Над всей Испанией безоблачное небо

14 декабря 1942 год

Снег под ногами скрипел, мороз усиливался. Виктор шёл только вперёд, изредка оборачиваясь на Полину. Глаза её были печальными, потускневшими, лёд резал не только щёки, он забирался глубже. Прямо в душу. Нельзя детям видеть этого, нельзя прикасаться к войне. Она делала людей жестокими, а сердца – сухими. Злость и ярость вскипала в раздутых венах, желание мстить сжимало гортань. Ненависть заменила другие чувства. Ненависти было слишком много. И это оправдано. Вряд ли могло быть иначе, когда убивали твоих людей, когда отбирали еду и одежду, когда жизнь твоя и жизни твоих знакомых превращались в борьбу за выживание, и никому до этого не было дела. Когда приходилось убивать самому. Сострадание и мягкое сердце приводили к ошибкам. Зачастую – к непоправимым. Полина старалась не смотреть по сторонам, но мёртвые сами смотрели в её глаза, и девочке казалось, что они тоже плачут. Безобразные, окровавленные, страшные. И всё же они были людьми. Главное слово здесь именно были, ибо сейчас трупы представляли собой не больше чем разорванное в клочья искалеченное мясо. Голова закружилась, желудок сжало, начало тошнить. — Не смотри. Виктор слишком привык к этой картине, и она его уже не пугала. Он не остановился, не развернулся к Полине, не утешил её. Не смог. Чем быстрее они выберутся, тем лучше. — Я не могу… — Полина зажала рот рукой, голос её дрогнул. Развернуться Виктору всё же пришлось. Несправедливо было злиться на её слабость. Несправедливости в этом мире тоже было в достатке. Виктор обессиленно вздохнул, запрокинул голову, а затем протянул девочке свою руку. — Закрой глаза и держись за меня. Осталось немного. Полина зажмурилась, ухватив протянутую ладонь, и, спотыкаясь, пошла вперёд. Правда, вместо привычной темноты перед глазами, она всё ещё видела окровавленных солдат и лицо Коли, который улыбнулся ей в последний раз. Сказать об этом Полина не решилась. Но теперь была уверена, что сегодня не сможет спать. Они шли недолго, но снег продолжал липнуть к одежде, ветер бил в лицо, принося с собой запах гари – где-то вдалеке всё ещё дымились сожжённые военные машины. Когда Виктор наконец сказал пригнуть голову, а за спиной вскоре послышался шорох ветвей, Полина открыла глаза. Лес встретил её тишиной и печально покачивающимися верхушками деревьев. — Не оборачивайся и смотри под ноги. Больше Виктор Полину за руку не держал, они шли по отдельности и какое-то время молчали. Слишком тяжёлыми были слова, чтобы начать разговор. Да и о чём говорить, когда мысли затопила боль? Виктору молчание было привычным, Полине – нет. Она семенила по снегу, заламывала пальцы, тёрла раскрасневшиеся глаза. Слёз больше не осталось, она выплакала их там, на груди незнакомого солдата. — Коля… мы его оставили… Полина бормотала тихо, отчасти несвязно, и Виктор мог сделать вид, что не услышал её. Мог бы, но не сделал. Глотку сдавливала скорбь. — Я вернусь за ним, и мы его похороним. Сейчас я бы его не донёс. — Это моя вина. Это моя вина, Виктор… Если бы мы не пошли, если бы убежали раньше… Всё могло быть иначе. Виктору это было знакомо. Однако в случившемся Полина была даже не виновата, быть может, только в непослушании, пулю же выпустил фашист, и винить следовало именно его. Виктора охватила злоба. — Ты не могла знать, что случится. Не вини себя. — Почему… почему все так? Почему все умирают? Виктор и сам не мог дать ответа на поставленный вопрос. Эта война была бессмысленной, как и любая другая. Но она пришла, и люди должны были защищаться. Несколько месяцев назад перестали приходить письма от отца Виты и Полины. Девочки пытались лелеять надежду о невозможности написать, но с каждой неделей эта надежда угасала. Сводки, которые можно было послушать лишь в здании сельсовета да у потрёпанного громкоговорителя, превратились в сплошные цифры. В основном в цифры, отсчитывающие всё новые и новые потери. А теперь смерть подобралась безобразно близко. Принять смерть своего друга для маленькой девочки сейчас было несоизмеримой задачей. — А что будет с тем солдатом? Мы и его бросили. Виктор поджал губы. Какая вообще разница, что будет с вражеским солдатом, когда где-то в этот момент наверняка погибают свои? Детское сердце до сих пор осталось слишком добрым, наивным, не успело зачерстветь под тяжестью войны. Или до этих пор Лиза с особой трепетностью его оберегала. — За ним вернутся. Возможно, санитары его заберут. Виктор отодвинул очередную ветку, скоро деревья закончатся и они выйдут к редким домам. — Никто ведь не вернётся, да? Слова прозвучали громко, подобно выстрелу, и между ними снова повисла тишина. Она не помнила, сколько времени пролежала в промёрзшем поле, но кроме Виктора никто больше не появлялся. И, судя по надвигающимся сумеркам, не появится. Руки её задрожали, Полина сделала несколько упрямых шагов, обогнала Виктора и опасливо посмотрела ему в глаза. Виктор продолжал молчать, но взгляда не отвёл. Полина ждала и ждала, до крови кусала потрескавшиеся губы. Всхлип, раздавшийся следом, был сдавленным, до боли обречённым. — Почему ты такой спокойный? — Голос сорвался, подобно лопнувшей гитарной струне. — Ты хоть что-нибудь чувствуешь!? — Да что ты вообще понимаешь? Виктор безотчётно схватил детскую ручонку и потянул вверх, глаза его сверкнули горячей яростью. Полина вскрикнула, пришлось подняться на