Над всей Испанией безоблачное небо

Когда ты военный, винтовка перестаёт быть чем-то особенным. В тренировочных лагерях все учатся собирать и разбирать их изо дня в день – я мог бы сделать это с закрытыми глазами. Целый экземпляр на десяток человек. В бою количество увеличивалось – выдавали одно оружие на двоих солдат. Мне везло, и я часто был вторым – нёс патроны. Когда погибал мой напарник, винтовка переходила ко мне вместе с его местом в строю. Железо холодом жгло пальцы или висело на спине тяжким грузом – не более тяжким, чем десятки смертей от моей руки. Убивать приходилось часто. Или ты, или тебя. Выбор был очевиден. Собственная смерть меня не страшила. Когда есть родные или близкие друзья, есть ради кого жить – тогда, пожалуй, умирать действительно страшно. Тем не менее, я сражался честно и приказы все выполнял с достоинством, несмотря на пустоту в своём доме. Дома в привычном понимании у меня, по сути, и не было. Смерть меня не страшила, неважно, держал я оружие или нет. И сейчас не страшит, когда дуло, поблёскивая, направляется точно в мою грудь.

———

20 августа 1941 год

«¡Rusia es culpable!» Ramón Serrano Suñer. «Россия виновата!» Рамон Серрано Суньер. Агитационные речи лились из каждой щели, призывая добровольцев отправиться на восточный фронт и покончить с коммунизмом навсегда. Желающих собралось ни больше ни меньше – двадцать тысяч всего за несколько дней. Особое внимание уделялось вопросам о нынешней политике Испании – всех несогласных и громко кричащих высылали в первую очередь, обещая двойное жалование, почёт и золотые горы. О том, что большая часть может не вернуться, тактично умалчивали. Причины у каждого добровольца были свои, но каждый из них гордо надел синий камзол с национальным испанским шевроном в форме щита на правую руку. «Lo vengaré, mamá, y volveré a casa.» «Я отомщу за него, мама, и вернусь домой.» Боевой запал разбился о суровую реальность сразу же после обучения сроком в два месяца. На союзников смотрели сверху вниз, и ни о каком равенстве речи не шло. Поезд вёз солдат в синих рубашках только до Польши, а далее предстоял марш в тысячи километров. Испанцев обгоняли немецкие грузовики, присвистывая и улюлюкая из открытых окон. Колонны военных шли по разбитым дорогам, по забытым сёлам и городам, теряясь и петляя, измученные сначала жарой, а затем дождём, грязью и холодом. Путь казался бесконечным. Бессмысленным. — Ya es otoño y no hemos combatido ni una sola vez. ¿Qué clase de guerra es esta en la que solo hay que caminar, caminar y volver a caminar? Mientras sigamos caminando, la guerra terminará sin nosotros. («Уже осень, а мы ни разу не были в бою. Что это за война такая, где нужно только ходить, ходить и снова ходить? Пока мы ходим, без нас кончится война.») Сальгадо затянулся самокруткой, иронично ухмыляясь. С начала их похода прошло несколько месяцев. В начале все были бодры, в воздухе витал боевой дух, но с каждым днём сапоги снашивались, а с ними снашивалась и вера в скорую победу. Проходя по местам, где разворачивались ожесточённые бои, сердца замирали у многих – кровь прольётся, нужно только дойти до нужных координат. Они сидели тесным кругом, грея ладони над низким костром. Дым щипал глаза, но никто не жаловался. Каждый по очереди перебирал сухие ветки, чтобы поддерживать огонь. Треск сучьев заглушал тишину, и именно в такие минуты рвались наружу самые тяжёлые слова. — Es una pena no poder enviar un mensaje a mi familia; esta caminata interminable no me deja tiempo para nada, y la dirección de nuestra oficina de correos cambia constantemente… («Жаль, родным весточку не отправить: от этой бесконечной ходьбы совсем нет времени, да и адрес нашей полевой почты постоянно меняется…») Толстая палка ударила по углям, и в воздух взмыл сноп ярких искр. Джейс скучал по матери и уже не был уверен в правильности своего выбора. Гражданская война забрала его отца, и коммунисты должны были поплатиться за это. Когда