телефон. Он лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как слабость пропитала каждую мышцу. Протянуть руку, чтобы взять трубку, было бы подвигом. Звонок умолк, чтобы через минуту начаться снова. Потом ещё. Посыпались уведомления – настойчивые, тревожные. Мир за дверью комнаты требовал ответа. Но Никита утонул в апатии. Пусть. Пусть всё горит. Следующий кошмар прервал звонок в дверь, настойчивый и реальный. Никита открыл глаза. За окном – слепящий, равнодушный полдень. Подняться было пыткой. Каждый шаг до двери отзывался болью в висках и тяжестью в костях. Он держался за стену, плетясь, как призрак, по собственной квартире. Открыв дверь, он отпрянул от света. В дверном проёме стоял Дима. На нём была толстовка – нелепая, мешковатая, фиолетового цвета, та самая, в которой он иногда работал по ночам. И это было так уязвимо, так по-домашнему, что у Никиты перехватило дыхание. Но не это было главным. Главным были глаза Димы – в них читалась буря: тревога, усталость, беспокойство и что-то ещё, глубокое и нетерпеливое. – Дружочек, – голос Димы был нервным, но в нём не было злости. Была сдержанная, кипящая забота. – Объяснишь мне правила этой новой игры? «Проснуться в пустой постели»? Я обыскал всю студию. Чернец и Даник в неведении. Ты не берёшь трубку. Ты что, хотел, чтобы я с ума сошёл? Никита попытался собрать остатки самообладания. Ложь пришла на уста сама, отполированная страхом. – Заболел, – просипел он. – Решил, нечего вас всех заражать. Лучше одному. Ложь о болезни прозвучала настолько слабо, что Дима даже не стал её оспаривать. Он вошёл, взял на себя командование, как делал всегда в кризисных ситуациях. Но внутри всё кипело. «Заболел. Конечно. Любовь – это тоже болезнь. Или ты в самом деле заболел от нервов? От того, что произошло? От того, что может произойти?». Его взгляд скользнул по беспорядку, по лицу Никиты, и он без слов подхватил его под локоть, почти понёс обратно в спальню. Его прикосновение было твёрдым и безоговорочным. – Лежать, не переодевшись, в постели – гениально, – проворчал он, но ворчание это было мягким. – Где градусник? Лежи. Не двигайся. Он исчез на кухне, и Никита слышал, как он роется в шкафах, открывает воду. Звуки заботы резали хуже упрёков. Пока Дима грел суп на кухне, его мысли метались. Он вспоминал ночь. Свою собственную, немыслимую слабость – как он, услышав этот шёпот «обними меня», не смог притвориться спящим. Как тело отреагировало раньше сознания, потянув Никиту к себе. И как потом, в полусне, из глубин его самого вырвались слова той самой песни, которую он слышал лишь однажды, мельком, когда Никита что-то напевал за ноутбуком. Он не планировал этого. Это случилось. И теперь нужно было разгребать последствия. Через несколько минут Дима вернулся. Он усадил Никиту, который к тому времени уже закутался в одеяло, создав себе последний барьер – кокон из хлопка и страха. Сунул ему под мышку градусник. – Понимаешь, как я волновался? – Дима говорил, не глядя на него, поправляя скомканную простыню. – Сначала исчезновение. Теперь это. Сударь, с тобой порой невыносимо сложно. Ты хоть пил что-нибудь? – Я был тут, – выдавил Никита, и это звучало как признание в полном поражении. Завибрировал телефон. Дима, не задумываясь, взял трубку. – Алло, Чернец. Я у него. Да, жив-здоров, если можно так выразиться о человеке, который выглядит как после апокалипсиса… Нет, скорую пока не надо. Сначала накормлю, отпою, тогда видно будет. Я сегодня здесь. Если что – сразу мне. Держу в курсе. Он говорил уверенно, беря на себя ответственность, управляя ситуацией. И от этого сердце Никиты сжималось в комок болезненного