носки. Сердце заколотилось загнанной птицей, тело обмякло. Хватка на её тонком запястье была железной. Военная закалка. За заплаканными глазами пульсировала боль. И страх. Страх. Страх. Кисть жгло, пальцы, казалось, онемели. — Отпусти! Отпусти, прошу… Виктор моргнул, повёл головой, секундное наваждение спало, но уже ничего нельзя было исправить. Он сделал ей больно. Поднял руку на ребёнка. Тот, кто должен был её защищать, превратился в бездушную машину. Когда? Когда он стал таким? Пальцы медленно разжались, Полина опустилась на колени – дрожаще упала, тело её не слушалось. — Полина… Девочка отшатнулась, вскинула голову, в глазах её застыл животный ужас. Она быстро отползла назад, хватаясь руками за снег и чёрные кустарники. Виктор сделал шаг навстречу, под тяжёлым сапогом хрустнула ветка. — Не трогай меня! Не подходи. — Полина задыхалась в своих словах. — Я правда… тебя боюсь. Девочка ещё несколько раз втянула морозный воздух, поднялась – ноги её едва держали – а затем, бросив ещё один взгляд на Виктора, сорвалась с места и побежала. Спотыкаясь, держась за ветки. И не оборачиваясь. — Полина! Виктор крикнул ещё раз, сделал несколько быстрых шагов, даже протянул руку в безнадёжной попытке ухватить её за плечо. Бесполезно – Полина была уже слишком далеко. Ногу прострелила боль, и он с трудом удержался от падения, крепче сжав трость. Полина побежала по тропинке, к выходу из леса, и можно было только надеяться, что домой. Виктор последовал за ней, бежать так же быстро он, увы, уже давно не мог. Деревня располагалась ниже по склону, и с возвышенности, на которой стоял Виктор, её было хорошо видно: серые крыши домов, тонкие линии заборов и пару дорог, уходящих к центру. Виктор увидел синее пятно, спустившееся с холма и бегущее по дороге к домам. Затем пятно скрылось, и Виктор выругался – маленькая фигурка быстро терялась среди заснеженных улиц. Он трясущимися пальцами достал из кармана маленький, треснувший бинокль, оставшийся у него после службы. Линзы мутные, поцарапанные, но всё же позволяли различить очертания. Навёл резкость. Вместо пятна за очередным домом проявилась тонкая фигура девочки. Виктор смотрел и смотрел, пока Полина не добежала до нужной землянки – её можно было узнать по тонкой струйке дыма, ползущей в небо, и по кривому забору, который Виктор сам помогал ставить. Короткое облегчение наступило – девочка наконец была в относительной безопасности – но быстро сменилось разочарованием и злостью. Пальцы дрожали, в голове роились мысли, но выцепить нужную Виктор не мог. Как не мог теперь вернуться в Елизаветин дом. Не потому, что он не сможет ей всё объяснить, и даже не из-за испуганной Полины или погибшего Коли. По возвращении с фронта он стал чувствовать себя чужим. Перестал быть гражданским. И сейчас это стало заметно особенно остро. Война выжгла всё, что раньше делало его человеком: привычку улыбаться, говорить мягко, радоваться простым вещам. Он давно уже не принадлежал деревне, его место осталось там, где гремели взрывы, а воздух пах гарью, порохом и пеплом. И, глядя вниз – на дома, где всё ещё теплилась жизнь, где кто-то продолжал верить в завтрашний день, – Виктор понимал, что ему туда уже не войти. Ветер усиливался, пробирался под ворот, хлестал по лицу ледяной крупой. Виктор прислонился к ближайшему дереву, ища опоры, лес отчего-то стал тёмным, шелест ветвей – укоризненным. Снег мокро оседал на лице, и Виктор на мгновение прикрыл глаза. — Прости меня. Тихие слова потерялись в очередном порыве шквалистого ветра.

———

Осень 1940 год

В школе – точнее, в старом помещении бывшего волостного правления – пахло деревом и свежестью. Глава сельсовета предоставил новую партию тетрадей, карандашей, чернил и мела. Виктор надеялся, что этой новости дети будут рады так же, как и он сам. Самодельные парты, рассчитанные на троих человек, были вымыты, где-то подлатаны и сверкали почти как новые. Помимо Виктора в школе преподавало ещё двое. Школа крохотная – четырёхлетка, но всеми любимая. В класс начали подтягиваться дети, у Виктора их было всего двенадцать. Разных возрастов мальчики и девочки занимали свои места за партами, рассматривая перья и чернильницы. Чернил, к слову, было совсем мало, пришлось замешивать сажу. Кому-то чтение и арифметика давалась легко, кому-то нет, Виктор не считал нужным выделять лучших и наказывать тех, у кого что-то не получилось. В первую очередь это его ответственность – научить. К тому же, за неимением своих детей и каких-либо родственников, этот класс стал ему большой семьёй. Ложка несколько раз ударилась по жестяной кружке – звонок, означавший необходимость занять свои места и прекратить разговоры. Класс наполнился предвкушающей тишиной, дети выпрямили спины, лица, на удивление, стали серьёзными и сосредоточенными. Эта сосредоточенность постепенно пройдёт после первых нескольких недель. Виктор тепло улыбнулся. — Доброе утро, ребята, рад, что вы в полном составе. Кто-нибудь что-то помнит из арифметики? — Я считала картофелины! А ещё мамины ватрушки! — Полина выкрикнула, вскинув руку вверх. По классу прокатились смешки. Но Виктор знал: она это не со зла. На месте ей спокойно не сиделось, девочка улыбалась, болтала ногами, но была любознательной и быстро усваивала материал. — Очень хорошо, — Виктор перелистнул страницу тетради, — но, думаю, будет неплохо напомнить о прошлых темах