умеешь держать оружие, всё кажется по плечу. Стоит ли говорить о том, что оружие им ещё не поставили? Цель огромного пути терялась в бесконечных тропах, в голодных желудках и порванной одежде. Они шли от утра и до самого вечера, стирая ноги в кровь, и только когда солнце полностью пряталось за горизонтом, можно было предаться долгожданному отдыху. Спать, однако, часто приходилось на земле. Кто-то вторгался в дома к мирным; судить их, конечно, было нельзя, но Джейс судил и кривил губы каждый раз, когда кто-то воровал гражданскую одежду. — Dos más han muerto de disentería... cuando lleguemos allí, la mitad de la división estará muerta. («Ещё двое умерли от дизентерии… пока мы дойдём, полдивизии поляжет.») За время их пути из двадцати пяти лошадей осталось только семь, а в последнее время и люди умирали до боли часто. Первые смерти пришли не от пуль, а от грязной воды и измождения. Каждый день кто-то выпадал из колонны, не выдержав темпа, но марш продолжался, будто больных солдат никогда и не было. К ноябрю бой наступил – долгожданный, как конец дороги. Они встретили его молча, без фанфар и лозунгов. Испанцы держались до последнего, словно хотели доказать, что вся эта дорога имела смысл. Но худшее ждало впереди – суровая зима, бесконечно белая и бесконечно безжалостная. Первый снег принёс облегчение от постоянной грязи, но очень быстро белизна превратилась в приговор. Лёгкая форма, не рассчитанная на мороз, промокала и леденела. Солдаты кутались в одеяла, крали у местных крестьян шубы и валенки. Немцы снабжали их неохотно: патроны выдавались с задержкой, сапоги приходилось латать проволокой. Почти каждый день несколько человек тихо исчезали ночью – дезертировали, надеясь найти дорогу на запад, к тылу. — ¿Dónde está Salgado? («Где Сальгадо?») — Quizás está revisando el arma. A mediodía salimos. («Может, проверяет оружие? К полудню выдвигаемся.») — ¿No le tocaba hoy hacer turno en la cocina? («Разве не он сегодня должен был дежурить на кухне?») — Le tocaba, sí. Pero nadie lo ha visto desde esta mañana. («Должен был. Но его не видели с утра.») Пропавший безымянный солдат не был новостью, но если пропадал твой друг… многие бросались на поиски, стараясь отгонять тяжёлые мысли. — Bah, seguro que se quedó dormido en algún sitio… o se ligó a alguna chica. ¿Para qué tanto alboroto?(«Да уснул он где-нибудь, или девку какую снял, зачем шум поднимаете?») — O se fue… («Или ушёл»), — тихо произнёс кто-то сзади. Слова забрали с собой ту малую радость, которая поднималась в кругу товарищей по оружию (или же по несчастью, каждому ближе своё). — Revisemos junto al almacén («Проверим у склада»), — сказал Джейс, натягивая перчатки. — Luego seguiremos por el barranco, hacia las cabañas. Si se fue, deben quedar huellas. («Потом вдоль оврага, к избам. Если он ушёл – должны были остаться следы.») Они разбились по двое. Снег захрустел под сапогами. Шаги ускорились, как будто был ещё шанс нагнать беглеца. На склоне у ручья нашли обрывок куртки и следы – две неровные линии, быстро теряющиеся под шквалистым ветром. Поднималась метель. — Se va a congelar ahí fuera… («Замёрзнет ведь…») — прохрипел Хосе. — Tal vez encontró un refugio. («Может, он нашёл укрытие.») — И дорогу домой. Прошептал Джейс, не поднимая глаз. Они стояли несколько минут, пока пальцы не онемели. Ветер усиливался, щеки жгло. — Es hora. Si no volvemos ahora, no alcanzaremos a los nuestros. («Пора. Если сейчас не вернёмся, не нагоним своих.») Джейс молчал. Стало по-настоящему холодно. Он знал – искать больше не будут. Просто скажут, что Сальгадо исчез в ночь перед выдвижением. Как исчезали десятки до него. К концу зимы треть роты была мертва или пропала. Вскоре их перекинули под Ленинград, где всё казалось застывшим между жизнью и смертью. В воздухе стоял запах гари и холода, и страх дрожал в каждом неровном выстреле. Джейс смотрел за горизонт и думал, что, может быть, домой он уже никогда не вернётся.