обожания и стыда. Он здесь. Из-за меня. А я… я просто трус. – Ладно, – Дима отложил телефон и повернулся к нему. Взгляд его стал прямым, неигривым. – Давай без масок. В чём настоящая причина? Опять накрутил себя, испугался и – фьють? Как всегда, как только дело касается чувств. Твоих или чужих. – Ты… действительно хочешь это обсуждать? – голос Никиты дрогнул. Он не понимал этих правил. Где Дима-друг, который отшутится? Где безопасная дистанция? Это был кто-то другой – настойчивый, влезающий в душу, не боящийся разрушать. – Да, хочу, – Дима сказал тихо, но так, что каждое слово отпечаталось в воздухе. Он придвинулся ближе, сел на край кровати. – Потому что, может быть, только сейчас, в таком состоянии, ты от меня не сбежишь. От разговора, который давно назрел. Я просто хочу быть уверен, что мои догадки… они не ошибка. – Чего ты хочешь?! – сорвался на крик Никита, и это был крик загнанного зверя. – Чего ты ждёшь? Чтобы я расписал свои чувства? Ты не поймёшь! Ты не такой! Для тебя я всегда был просто… просто другом! А я… я всегда хотел большего! Но я знаю, что стоит мне сказать это, и всё – наша дружба, всё, что было – рассыплется в прах! Он задыхался. Каждое слово было как лезвие, режущее его сердце изнутри. Он выкладывал свою боль, свою тайну, и это было страшнее любого прыжка с высоты. Дима слушал, не перебивая. Его лицо было напряжённым. И когда Никита замолк, выдохшись, он не отвёл взгляда. – А ты спросил меня? – его голос прозвучал низко, почти опасно. – Хоть раз поинтересовался, что я чувствую? Как можно жить в уверенности, не проверив её? Как можно бояться ответа, которого даже не слышал? Он сделал паузу, вдохнул полной грудью, и его взгляд стал пронзительным, лишённым всякой защиты. – Просто сдайся, Никита. Просто скажи это. Вслух. Что тебя всё это время убивало. В комнате повисла тишина, густая, звенящая. И в этой тишине, сдавленно, словно против своей воли, прозвучало: – Я люблю тебя. Три слова. Они повисли в воздухе, хрупкие и громоподобные. Никита ждал удара. Отстранения. Смешка. Холода. Дима не засмеялся. Он не отстранился. Он просто смотрел. А потом, очень медленно, протянул руку. Не для объятия, сначала – чтобы смахнуть со лба Никиты выбившуюся прядь волос. Жест нежности, которой между ними никогда не было. – Ну вот, – прошептал Дима. Голос его стал мягким, усталым, обретшим покой. – Ты наконец-то это сказал. И себе, и мне. И только тогда он обнял его. Не как друга – крепко, почти болезненно, прижимая к себе, к этой дурацкой фиолетовой толстовке. – Помнишь, – его шёпот был горячим у самого уха Никиты, – я обещал тебя не бросить. Что бы ни случилось. Я всегда держу слово. И ты это знаешь. Он откинулся назад, но не отпустил. Его ладонь лежала на затылке Никиты, пальцы вплетались в волосы. – А теперь… теперь давай просто полежим. Мы оба этого заслужили. Чтобы подумать. Или… чтобы не думать ни о чём. В этом был весь Дима. Не клятвы в любви, которые, возможно, ещё были слишком новыми и пугающими. А обещание. Ответственность. Фундамент, на котором можно было что-то строить. Или просто лежать, как сейчас, в тишине, слушая, как бьётся рядом больше не чужое сердце. Никита закрыл глаза. Лихорадочный жар внутри стал понемногу стихать, сменяясь другим теплом – тем, что исходило от Димы, от его руки, от этой тишины, в которой больше не было лжи. За окном медленно двигалось небо. Оно всё видело. И, возможно, запоминало. Этот миг. Эту нелепую толстовку. Это «лето», которое только началось и уже пугало своим возможным концом. Но сейчас, в этой тишине, под взглядом неба, можно было просто быть. Вдвоём. До рассвета и, возможно, дольше.