остальным. В руках оказался мел, Виктор провёл им по доске, но тот предательски скрипнул, да так, что от писка свело скулы. — Прошу прощения. Ловкие пальцы разломали мел надвое, и на доске стали появляться цифры, белые, аккуратные. То, чем люди пользовались каждый день, обретало форму. Некоторым детям это казалось магией. Виктор рассказывал легко и понятно, приносил семена подсолнухов или спички для упрощения счёта, объяснял столько раз, сколько потребуется и всегда оставался терпеливым. Дети его любили. — Полина, ну что, поможешь мне? Девочка испуганно моргнула, взгляд пробежался по нескольким примерам в столбик. Решительность моментально испарилась. — Ну же, не бойся, я тебе подскажу. Выбора у Полины не было, пришлось идти. Она приняла мел из большой ладони, встала на носочки, первые цифры сложились легко. — Не забудь перенести десятки в следующий разряд. Полина зло зыркнула, отвернулась и попыталась спрятать пример за длинными косами. Она справится сама. Не нужно ей подсказывать. Виктор вскинул руки в капитуляции и тихо рассмеялся. — Готово! Двести четырнадцать. — Верно, молодец. Теперь вычитание. С вычитанием Виктору всё-таки пришлось помогать, однако Полина действительно многое помнила и после заслуженной первой пятёрки помчалась к себе за парту хвастаться Коле и Виолетте. Вита, кажется, только закатила глаза, ей было интереснее донимать Катю, сидящую перед ней. Далее было чтение. Виктор и сам часто читал ребятам вслух: иногда о исторических событиях, иногда обычные сказки – вокруг него собиралась целая толпа. И каждого Виктор любил по-особенному. Он достал недавно привезённые книги, одну положил на первую парту, одну оставил у себя – это был сборник историй. Весёлых и не очень, добрых, интересных, а главное – поучительных. — Будем читать по очереди. По абзацу. Я начну. Виктор прислонился к старому учительскому столу, быстрым движением поправил очки. Слова лились из его уст мягко, непринуждённо, слушать и наблюдать за ним было одно удовольствие. Дети мечтали однажды читать так же плавно, как он. Виктор прочёл больше одного абзаца, заглянул в заинтересованные лица, улыбка вновь коснулась его губ. — Я, кажется, увлёкся. Катя, продолжишь? — Виктор придвинул книгу к девочке и осторожно указал, откуда начать. Ребята, в отличие от Виктора, читали медленно, часто запинаясь, но никто не смеялся и не шутил по этому поводу. Катя взяла книгу в руки, прошлась пальчиком по скачущим строкам и начала читать, неуверенно, но очень старательно. — «Съёжился весь и смотрит, куда бы спрятаться, а сам прислушивается – не бегут ли псы. Ого! Слышать их! Уже близко! Видит Лис, что на дворе в углу стоит какая-то бочка. Вот он, недолго думая, скок в бочку и скрылся.» Виктор улыбнулся, передвинул книгу дальше, к Полине. Девочка неловко поёрзала на стуле, буквы она не очень любила и часто глотала слова, но покорно нашла нужную строчку и продолжила. — «Счастье ему улыбнулось: едва он исчез в кадке, как псы налетели целой кучей, лая, рыча и принюхиваясь. Здесь он был! Здесь он был! Ищите его!» Полина дочитала и устало вздохнула, сама отдала учебник Коле. Тот заулыбался, кашлянул в кулак и начал читать свою часть с выражением и крайне эмоционально. — «Спасён, но как! В бочке, что так неожиданно ему подвернулась, было больше чем до половины синей, густо разведённой на масле краски. Видите ли, в этом доме жил художник, что рисовал покои, заборы да садовые скамейки.» Виктор одобрительно кивнул, Коля действительно читал очень хорошо. Книга постепенно пошла дальше, по рядам – от одной пары рук к другой, от одного дрожащего голоса к следующему. История двигалась вперёд вместе с ними: кто-то сбивался, кто-то торопился, но каждый старался читать так, чтобы не подвести остальных. В старом классе тихо звучала сказка. О синем Лисе, что спрятался от погони, обманув всех, но ещё не знал, что обман раскроется. Когда последние строки стихли, Виктор мягко закрыл книгу. — Вот видите, — сказал он, глядя на детей. — Лиса краска спасла, но не навсегда. Обман всегда раскрывается, а добро, даже если молчит, всё равно остаётся сильнее. Он провёл ладонью по обложке, словно благодаря книгу за урок, и добавил уже тише. — Главное – не хитрить, поступать по совести. Тогда никакая краска будет не нужна. Уроки проходили быстро, один за другим. Дети по очереди выходили к доске, старались писать в тетрадях, чтобы запомнить полученный материал. Было спокойно и по-настоящему хорошо. Официальных уроков музыки в школе не было, но у Виктора была гитара, а у детей – интерес к Виктору и желание остаться после уроков на какое-то время. «Гори, гори, моя звезда, Звезда любви приветная.» Пальцы мерно коснулись слегка поржавевших струн, и комната наполнилась мягким, немного глухим звуком. Дети вели себя тихо, осторожно, а после принимались петь вместе с учителем. Часто присоединялись ребята из двух других классов. «Ты у меня одна заветная, Другой не будет никогда.» Голоса детей тянулись нестройно, но были искренними, настоящими. Виктор слушал их и думал, что большего ему в этом мире и не нужно. Над головой было синее небо, рядом – его ученики, а в сердце – любовь и, наверное, счастье. Он ещё не знал, что это осеннее спокойствие будет последним. Что меньше чем через год на месте школьной доски появится объявление о сборе добровольцев. И вместо песен дети станут писать письма на фронт.