———

5 июля 1942 год

Амбар находился в стороне от хутора, между обрывом и зарослями ольхи. Огромный, ржавый, а самое главное – удобный для того, чтобы спрятаться и наблюдать за лагерем врага. Часть крыши обгорела, облущилась – видно, попал осколок. Внутри скрипуче покачивалась арматура от резких порывов ветра. Заброшенные тракторы, гнилые доски, машины с разбитыми стёклами и спущенными шинами – сейчас амбар напоминал скорее кладбище, чем некогда место для сбора и обработки зерна. Ниже, к лесу, отбрасывали яркий свет прожекторы, изредка подсвечивая технику и лающих собак. Спутанные тонкие провода тянулись к штабу – линия связи, которую необходимо было оборвать любой ценой. Было бы славно перехватить ещё и нарочного, однако за неимением приличного оружия это дело было оставлено до лучших времён. В конце концов, они всего лишь дети. Которым пришлось слишком рано повзрослеть. Лена – старшая, шестнадцатилетняя девушка. Тонкая, высокая и очень смелая. Затесалась среди лидеров их крохотной группировки. Тонкие руки брались за любую работу, даже за самую грязную. Однажды она этими руками задушила немца. Лёша – её помощник, быстрый и ловкий. Ниже Лены на голову да младше на год, однако другие ребята уже давно кличут их парой. Так называемый механик: чинит и создаёт своё, на шее всегда болтается разбитый бинокль, а в карманах – потёртые запчасти. И Димка – их стратег, десятки раз кичился, что знает морзянку – проверить это, конечно, никто так и не смог. Ориентируется на местности лучше остальных, мозговитый парень – так, по крайней мере, всегда говорила его бабушка. Есть и другие – младшие ребятишки, их Лена с собой пока ни разу не брала, оставляла в «штабе», заставляя помогать жителям деревни. Многие кривили губы, но слушались. Главное – делать хоть что-то. Пока отцы и братья погибают на поле боя, пока фашисты захватывают сёла и города. Детей не принимали на официальную службу, но они давали собственные клятвы: горячие и пылкие, бьющиеся в их маленьких сердцах. Амбар уже несколько недель как стал местом для разведки: отсюда было видно, кто и когда покидает пост, в какой момент в лагере становится тише, когда фашисты производят обход. Эта ночь была тихая, безлунная, небо затянуло плотной пеленой туч. Летом удивительно часто шли дожди, и от постоянной сырости дороги размыло. Грунт превратился в вязкую глину. Сапоги хлюпали, на подошве оставалась грязь. Дети обогнули овраг, пересекли несколько разгромленных домов и быстро пролезли в давно знакомые щели. Лёша спрятался под кузовом грузовика, Лена – за металлическими пластинами, а Дима – в широкой трубе, полом цилиндре с несколькими пробоинами. Пробило десять часов, должна была начаться пересменка. Ребята были готовы: вот командир выходит и что-то говорит, вот солдаты отдают честь, вот собаки выходят обнюхать местность. Всё шло как обычно. По заранее предписанному сценарию. Через пятнадцать минут они выйдут и перережут провода. Чем ближе к назначенному времени, тем быстрее становилось дыхание, тем сильнее холодели ладони, хотелось скорее выпрыгнуть и побежать, а затем оказаться среди своих – дома. Минуты шли, Лёша подал знак, Дима увидел поднятую руку в трещине и полез вперёд. Под коленями шуршал какой-то мусор, минуту он был отрезан от остальных. Всего минуту. А затем, когда мальчик поднял взгляд, из-под идеального полукруга на него смотрели огромные начищенные сапоги. За спиной послышался крик – это была Лена. Звуки борьбы, незнакомая речь. Они что-то упустили. Враг подошёл с тыла, тихо и незаметно, и теперь у Димы колотилось сердце так, что казалось, стоящий перед ним немец его услышит. Сапоги дёрнулись, подошло ещё несколько человек – Дима это понял по парам обуви. Снова странная речь. — ¡Pero son niños! Alejandro, suéltalos, ¡hay una niña! («Они же дети! Алехандро, отпусти их, там девочка!») — ¿Se te ha ido la cabeza? Son nuestros enemigos. («Совсем крыша поехала? Они – наши враги.») — Átenlos. («Связать.») — Aparta, Jace. («В сторону, Джейс.») Рядом залаяла собака, солдаты засуетились, Дима оцепенел. Обрывок секунды – и его вытащили за шкирку. Он увидел своих товарищей: Лену, пытающуюся отбиваться, плачущего Лёшку. Диму встряхнули, прижали к стене и тоже перевязали руки. Они ничего не успели сделать. Совсем ничего. И сейчас это означало одно. — Al amanecer los fusilaremos. («На рассвете расстреляем их.») — Como diga el capitán. Las balas ahora valen su peso en oro. («Как скажет капитан. Пули сейчас на вес золота.») — ¿Y si tienen información valiosa? («А может, у них есть ценные сведения?») — ¿De estos perros? Lo dudo. («У этих шавок? Сомневаюсь.») Голоса и речь всё ещё были непонятны детям, но одно они знали наверняка – завтра домой они не вернутся. Ночь для Джейса была неспокойной, одно из правил солдата было грубо нарушено. Он вспоминал отца и мать. И себя, когда был ребёнком. Глаза он так и не сомкнул. А когда на рассвете он и еще несколько офицеров пошли делать обход, сердце его в секунду рухнуло. Винтовка выпала из тяжёлых рук. Три пары сапог болтались в воздухе. Детям повесили петлю на шею.