———

В июне сорок первого всё изменилось. Война пришла внезапно – как всегда, когда её меньше всего ждут. Ещё вчера деревня жила обычной жизнью, а сегодня из каждого дома кто-то уходил. Почти всех мужчин забрали защищать Родину, женщины записывались добровольцами, а мальчишки врали о своём настоящем возрасте. Те, кому не позволили присоединиться, составляли свои отряды: сторожили мосты, следили за продвижением противника, помогали гражданским. Виктор исключением не был, его призвали – и он пошёл вместе со всеми, ещё до конца не зная, что его ждёт. Деревня, в которой он вырос, вскоре приняла на себя вражеский удар. Часть школы сгорела, дома, амбары – всё было разрушено. Его жизнь была разрушена. Как и миллионы чужих жизней. Война пахла гарью, железом, гниющими трупами, солью и порохом. Война звучала, как задушенный крик. Прошло чуть меньше года, когда Виктора и других раненых вернули домой. Большинство были из этих мест, у некоторых не осталось ни дома, ни семьи, и возвращаться им было некуда, потому старая деревушка приняла так же и их. Одно изменилось. Солдаты вернулись не такими, какими ушли. Полина помнила, как прибыла телега с ранеными, как солдатам помогали оттуда выбраться, и Виктора она тоже помнила, пожалуй, даже слишком хорошо. На двух костылях, едва волочившего ноги. Полина не могла оторвать взгляд, не могла отвернуться. А потом Виктор сам посмотрел на неё. Дыхание перехватило, руки вмиг стали холодными. Она ощутила то, что никогда не думала ощутить, глядя на любимого учителя. Страх. Животный и мерзкий, стыдный, про который не будешь говорить и плакаться другу. Полина никогда раньше не видела такого выражения лица. Впредь страх её преследовал постоянно, сковывал руки, клешнями сжимал глотку, насмехался над ней. Это было неправильно, но как бы она ни старалась, детское сердце не смогло его побороть.

———

Прошёл месяц, другой, дни стали жарче, Лиза с дочерьми и с другими женщинами часто уходила в поле. Работы было много, а рук мало. Раненые помогали чем могли, но этого было недостаточно. Сейчас Виктор, как и во множество предыдущих дней, остался в доме один. К костылям привыкнуть было несложно, сложнее было смотреть на искалеченное тело, которое отказывалось подчиняться. Стало неуклюжим, беспомощным, бесполезным. Он легко мог отделить личность от этого безобразного мешка плоти, только вот и личность стала изношенной, неисправной. Виктор часто был груб, резок, холоден. Чаще всего холоден. Как будто у него что-то забрали. Что-то ценное, дорогое, что не измерить линейкой и не спрятать за пазухой. Слишком глубоко въелись раны и порой казалось, что вместо крови у него под кожей плещет жидкий металл. Все трещины на потолке и на ближайшей стене были подсчитаны, худая одежда – заштопана, чистить овощи было ещё слишком рано, а сон не шёл. Виктор с радостью бы сейчас оказался в поле под палящим солнцем вместе с Лизой. Или под свистящими пулями на передовой. Последняя мысль уже давно перестала быть пугающей. Сначала к ней прикасались осторожно, не давая полностью раскрыться, ведь если не думать, это перестанет быть правдой. Но желание никуда не ушло. Напротив, иногда было непреодолимо сильным, настолько, что спать в тёплой постели, не слыша гула и взрывов, было просто невозможно. И Виктор не спал – чтобы видеть кошмары ему не обязательно было закрывать глаза. Война оказалась совсем не такой, какой её описывали в газетах. Оружия не хватало, людей никто не щадил, отправляли на поле боя практически голыми, главное было слушать приказ и не сметь отступать. Виктор часто смотрел на свои руки, тёр их в ледяной воде и не мог отмыть. Они всё равно оставались грязными: в копоти, в земле, вечно покрытые тонким слоем грунта. Таким же грязным ему казалось собственное лицо. В окопах не было возможности помыться. Когда удавалось беспокойно заснуть, Виктор перевязывал раны своим товарищам, прятался в траншеях, бежал вперёд, в страхе наступить на мину. А когда подрывался после нескольких часов сна, первым, что искали его руки, была винтовка. Сердце колотилось, враг был рядом, смотрел на него безумными глазами. На самом же деле недалеко от его кровати висело зеркало. Жилистые пальцы вцепились в бедро, опустили одну ногу на пол, затем вторую. В ладони привычно легли костыли, и Виктор наконец поднялся. Сейчас дерево заменяло ему ноги. По правде сказать, он везунчик, у многих и такой роскоши не было – они просто не возвращались. Дом состоял из трёх комнат, выученных от пыли на неиспользуемой вазе до угла, где свою паутину свил чёрный паук. Иногда Виктор задумывался с ним заговорить. У Лизы вещей было мало, дом обставлен скудно, жаловаться, впрочем, не приходилось, сам Виктор раньше жил при школе и делил жилое пространство ещё с одним учителем. Первые пару шагов дались привычно тяжело, к четвёртому стало немного легче. Виктор замедлился, переступив порог зала, обвёл взглядом тусклые стены, засмоленную печь и приблизился к грубо сколоченному шкафу. Там лежала посуда, вырезанные из дерева фигурки – Виолетта увлекалась, пару карандашных рисунков Полины и несколько книг. Лиза разрешала брать всё, что Виктору приглянется, но до этого дня ему даже в окно смотреть было противно. Он прошёлся пальцами по ветхим корешкам: две из присутствующих Виктор читал ранее, ещё две были для него новыми, а затем взгляд приковала знакомая обложка. Откуда эта книга была здесь, оставалось только гадать. Сборник сказок. Виктор достал именно его. Глаза быстро пробежались по строчкам, пальцы стали дрожаще перелистывать жёлтые страницы. Дыхание замерло, в памяти всплыли давно закрытые на замок воспоминания, Виктор до боли прикусил губу. Нужно найти ту самую, ту самую сказку, какая же это была страница? Этого память увы не сохранила. Виктор тут же открыл оглавление. Вот сейчас. Он найдёт то, что ему нужно. А затем внутри что-то оборвалось. Мир на секунду потемнел, а сердце наполнилось такой жгучей яростью, которой иногда не бывает у солдат на поле боя. Костяшки пальцев побелели, губу окрасила кровь. Виктор безжалостно швырнул книгу прочь. А сам ушёл. Так быстро, как только костыли смогли ему позволить. Книга ударилась о стену, из неё печально посыпались листы: сказки с картинками. А на последней странице показалась стандартная вклейка: «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!»

———

— Полина! Пойди сюда. — Лиза, приготовившая скудный ужин, держала в руках миску, над которой вздымались клубы пара. — Отнесёшь Виктору. В руках появилась тёплая миска с какой-то похлёбкой, и Полина сморщила свой маленький нос – по-настоящему вкусной еды не было уже очень давно. — Не кривись. После придёшь за чаем, и я дам тебе твою порцию. И даже не думай куда-то её вылить, я всё равно узнаю. Полина развернулась, передразнила мать, не вслух конечно, лишь скорчила рожицу, но Виолетта, сидевшая неподалёку прыснула со смеху. Последний месяц в деревне был довольно спокойным, и дети порой возвращались к привычным шалостям. Пару шагов были сделаны с дружелюбной улыбкой на лице, но после шаг замедлился, а Полина перестала улыбаться. Сердце вероломно задрожало. Глупое, глупое сердце. Виктор практически не вставал, редко говорил и был больше похож на безвольную тряпичную куклу, чем на былого человека. За несколько лет школы он стал Полине почти другом, а сейчас снова казался совсем чужим. Она не знала, что произошло там, на фронте, и даже думать об этом было слишком страшно, а спросить она и подавно не могла. Теперь девочка часто пряталась, опускала глаза, иногда оставалась ночевать в соседском доме, лишь бы не встречаться с этими мёртвыми глазами, лишь бы не слышать голос, который так резко перестал быть ей знакомым и родным. Но сейчас она не успела сбежать, не придумала отговорку и подойти теперь была просто обязана. Ещё несколько осторожных шагов. Можно спрятать осторожность за нежеланием разлить суп. Но от себя ведь не спрячешься. Тарелка гулко цокнула о деревянный стол, жидкость внутри слегка покачнулась, но всё же не разлилась. Полина украдкой взглянула на Виктора – голова его была отвёрнута к стене, на неё он даже не посмотрел – и быстро прошмыгнула обратно к матери, то ли за чаем, то ли за спасением. Когда Полина вернулась во второй раз, Виктор уже сидел, с трудом подтянувшись на локтях. Она оставила кружку на столе рядом, ложку опустила в миску. Глаза не поднимала, хотела поскорее уйти. — Поешь со мной, Полина? Девочка вздрогнула. Пульс заскакал под тонкой кожей. Отказать было страшно, остаться – тоже. Полина замерла на несколько долгих секунд. Во рту пересохло, и она смогла только мелко кивнуть, всё так же не поднимая взгляд. — Я сейчас. Только за похлёбкой схожу. Полина задержалась дольше, чем того предполагали с десяток шагов туда и обратно. Села за стул подле лежанки, миска с варевом осталась на коленях, кусок в горло не лез. — Ты меня боишься? Полина замерла вновь. Можно было сделать вид, что вопрос она не услышала, но слова были предельно чёткими и впечатались в память не хуже клейма. — Нет, — осторожно пробормотала она. Какой отвратительной ей показалась собственная ложь. — Нет, не боюсь. — Как в это вообще можно было поверить? — Я знаю, что это неправда. — Виктор горько вздохнул, сожаление свилось на уровне грудной клетки и крепко сжало грязные зубы. — Я и сам порой боюсь себя. Виктор смотрел на свои дрожащие руки, на свои ноги, отказывающиеся нормально передвигаться, и не мог поверить, что это и есть он. Полина не должна была его бояться, ей должно было быть противно так же, как и ему. — Из-за меня погиб друг, — тишина стала липкой, гнилой, совсем не похожей на ту, которая возникала в старом классе, когда Виктор несколько раз стучал по стакану ложкой. — Я не хочу потерять ещё и свою ученицу. Полина, положившая ложку в рот, с трудом смогла её проглотить. На глаза навернулись слёзы, губы задрожали. Тарелку пришлось отставить на стол, а лицо быстро спрятать в ладонях. Голос Виктора на последней фразе стал мягким, ласковым, почти таким же, как прежде. Полина всхлипнула. — Прости меня. Слова прозвучали тихо, скрываемые детским плачем, но Виктор смог их разобрать. Не следовало ей извиняться, совсем не следовало. Но вина и стыд за собственный страх уже поселились в маленьком сердце. Виктор коснулся её руки своей большой шершавой ладонью, и Полина наконец посмотрела ему в глаза, печальные, но знакомые. Сейчас Виктор не казался ей таким страшным. Слёзы вновь обожгли лицо. Полина соскользнула со стула, упала на колени, сжала руку Виктора в своих пальцах, но плакать не перестала. — Не нужно, Полина. Пожалуйста. Виктор и сам не понимал, чего не нужно: извинений или её слёз. Понимал только, что это неправильно, и так убиваться она не должна. Полина посидела так ещё какое-то время, плача и глотая слёзы. После вздохнула, вытерла мокрые глаза и тихо вышла, а Виктор не попытался её остановить. Полина шла медленно, не чувствуя ног, и думала, что, наверное, Виктор больше никогда не будет её учителем. Никогда не станет таким, каким был раньше. И она сама больше не будет той маленькой смышлёной девочкой, прежней его ученицей.