———

14 декабря 1942 год

«Somos militares, no somos asesinos.» «Мы военные, мы не убийцы.» Гул за пределами землянки знаменовал приближение смерти. Её голосом звучали далёкие сирены, она пользовалась вражескими руками, пулемётной дробью скашивала батальоны, пробирала морозом до костей. В годы войны её урожай был бесчисленным. Громкоговорители, железные, хрипящие глотки, оповещали о чём-то. Важном или нет, узнать так и не удалось, слышно ни черта не было. Гружённые самолёты летели низко, подобно стае диких, плотоядных птиц. Начался сброс первых снарядов. Две секунды на то, чтобы вздохнуть. Взрывы не заставили себя долго ждать: потолок затрясся, стены покрылись затхлой плёнкой посыпавшегося песка и пыли. Ковровые бомбардировки превращали города и сёла в чёрные обугленные останки, а землю – в вывернутые наружу курганы и воронки глубиной в несколько метров. Мирные прятались как могли, там же и жили. Погреба, землянки, амбары, лесные схроны – всё это заменило тёплые и ранее безопасные дома. Ютились кто семьями, а кто собирался общим горем – войной. Десять, чаще больше человек пережидали зиму, вместе боялись обстрелов, вместе латали сапоги. Там, за землистыми стенами, слышались крики и выстрелы. Посёлок то брали, то отдавали, линия фронта была нестабильной, менялась, подобно водной ряби. Оставалось только надеяться, что твой дом горе обойдёт стороной. Стены вновь задрожали, и почти все вжались в свои углы. Жить на линии фронта означало косвенно согласиться на неизбежную смерть. — Виктор! — В потрепанный рукав вцепились жёсткие пальцы, Лиза была бледна как снег. — Полина… Полины нет. Вот тут, рядышком, весь день возилась, пока я сетку плела, отвернулась на секунду… — Она дёргала и дёргала грубую ткань, всё тело её дрожало. — Тише, тише, Лиза… да посмотри ты на меня! — Виктор рывком отцепил женщину, сжав её плечи. — Разберёмся сейчас. — Он говорил резко, но в голосе звучала тревога и усталость. За стенами снова грохотнул взрыв. — И Коли нет, — за спиной матери показалась Виолетта, тонким пальчиком проверяющая нож на остроту, — сто пудов вместе улизнули. — Да чтоб вас, чёрт… почему сейчас? За стенами развернулось настоящее пекло: сунешься – и больше не жилец. Грохот сливался с криками, и различить, где свой, где чужой, было невозможно. Виктор поджал губы, лицо стало хмурым и суровым. Нужно было их вытащить, но как? Оставалось надеяться лишь на благоразумие детей и бесконечную удачу, что какое-нибудь поваленное дерево их защитит. — Я могу за ней пойти, — скучающе протянула Виолетта, — может, меня за это в партизаны возьмут. — Виолетта! Мы это уже обсуждали, ты останешься здесь. Я не переживу, если… — женщина замолчала, не желая договаривать фразу, — должна пойти я. В конце концов, это моя вина. — Никто никуда не пойдет. По крайней мере, сейчас. Никакого проку не будет – только жертв прибавится. Я найду её, когда перестрелка закончится. — Но мы должны идти сейчас! А что, если… — Лиза, послушай. У тебя есть обязанности. И дети. Мне терять нечего. Я приведу её, я тебе обещаю, — обещание это было такое же хрупкое, как шанс скорого окончания войны. — Она смышленая, наверняка где-то спряталась, идти сейчас равносильно самоубийству. Женщина заплакала и, больше ничего не говоря, пошла к Александре, что тихо молилась в дальнем углу. Колени отерлись о жесткий пол, Лиза сжала пальцы, прислонившись к ним лбом. Молитв и святых она не знала, раньше это было не нужно и, более того, – опасно, потому сейчас она просто шептала бессвязные фразы о спасении своей младшей дочери. Виолетта фыркнула, пнула мешок с тряпьем и, бормоча что-то под нос, уселась чистить гнилую картошку. На её плечо опустилась жёсткая рука, но девушка даже не вздрогнула. — Вита, прошу, не груби матери. И не оставляй её одну, ты же видишь, как она волнуется… от отца письма перестали приходить, она не справится, если потеряет ещё и вас. — Но я хочу быть полезной! Я взрослая, я могу помогать Родине, а торчу здесь со стариками, детьми и калеками! — Виолетта осеклась, кашлянув в кулак. — Извини. Выражение лица Виктора осталось прежним: холодным, серьёзным и слегка печальным. — Я всё сказал. Береги Лизу, Виолетта, она всё за вас отдаст. Родные в наше время – роскошь. Трость длиной в человеческий рост цокнула по полу, и Виктор, хромая, оставил девушку одну.

———

— Мать тебе точно уши надерёт, Полинка… и мне за компанию достанется… — А-ай, — девочка махнула рукой и сделала ещё несколько шагов вглубь сугроба – снега было по колено, — может, она и не заметит, занята вечно. Да ты смотри, скоро дойдём, я тебе такое озеро покажу. — Жалко, ничего не взяли, чтобы рыбу поймать… — А мы голыми руками. — Дурная совсем? Там же лёд. Дети отошли от дома достаточно далеко, играя и смеясь, падая в снег, прячась за тёмными деревьями. Зима, суровая и голодная, всё равно приносила толику чуда, и дети, не видевшие счастья уже очень долгое время, ныряли в него с головой. В такие моменты забывались выстрелы, забывались обрушенные дома, скудная еда и тонкая одежда. В такие моменты шалостей они чувствовали себя живыми. — Когда война закончится, нужно будет вместе съездить в Ленинград. Обязательно, Коль. — У меня ведь денег – ни гроша, на собаках разве что зимой добираться, — Коля рассмеялся и толкнул девочку плечом. Полина не растерялась и повалила друга в снег. — Мама тебя с нами возьмёт, ты ей уже почти как сын. Звонкий смех эхом прокатился по белоснежному полю, добрый и тёплый. А затем смех затих. Его быстро заглушило то, чего боялись все: взрослые и дети, гражданские и военные. Громкоговорители взорвались писком, гул с леса усилился. До озера они так и не дошли. Лицо Коли побледнело. Он рывком поднял Полину и дёрнул к ближайшему сугробу. Нужно было спрятаться. А лучше – вернуться в старенькую землянку, путь к которой, судя по звуку, был отрезан фашистами. Вдалеке ударили первые снаряды. Сначала одиночные, далее – сериями. Земля задрожала, воздух наполнился гарью. Над деревней поднялись столбы дыма. Наступление началось ранним утром. Колонны двигались по обледенелым дорогам, проезжая пустые поля: грузовики с артиллерией обгоняли пехоту, а после буксовали в снегу. Холод усиливался, моторы глохли, солдаты толкали машины плечом. К полудню добрались до окраины посёлка, где дальше, за ним, позиции занимала красная армия. Цель – прорвать оборону у железнодорожной линии, чтобы выйти к шоссе на Ленинград. Из низкого серого неба повалил снег и, смешиваясь с гарью и хлопьями пыли, стал чёрным. И чёрным стало всё вокруг. Раздались крики, выстрелы. Грохот лишь нарастал. Вихрь дыма накрыл дорогу, и из него, медленно волочась, выползла фигура – танк. Он казался монстром, им же и был. Металл чёрным пятном выделялся на белом поле, гусеницы рвали землю, пушка уже поднималась, готовая выплюнуть очередной взрыв. За танком рванули грузовики, за грузовиками – люди. Команда «К бою!» прокатилась меж рядов раскатистым громом. Солдаты крепче стиснули винтовки, готовясь наступать. А впереди, за полем, стояли такие же солдаты. Они также сжимали в руках оружие, только оружия этого было намного меньше, чем у вермахта. Джейс ухватился за металлическую рукоятку. Холод привычно обжёг ладони. Затвор клинил – два дерганья, резкий щелчок, и он уже целится. Мушка разрезала горизонт на четыре доли. Первый выстрел, второй, третий – два попадания из трёх. Пара солдат, выронив оружие, упали навзничь, окрашивая чёрно-белый снег в приторно-алый. Последнему прострелил плечо – атаковать вряд ли сможет, но пока оставался живым. Взорвалось несколько мин, поднимая вверх клубы снега, грунта, брызги крови с моментально затихшими криками. Самолёты взмыли и, обрушив несколько снарядов на деревню, полетели дальше, в город – в деревне не было ничего важного. Кроме, конечно, людей. Испанцы шли малыми группами, прятались за воронками и военными машинами. Перемещались короткими рывками. Заходили полукругом, занимая максимальное количество территории. Джейс вытолкнул себя вперёд в коротком броске, упал на одно колено, дал очередь. Ещё несколько солдат погибли. Рядом с ухом просвистела пуля. Не попала в цель. Пронесло. Быть целью всё ещё оставалось неприятно. Бег. Залп. Взрыв. Осколки. Смена патронов. Прицел. Выстрел. Всё повторялось десятки раз, снова и снова. Дни сменяли ночи, лето – зима, но разницы солдаты не видели. Было то, что всегда оставалось неизменным. Кровь, кровь, кровь. Чёрный снег осел на лицо, тая и пачкая кожу сажей. Пар клочьями вырывался изо рта. Все устали. Рядом погибло несколько человек. Одного из них Джейс даже мог назвать другом. Нужно бежать. Только вперёд. А зачем? Казалось, и командиры уже не знали ответа. Прицел вновь оказался возле глаза. Обвести округу, поймать новую мишень. Вот так, ниже, прямо в грудь. Человек, в которого Джейс целился, упал без его выстрела – кто-то рядом сделал работу за него. Не беда, вон их сколько повылазило. Найдёт другого. Рядом пара солдат стреляла беспрерывно – зря тратили патроны. Ещё одной тратой патронов было стрелять по трупам – чтобы наверняка. Крест перед глазом двинулся вправо, уже выбрал жертву, когда пальцы Джейса внезапно дрогнули. Дыхание вмиг оборвалось. Будто выбило весь воздух, как от взрыва рядом. Зрение поплыло. Подле него продолжали кричать солдаты, земля продолжала дрожать и вспыхивать залпами пушек, а Джейс стоял и не мог двинуться с места. Винтовка опустилась сама собой. В куче снега и гарева прятались дети. Снова. Три пары ботинок болтаются в воздухе. Три синюшные головы пережаты петлёй. Три ребёнка: два мальчика и одна девочка. Кошмар, который въелся в голову, и его не вытравить сном или спиртом. Не сжечь в ярком огне, не перекрыть звук их криков гулкими выстрелами. Джейса толкнули в плечо, крикнули что-то вслед, он не услышал. Двинулся по косой, в надежде успеть. Шаг, два, десять. Осталось немного. — ¿Qué diablos estás haciendo, Talis? («Какого