———

14 декабря 1942 год

Виктор шёл, не разбирая дороги, возвращаться в деревню не хотелось. Не потому, что «дом» находился далеко – просто было незачем. Там его ждали привычные взгляды: тревожные, сочувствующие, часто напуганные, а он сам не мог ответить на них прежней добротой. Потому что прежнего, знакомого всем Виктора уже давно не было. В деревне, под пристальным надзором чужих ожиданий, приходилось жить. И именно это пугало больше взрывов и пуль, свистящих над головой. Ветер выл, колкий снег царапал впалые щёки. Виктор не помнил, когда перестал чувствовать холод, тело двигалось, а он этого не замечал. Опомнился, только услышав странный хруст под сапогом. Нет, это была не ветка. Это была чья-то рука. Сколько же солдат гибло каждый день, боже правый. Большинство из них останутся безымянными, земля станет им братской могилой. Виктор сплюнул горечь во рту и переступил окровавленную конечность. Странное дело – здесь, среди пороха, запаха гари и мёртвых тел, было спокойнее. Прошло уже более полугода, и тем не менее, фронт не отпускал: пальцы помнили холод винтовки, сердце – грохот снарядов и боль от того, что умирают твои друзья. Фронт оставил слишком глубокие раны, которые, как бы ни старались санитары, не смогли затянуться. Вдалеке Виктор смог различить очертания мальчика – узнал его по шарфу, связанному Лизой. Коля лежал почти так же, как он его оставил, только волосы и одежда покрылись тонким слоем снега. Бедный ребёнок, совсем ещё не поживший на этой дрянной земле. Виктор сделал шаг, другой, третий, почти упал на колени рядом с ним. Пуля прошла ровно через грудину, и Виктор надеялся, что мальчик хотя бы не мучился. Он сидел рядом с телом долго, не шевелясь. Тишина и молчание были единственным, что он мог ему подарить. Почтить память. Пальцы дрогнули, когда Виктор закрыл Коле глаза. Сухие губы прошептали: «Покойся с миром», а затем прикоснулись к холодному лбу в знак прощания. Что делать дальше, Виктор не знал. Пройдёт около часа, и начнёт смеркаться. Он мог бы просто остаться здесь, рядом с Колей. Мороз сделает своё дело, и Виктору не придётся беспокоиться ни о доме, ни о войне. Иногда смерть казалась не страшной, а вполне справедливой, заслуженной. Для боевых действий Виктор уже не годился, а гражданским, как ни пытался, больше он стать не смог. Взгляд обвёл тусклую серую картину, на душе было пакостно и горько, как не было уже давно. Не одиночество разъедало сердце, а боль за людей своей страны, неважно носивших форму или нет. Осталось лишь одно желание – чтобы всё закончилось как можно скорее. Виктор повернул голову, перед глазами всплыли взорванные грузовики, мёртвые тела, воронки от гранат, сломанное оружие… И как бы он ни старался не смотреть, глаза легко находили фигуру солдата, по словам Полины, пытавшегося их спасти. Он лежал всё так же, опираясь на груду снега, и с этого расстояния Виктор не мог различить, дышит он или нет. Рядом с ним всё ещё лежала винтовка, по-видимому, больше не тронутая. Вещь хорошая. А хорошие вещи вызывали у Виктора интерес. Он мог бы передать её Лизе или другому дому для обороны, для банальной охоты, для чего бы то ни было... Жалкие оправдания. Виктор знал, что на самом деле ему хотелось вновь ощутить холодный металл в своих руках. Желание горело на кончиках пальцев, манило подобно наркотику. Ноги пересекли с десяток метров, оружие приковало взгляд. Металл обледенел, ствол потемнел от копоти. Виктор потянулся, сжал пальцы, и только тогда понял, что дрожит. Он приподнял оружие, осмотрел, заглянул в патронник – там блеснула гильза. Руки вспомнили привычное движение сами: быстро перезарядили затвор, будто не прошло и дня с момента, как он покинул фронт. Железо идеально лежало в ладонях, пульс подскочил. Жаль, из оружия осталась винтовка, а не пистолет, один выстрел в голову – и всё бы закончилось. Как заканчивалось уже однажды. Действительно, два сапога пара. На губах мелькнула кривая усмешка. Виктор отвлёкся, внимание слишком сильно привлекла игрушка в дрожащих руках. И зря. Он понял, что за ним наблюдают только спустя несколько долгих минут. Джейс очнулся, услышав щелчок затвора. Профессиональная привычка. Перед глазами плыло, конечности, кажется, онемели. Сначала он увидел ноги, точнее ему показалось, что ног почему-то было три, и только потом, сморгнув усталость, осознал, что одна из них – это трость. А подняв взгляд выше, вспомнил человека, ушедшего с маленькой девочкой. Похоже, теперь пришла и его кончина. Позорно умереть от собственного оружия. А больше ему ничего не осталось. Пусть хотя бы смерть он примет достойно, не сопротивляясь. Oh madre, Dios te bendiga y te proteja y la Santísima Virgen te guarde de todo daño. («О, матушка, да благословит тебя Господь и да защитит тебя Пресвятая Дева Мария от всякого зла.») Боковым зрением Виктор уловил что-то неладное, по затылку поползли мурашки. Он резко повернулся, чужая винтовка взлетела в его руках. Движение привычное, отточенное, чёткое. Пальцы лежали на спусковом крючке, но выстрел не прозвучал. Тоже выработанный навык – патроны следовало экономить и стрелять только при необходимости. Живой. Проклятие. Он был почти уверен, что рядом с ним находился мертвец. Виктор часто дышал, нога заныла – трость выпала из рук, когда он направил винтовку. На него же был направлен обречённый, до боли знакомый взгляд. Такими глазами смотрели его умирающие союзники и раненые в лазаретах, когда им говорили, что шансов не осталось. Такими глазами смотрели женщины, получившие похоронку, дети лишившиеся родителей. Так на него смотрела Полина, совсем недавно, только он отказался её утешить. Отчего-то вспомнилась Соня. Он слишком хорошо запомнил её окровавленное