чёрта ты творишь, Талис?!») Алехандро, находившийся на своей позиции, выругался, дёрнул промёрзший рукав, развернул к себе на пол-оборота. Джейс на секунду пришёл в себя. — Lárgate. («Отвали.») — Зло выплюнул тот, ударив стволом по руке. — Conoces la orden, Jace: no dejamos supervivientes. («Ты знаешь приказ, Джейс, мы не оставляем выживших.») Теперь детей заметил и Алехандро. Только вместо защиты гражданских, он наставил на них прицел. Полина сидела, вжавшись в сугроб и плакала, не поднимала головы, когда началось наступление. Слушала взрывы, зажав уши руками, и продолжала шептать: «Мамочка, мамочка». Страх живёт в горьких слезах, в колотящемся сердце, в невозможности вздохнуть. Страх живёт в пулях и в армейских сапогах. Коля пытался её укрыть, защитить хотя бы своим присутствием. Они справятся, они это переживут. Всё будет хорошо. Они вернутся к Елизавете, их отругают, а когда всё закончится, поедут в Ленинград, как того хотела Полина. Он не учёл одного: солдат слишком много, и когда-нибудь их точно заметят. Так и произошло. И тогда кровь отлила от детского лица. Сердце рухнуло и остановилось, а затем забилось вновь бешеным ритмом, пытаясь сбежать из обречённого тела. — Поль, нужно уходить, — жёсткие руки тряхнули обмякшую девочку, — сейчас. Я пойду первым, а ты за мной, ползком. Я их отвлеку. Прошу, Полина, давай же. Полина какое-то время не реагировала, затем с трудом оторвала от лица руки, щёки покраснели от мороза и слёз. Она неуверенно кивнула. Страх сковал движения, но медлить было нельзя. Иначе им конец. Винтовка пристально следила за каждым движением детей. Два кролика на убой. Джейс толкнул Алехандро, на секунду сбивая прицел. — ¡Basta! Son civiles. («Прекрати! Они гражданские.») — Tú cállate, Talis, voy a denunciar tu deserción. («Это ты прекрати, Талис, я доложу о твоём дезертирстве.») — Джейс не отступал, и Алехандро уже порядком это надоело. — ¡Ya basta! («Да сколько можно!») Он развернулся, и широким размахом приклад винтовки проехал по лицу. Джейса качнуло. В глазах заплясали искры. Нос окрасила кровь. А затем удар с хрустом пришёлся по голени, и равновесие было окончательно потеряно. Колени подкосились, упали в ледяной снег. Ногу от колена до щиколотки пробило тупой болью, в висках пульсировала кровь. Коля рванул, когда двое вояк замешкались, выбежал из укрытия, успел сделать с десяток шагов. Смелость живёт в безрассудстве, в облаках пара, вырывающихся изо рта, в потёртой одежде и детском, наивном сердце. — ¡Perro! («Собака!») — Алехандро тряхнул головой, стянул одну перчатку и вновь приложил к плечу оружие. Проследил за неуверенными шагами. И выстрелил. Бах. Мальчик остановился. Плечи поджались, спину и грудь обожгло. Пуля прошла навылет. Коля рухнул и больше не шевелился. Вражеская винтовка нашла новую цель – девочку в синем платке. Полина закричала, вцепилась руками в голову, начала бить себя по лицу. Коля погиб. Что делать, когда умирает твой лучший друг, она не знала. Как не знала и того, сможет ли вернуться домой. Она виновата. Во всём. Она настоящее проклятие. Девочка плакала и плакала, не замечая наставленного на себя дула. Может, было бы лучше, если бы погибла она. — ¡Joder! («Твою мать!») Писк в ушах прекратился со звуком выстрела и девичьего крика. Джейс тяжело поднялся, перезарядил ружьё и быстро двинулся, загораживая девочку собой. — Aléjate, Jace. Voy a disparar. («Отойди, Джейс. Я выстрелю.») Джейс в этом не сомневался. Но понять поведение некоторых военных так и не смог. Кинулся вперёд в попытке увести оружие в сторону. Щелчок. Раздался ещё один выстрел. Жгучая алая боль потекла по ноге. Кровь окрасила бедро багряным плевком. Джейс рухнул на одно колено, вторую ногу чувствовал едва. В ушах звенело. Алехандро что-то говорил, разобрать его речь было невозможно. Винтовка прицельно уткнулась Талису в грудь. Щелчок. И тишина. Выстрела не последовало. Закончились патроны. Джейс среагировал моментально – дрожаще упер приклад в плечо, поднял ствол наверх. Залп. Второй. Чтобы наверняка. Голову сослуживца прострелило дважды. Тело грузно повалилось на снег. Обрывистые вдохи, дрожащие пальцы, убивать знакомых оказалось сложнее, чем незнакомцев. Искалеченное лицо Алехандро навечно врезалось Джейсу в память. Нужно было спрятаться. Он не знал, видел ли кто-то его выстрел, не знал, вернутся ли за ранеными и телами. Всё зависело от того, как пройдет этот бой. Джейс отстал, и за его спиной всё ещё был ребёнок, одинокий и маленький. Девочка могла убежать, но она этого не сделала. Может, бежать было некуда, а может она просто не могла. Джейс попытался двинуться назад, ногу прошило огнём, он стиснул зубы и подтянулся на руках. Штанина была залита кровью, берцовая кость, по ощущениям – сломана. Пальцы быстро расстегнули пряжку, натренированными точными движениями обхватили ногу поверх раны, вжали платок как можно глубже. Ремень стянулся на нижней трети бедра. Джейс обернулся, девочка обездвиженно лежала на снегу. Может, он пропустил ещё один выстрел? Лёгкие обдало холодом. Это всё было зря? Медленно перемещаясь, он оказался рядом. Живая. Дыхание было прерывистым, сбитым. Слёзы не переставали течь и замерзали на морозе. Когда Полина подняла взгляд, её лицо исказил ужас, и Джейс, предвидя крик, быстро зажал ей рот ладонью. Вдалеке слышались взрывы, снег продолжал валить хлопьями. Девочка сдалась. Обмякла в огромных руках и прижалась к холодному боку. Из укрытия был только сугроб и деревья вдали. Претвориться мёртвыми, ими же стать через несколько часов. Идти куда-то у обоих сил не было.

———

Выход из землянки завалило снегом и сажей. Взрывов больше не слышали, можно выдвигаться. Несмотря на травму, Виктор никому не позволил пойти с ним – слишком опасно. Да и идти было некому: двое женщин, несколько стариков, лежачие больные… Лиза порывалась в напарники, но она будет второй. Если с Виктором что-то случится. Когда солдат, держащий оружие, погибает, винтовку забирает второй, тот, что несёт патроны. Гражданские не были на поле боя, но у них была своя война, часто не менее сложная. Война за выживание. Каждый день. Каждый час. Нужно было бороться. А сдаться порой хотелось больше всего на свете, и веревка с мылом становились всё привлекательнее. Трость ввязла в снег, Виктор накренился – пробираться сквозь сугробы было до чёртиков сложно. И самое главное – он не знал куда. Расспросить всех соседей? Никто сейчас не высунется из своей норы. Да и дети бы предупредили, пусть и чужой дом, но они были бы в безопасности. Нет. Они сбежали по-тихому, а значит, нужно проверять лес, старые военные лагеря, тропы к выходу из деревни… Виктор оглядел заснеженные дома, кривую дорогу: ни следов, ни зацепок. Если и можно было что-то разобрать пару часов назад, снег скрыл всё, оставалось надеяться лишь на удачу. В бога, в отличие от Лизы, Виктор никогда не верил. Небо было тяжёлым и низким, такими же были его шаги. Обещать вернуть детей было глупо. А что, кроме глупости и надежды, им осталось? Разбитый посёлок? Отступающие союзники и голодная страна? Порой глупость была лучшим решением. И выходом, чтобы лишний раз не думать об ужасах войны. Дорога свернула вправо, к лесу. Двинуться в чащу не позволил оставшийся здравый смысл – если дети пошли туда, что ж, шансов найти их у него всё равно не будет. Обойти все тропинки уже выглядело невозможной задачей. У какого дерева эти двое спрятались, оставалось только гадать – Виктор обошёл уже с сотню. Найти сбежавших детей – всё равно что искать иголку в стоге сена. Вдалеке зашипел громкоговоритель – давно надо починить эту рухлядь, никакого толку – две мили до него, и сводки еле слышны. Виктор повернул голову на звук. Обзор закрывали ветки, но развернувшуюся картину уже можно было разглядеть: как раз по выходу из леса две армии дали бой. Губы сжались в тонкую линию, пальцы крепче ухватили трость. Стоило уходить. Здесь их точно быть не должно. После ожесточённых стычек оставались лишь поля изуродованных трупов. Должен ли он потратить время на проверку? Очевидно, должен. Может, услышали стрельбу, может, испугались и побежали прямо к фронту. Дети. А на войне чужих детей нет. Негласное правило – помогать каждому. Полина и Коля же были ему почти родными. И без них домой он не вернется. Пальцы на ногах уже задубели от холода, больная конечность волочилась едва-едва. Линия столкновения была широкой – шанс напороться на мину таким же большим. Умереть от мины – подарок судьбы. Если, конечно, находиться в эпицентре, а не рядом. Нужно было идти, но каждый шаг казался ошибкой, а кошмары превращал в реальность. Виктор вышел из укрытия деревьев, и мир вокруг сжался до хруста снега под сапогами и свиста порывистого ветра. Вначале трупов было немного – редкая кровь, использованные патроны, следы танковых гусениц – снег не успел прикрыть глубокие впадины. Дальше их становилось больше, и он вспомнил свои первые бои, где люди стояли живым щитом – пушечным мясом. Возвратившихся оттуда домой нарекли родившимися в рубашке. Странное везение. Ибо оно знаменовало повторение этого кошмара. И, возможно, не один раз. Запах гари уже давно стал привычным, сейчас к нему добавился металлический вкус на дёснах. Крови становилось больше. Оторванные конечности, сломанные винтовки – конечно, рабочие почти всегда забирали с собой. Оружие часто стоило дороже человеческой жизни, оно было ограниченным. Добровольцев же и призывников огромное множество. Чего их жалеть? Виктор смотрел вокруг, и от количества пропитанного кровью снега ему не становилось дурно. Нет. Скорее наоборот – его топила злоба. На страну, на солдат, вторгшихся и разрушающих всё вокруг. На себя. На искалеченную ногу и спину. На то, что он больше не возьмёт в руки винтовку и не встанет бок о бок со своими. Погибни он в бою, сейчас не распускал бы сопли. Безымянный солдат, братская могила или просто земля, принявшая его и ещё множество служивших. Санитары не дали этому произойти. Вырвали жалкую жизнь, вогнали искалеченную душу в такое же искалеченное тело. Вернули домой. А теперь он должен вернуть домой двоих детей, решивших создать проблем и себе, и окружающим. Виктор продолжал идти, на него смотрели серые лица, застывшие в ужасе, перекошенные, с запавшими глазами, окровавленными губами и о чём-то жалеющие. Странно думать, что о такой жизни. Но у многих из них были жёны, родители, дети. В каждом сердце теплилась надежда увидеть их вновь. Теперь, правда, горячие сердца больше не бьются. На руке одного из трупов блеснуло что-то яркое – кольцо, был шанс, что золотое. Виктор, кряхтя, наклонился и аккуратно стянул его с безымянного пальца – привычка из детства. Голодная жизнь хорошему не учит, а этому человеку оно всё равно больше не понадобится. Повезло, что солдат снял перчатки. На обратной стороне кольца была проба – всё-таки золотое – и гравировка на незнакомом Виктору языке: «Por siempre Luisa y Alejandro». Оставит себе – деньги никогда не будут лишними. А затем он услышал щелчок. Кто-то перезарядил оружие.