лицо. Пальцы упрямо отказывались зажимать спуск. Выстрелить в безоружного? Насколько низко Виктор готов упасть? Насколько лучше он фашистов, расстреливающих невинных граждан? По правде сказать, ни на сколько. Совесть давно перестала его мучить. Это была не совесть. Жалость. И, возможно, капля оставшегося достоинства. Жизнь за жизнь. Никогда бы он не подумал, что пощадит своего врага. И всё же. Прозвучал глухой щелчок. Виктор закрыл затвор винтовки. — Дьявол, — прошипел он сквозь зубы, поправляя кожаный ремень на оружии. Винтовка тоскливо повисла на его плече. Виктор опустил взгляд на искалеченную ногу, и собственную прострелила адская боль. Такая же, как когда он пытался встать после травмы в первый раз. Виктор смотрел в тусклые глаза солдата, а тот не отводил взгляд, видно, готов был принять смерть от его руки. Ещё одна искалеченная войной душа. Этот человек, пожалуй, был куда сильнее его самого. Сострадание давно забылось под тяжестью нанесённых смертей и увечий. Но о чём Виктор помнил и слишком хорошо знал на собственной шкуре, так это о том, что у человека есть выбор. Выбор сдаться или продолжить жизнь, подставить товарища или прикрыть его спину… Сейчас выбор давался со скрипом и тяжестью на сердце. И даже не от того, что солдат был врагом, а от того, что, по правде, спасения заслуживал больше, чем он сам. Военный спас ребёнка. Ребёнка со вражеской стороны. Потому что она была безоружной. Потому что была обычной гражданской, простым человеком, не заслуживающим хладнокровного убийства. По крайней мере, Виктор хотел в это верить. А сам он… а сам он уже достаточное количество раз подорвал её доверие. Перед ним лежал человек, которому, возможно, ещё осталось ради чего жить. А Виктору? Та жизнь, что была у него сейчас, давно уже не прельщала. Он сохранил только воспоминания и скорбь по прошлому. И если в нём ещё осталось то немногое человеческое, возможно, оно заключалось в том, чтобы не дать другому умереть. В конце концов, одна жизнь, важная для него жизнь, была сегодня спасена, и он мог вернуть долг. Может, у этого человека была семья, дети. Виктор не знал. Он знал лишь о том, что если за что-то брался, это дело должно было быть доведено до конца. Джейс, ожидавший выстрела, сжался, подобно загнанному в угол животному, дыхание было рваным, тяжёлым. Но выстрела не последовало, а человек, несколько раз оглянувшись вокруг, перекинул винтовку назад и отступил. По выправке и точности движений теперь Джейс с уверенностью мог сказать, что перед ним был такой же солдат, как он сам. Холод пополз по позвоночнику, перед глазами замерцали искры. Если его не убили, значит, с большой вероятностью будут пытать. А потом всё равно убьют, как они сами делали с коммунистами. Джейс пожалел, что ещё не был мёртв и сейчас уже ничего не мог сделать. Возможно, именно так он расплатится за свои грехи. Спасать жизни Виктору приходилось немалое количество раз. Раненых он видел изо дня в день, затягивал жгуты, сдерживал кровотечения давящей повязкой. До военного врача ему, конечно, было далеко, да и соответствующего образования не было, однако оказать первую базовую помощь должен был уметь каждый солдат. Одна проблема – у него ничего с собой не было, кроме фляжки с самогонкой да коробка спичек. С другой стороны, а когда у них на фронте было что-то приличное? На поле боя в ход шло всё: ремни, обрывки одежды, брезент. Мало, правда, что из этого помогало, выживали отнюдь не все. Нога у солдата позади него была перебита, лицо измазано кровью, без опоры он никуда не дойдёт, а иных вариантов у Виктора не было, нужно было действовать быстро, ибо если в ближайшее время они не доберутся до укрытия, то просто оба замёрзнут насмерть. Вдалеке можно было рассмотреть взорванный грузовик, а это было как раз то, что нужно. Ни о какой аптечке речи, конечно, не шло, повезёт, если он хотя бы найдёт подходящую опору. Чем ближе Виктор подходил к машине, тем сильнее пахло гаревом, дым всё ещё поднимался к небу чёрными клубами, оставалось только надеяться, что ещё одного взрыва не последует. Рядом, у покорёженного грузовика, валялись разбитые ящики, вывернутые доски, шматы подплавленного железа. Ничего сносного пока он не видел. Трость ударила по обгоревшим перекладинам, дерево, жалобно треща, поддалось, рассыпаясь на щепки. Большинство деревянных обломков сгорело. Виктор цокнул языком, продолжая осматривать округу. Наконец среди обугленного хлама он смог рассмотреть что-то железное – кажется, разорванное дышло или какая-то труба. Подойдёт. Тяжелее чем нужно, зато не сломается ни под каким весом. Виктор с трудом наклонился, поднимая слегка погнутую железяку. Джейс вздрогнул, когда в поле его зрения снова появился тот человек. Аккурат возле его ноги с глухим стуком упал металлический стержень. Жёлтые глаза блестели решимостью, зрачки расплылись, и Джейса снова пронзило странное чувство страха. Непонимания. Этим стержнем, при большом желании, Джейс мог бы его убить. Тогда зачем? — Вставай. Голос Виктора прогремел в пустом поле. Он знал, что солдат не понимает его речи, потому крепче сжал свою трость и стукнул ею рядом с чужим сапогом. Голова качнулась в сторону импровизированной опоры. Если тот хочет жить, сможет понять, что от него требуется. Если нет – Виктор уйдёт сам. Он сегодня и без того проявил высшей степени милосердие. — Вставай! — рявкнул Виктор ещё раз, то ли в попытке привести другого в чувства, то ли – донести свои слова. А может, доказать самому себе, что он выбрал пощаду не зря. Джейс понял, что делать с первого раза – это была опора для его ноги. Но стоило ли ему идти за этим человеком? Глупо верить во внезапную доброту от врага. И всё же оружием ему больше