———

Когда ты военный, винтовка в руках перестает быть чем-то особенным. Она призвана защищать тебя, твою страну, идеологию. Оружие помогает союзникам и калечит врагов. С помощью оружия решаются мировые конфликты. Чего оружие делать не должно – так это убивать мирных людей. Потому сейчас у меня под боком лежит маленькая девочка, хрупкая, словно мотылёк. Но боюсь, я не знаю, как ей помочь. Меня начало клонить в сон около получаса назад. Время неточное, оно потеряло смысл в пустом поле, где от человеческого остались только холодные трупы и мы. Тот мальчик, видно, был ей хорошим другом. Вина за то, что я не успел, уже поселилась в моём гнилом сердце. Они этого не заслуживали. Он – смерти, она – страданий. Я давно закрыл глаза, слушая свист ветра и тихий плач. Если мы тут замёрзнем, хотя бы замёрзнем вместе. Лучше бы она вернулась домой. Лучше бы она со своим другом вообще не появлялась на линии фронта. То, что мы отточили за время нашей службы – реакция и слух. Между всхлипываниями я различил шаги. Сначала решил, что показалось. Но нет, распахнув глаза, увидел: на расстоянии в пару десятков метров на одно колено опустилась сгорбленная фигура. Винтовка сама оказалась в моих руках. Неосознанно, скорее по привычке. И скорее для того, чтобы защитить её. Судя по луже крови, я не дотяну и до завтра. Человек обернулся, медленно встал, и в его глазах вспыхнул такой вызов, что мне показалось, оружие направлено не на него, а на меня.

———

И вот теперь Виктор увидел всё. Коля лежал неподалёку: под ним снег пропитала багряная кровь; шапка слетела и, сделав ещё несколько шагов навстречу, можно было разглядеть его лицо – даже после смерти храброе и наивное. За ним, дальше на пару десятков метров, возвышалась фигура огромного солдата. Если глаза не врут – раненого. И всё же упрямо держащего оружие. А рядом с ним Полина. Сухое сердце при виде девочки дрогнуло, забилось чаще. Заложница ли она? Странно держать заложницу в пустом, укрытым снегом, поле. Тогда какого дьявола она лежит рядом с ним? Виктор двинулся вперёд, гордо вздёрнув подбородок. Дуло смотрело ему прямо в глаза. В этой несладкой жизни он, казалось, не боялся ничего. За пазухой привычно лежал нож, карман оттянули несколько патронов. Чего правда стоит этот нож против немецкой винтовки, и патроны, которые некуда применить? — Полина! — Виктор осмелился крикнуть, раз солдат её не убил, значит вряд ли убьёт сейчас. Полина наконец что-то услышала, заполошно подняла взгляд. В вытянутой руке от неё – наставленная винтовка. В тридцати метрах – заснеженная фигура. Держащая трость. Это был Виктор. Его невозможно было не узнать. Девочка встрепенулась, перевела испуганный взгляд на залитое кровью лицо. Джейс попытался выдавить улыбку. Он даже её не держал, она могла уйти ещё давно. Дрожащее дуло опустилось. Джейс уронил винтовку в снег. Может, хоть один из них сегодня выберется. Очевидно, человек пришёл за ней. У него не было оружия, только костыль и, видимо, старая травма. Из-за войны ли? Джейс вздохнул, толкнул девочку широкой ладонью в бок, мол, давай иди, больше не нужно мёрзнуть со мной. Полина отползла на коленях, осторожная, словно забитая в угол мышь. А затем кинулась вперёд, не оглядываясь. Остановилась только когда, плача, уткнулась Виктору в грудь. — Виктор… Коля… он из-за меня… Полина всхлипывала, тянула обледенелую одежду, Виктор молчал, скупо поджав губы. Коля был ему тоже дорог. Не так как ей, по другому. Родителей у мальчика не было и Лиза с Виктором заменили ему семью. Прошла минута, тяжёлая рука опустилась девочке на голову. Малое утешение для такой утраты. — Нужно возвращаться. Здесь небезопасно. Формально Виктор выполнил обещание. Только вот на душе скребли кошки. Домой вернётся лишь один ребёнок. И чья бы это не была вина, взрослым здесь оставался именно он. — Я не пойду… Я не пойду, Виктор! Как мне показаться матери на глаза… а Виолетте? Я лучше… — Нет, ты пойдешь. И прямо сейчас. — Но я… — Полина. — Виктор поднял маленький подбородок, встретился с заплаканными глазами. — Этот спор ни к чему не приведёт, и ты это знаешь. Там мои следы, — рука указала назад, — идешь строго по ним, ни шагу в сторону, поняла? И ждёшь меня у входа в лес. — А ты? Взгляд Виктора, острый и сухой, зацепился за фигуру военного вдалеке. Метнулся к его винтовке. — Виктор, нет. Прошу. Он же меня спас. — Сердце Полины рухнуло сегодня дважды – этот взгляд не сулил ничего хорошего, — Виктор, послушай… хоть раз, ну пожалуйста… — девочка снова заплакала, — если бы не он, я тоже была бы мертва. Он защищал нас, выстрелил в своего… — Да замолчи ты! Виктор выдернул руку из её рук и чуть не обжёг детское лицо пощёченой. Успел остановить удар. Выдохнул. Нужно было собраться. — Чёрт бы вас всех побрал. Идём. Его убьёт мороз, если не я. Полина всхлипнула. Виктор, хромая, двинулся прочь, последний раз посмотрев в безжизненные глаза.

———

Две фигуры медленно отдалялись, теряясь в сыпавшем снеге. Я смотрел им вслед до тех пор, пока они совсем не пропали из виду. Холод притуплял боль, притуплял мысли. Ужасно хотелось спать. Я знал, что нельзя, но ничего не мог сделать. Мои веки закрылись вновь. Перед глазами стоял образ непреклонного человека с волчьим взглядом, готовый разорвать меня на куски.