не угрожали, а терять Джейсу было нечего – до утра он в любом случае не дотянет. Он моргнул несколько раз, отёр рукой лицо, тело было ватным, отказывалось подчиняться. С трудом развернулся, становясь на колени – левую ногу обожгло болью, и Джейс сильнее стиснул зубы. Повязка разболталась, бедро снова могло начать кровить. Подняться до вертикального положения было настолько тяжело, что Джейса повело в сторону, перед глазами заплясали мушки, зрение начало плыть. Каково же было его удивление, когда вместо падения он почувствовал крепкую хватку на своём плече. Мир перестал вращаться, равновесие медленно восстановилось. Джейс смог отдышаться, в висках всё ещё стучал пульс, но сейчас он хотя бы мог стоять прямо. Виктор терпеливо ждал, сам не понимая, откуда в нём есть силы на это. Солдат, как оказалось, был выше Виктора не менее чем на голову, однако сейчас, когда тот ссутулился и стоял согнувшись, Виктор смотрел на него сверху вниз. Впрочем, он так смотрел почти всегда. Прошла минута, прежде чем Виктор убрал руку, сунул её за пазуху, что-то выискивая, а после прижал флягу к груди солдата перед ним. Сам же развернулся и пошёл прочь. Не так быстро, как мог бы, оставляя возможность себя догнать. Дрожащими руками Джейс откупорил флягу и тут же поморщился – он надеялся, что там будет вода. По запаху определить, что внутри было сложно, ему показалось, что это вообще не алкоголь, а чистый спирт. Несколько глотков обожгли горло, и Джейс едва сдержал кашель. Зато стало теплее. Адреналин хлынул в кровь. Отчего-то захотелось сохранить жизнь ещё немного. Джейс прикусил губу и сделал первый шаг. Ногу как будто прострелили ещё раз. Кровь зашумела в ушах, губы пересохли. Следующий шаг был таким же болезненным. К третьему пришлось привыкнуть. Боль не исчезнет, и алкоголь с ней не справится. Куда они идут, Джейс не знал, будет ли он в безопасности – тоже, в данный момент мозг не был способен обработать более одной задачи. И сейчас это была задача – шагать. Прямо как в сорок первом году, когда Джейс ещё не знал, что его ждёт на фронте. Дорога предстояла длинная, вернуться в деревню Виктор теперь не мог не только из-за усталости, гордости или моральных принципов, а потому, что за ним тащился вражеский солдат. Какая ирония. Он убил множество людей, а в этого не выстрелил. Находясь ещё подле грузовика, Виктору повезло вспомнить о старой, полуразрушенной военной базе. Коммунистам пришлось отступать, и сейчас она пустовала. Вряд ли там осталось хоть что-то полезное, но крыша над головой была, а этого было достаточно. Если бы никакого укрытия не было, Виктор, наверное, так и остался бы в промёрзшем поле. Сейчас же существование обрело чёткую цель, коей не было уже давно. Стало проще. Привычнее. Под приказом было легко жить, легко убивать, легко идти вперёд, не задавая лишних вопросов. Только теперь приказ он отдал себе сам. И, возможно, даже не самый плохой. Шли они медленно. Снег хрустел под сапогами, вязкий, тяжёлый, доходивший до щиколоток, местами – почти до колен. Виктор шёл первым, пробивая тропу и почти не оборачиваясь. Каждый шаг давался с трудом, ветер бил в лицо, снег забирался под ворот, пальцы в перчатках давно окоченели. Джейс пару раз споткнулся; в один момент упал, опора выскользнула из руки и звякнула о землю. Виктору пришлось остановиться, помогать он не спешил, но этого и не потребовалось. Последовало сиплое ругательство на чужом языке, и солдат поднялся сам. Виктор двинулся дальше. Когда они вошли в лес, стало легче. Ветер утих, перестал жечь щеки. Теперь осталось только вспомнить дорогу и не потеряться в тёмной чаще. Солнце неумолимо клонилось к горизонту, даже если этого не было видно из-за тяжёлых туч. Света становилось всё меньше, мороз усиливался. Несколько раз Виктор позволил себе пожалеть, что совершил именно такой выбор. Тем не менее, спустя, может, полчаса, впереди показалось что-то похожее на насыпь. За ней – силуэты низких строений, вполовину вросших в землю. Виктор замедлил шаг, вгляделся: всё верно, старый лагерь. Они подошли к одной землянке, всё было обветшалым, но крыша цела, и дверь всё ещё держалась на ржавых петлях. Виктор толкнул её плечом. Внутри было темно, пахло сыростью, пылью и чем-то затхлым, давно забытым. Виктор сбросил с плеча винтовку и принялся онемевшими руками искать спички, чтобы хоть что-то рассмотреть и, возможно, если повезёт, найти свечи или керосиновую лампу. Спичка чиркнула, пламя вспыхнуло дрожащим лепестком, едва освещая комнату. Вдоль стен находилось несколько лежанок из прогнивших досок, покрытые слоем старой соломы, в углу – железная печь с прогоревшей решёткой и тонкой трубой, уходящей в бок. Рядом валялись пустые гильзы, разорванные шинели, какие-то записи на старом столе. Сыро, промозгло, но ветер снаружи почти не проникал, воздух здесь был неподвижным, а значит – тепло сохранится. Виктор двинулся к столу, рывком сгреб бумаги, проверил ящики и действительно нашёл несколько свечей. На первое время сгодится. Спичка догорела, вновь погружая комнату в темноту. Пришлось использовать ещё одну, чтобы зажечь свечу. Огонь вспыхнул и мягко осветил помещение. На стенах проступили следы копоти, блики скользнули по чужому измождённому лицу. Джейс, добравшись до укрытия, почти сразу рухнул. Солома колюче прошлась по щеке. Ноги его больше не держали. По правде сказать, не держали уже давно, и он сам не понимал, почему не сдался раньше. Его глаза закатились, дыхание стало хриплым. Последняя мысль, прежде чем комната, вращаясь, погрузилась в темноту, была о том, что пытать его, кажется, не будут. Виктор прислонился к стене, устало выдохнул, уставившись на огонь в своих руках. Эта ночь обещала быть долгой.