Дуэль терзающих чувств

Зима выдалась куда более холодной. Евгению, так вообще, настоящая русская зима была в некую новизну. Прожив долгое время в столице, тот практически никогда не выезжал за город, не видел таких пейзажей: кристально чистый снег, который переливался на редком, но таком ласковом и светлом солнце, огромные толпы массивных деревьев, что иногда сбрасывали с себя такие же тяжёлые шапки белого снега. Да и воздух тут совсем другой: более чистый и свежий, свободный.  Утро выдалось трудным. Скорые именины девушки, которая с ума от Онегина сходила, неважное самочувствие, огромные сугробы снега, из-за которых двери открывались с трудом, а по улице ходить было практически невозможно, - всё это полностью овладело сознанием и мыслями молодого человека. Евгения пригласили явно по желанию самой Татьяны, другой вариант даже не рассматривался. Да и не особо хотелось, если уж на то пошло: больно нужна ещё одна сумасшедшая девица из поместья Лариных, которая будет огромными и грустными глазами следить за каждым твоим действием при встрече. Это в какой-то мере пугает.  Приодевшись с мыслями о предстоящем праздновании, юноша позже задумался вовсе о другом: о Владимире Ленском. В последнюю их встречу тот вёл себя немного по-другому, нежели в прошлые прогулки. Соглашался со всяким, что вылетало из уст Евгения. Как-то раз даже кивнул на колкую фразу: «Некоторые из ваших написанных стихов даже камин не переварит: вода огонь тушит». А как только Онегин вопросительно поднял бровь, смотря на идущего рядом Ленского, тот лишь улыбнулся ему в ответ, будто никакой шутки в его адрес и сказано никогда не было.  Эта улыбка надолго заложилась в памяти. Она была… искренней? Онегин никогда ещё не видывал подобной улыбки у женщин, что уж говорить о мужчинах. Также внимание его привлекли глаза: робкие и смелые, юные и беззаботные, пылающие чувствами и желаниями. Можно было подобрать ещё кучу лестных эпитетов под описания его светлых очей.  Евгений поймал себя на мысли, что это превращается в абсурд. Слишком много замечает в юноше, слишком внимателен к нему. Где-то внутри, клубок со всеми сказанными словами и признаниями от старшей Лариной запутался ещё больше, вплетая в себя внезапно появляющиеся образы и воспоминания о Ленском. Живя с таким потоком мыслей, было желание пристреляться. Ужасно, да, но зато уже никакие образы тебе сниться не будут.  Русоволосый незамедлительно направился в уборную, где лицо его моментально окатилось прохладной водой, которая была сейчас очень кстати. Голова наконец перестала гудеть от переизбытка размышлений.  Он взглянул на свое отражение в зеркале. Бледное лицо, чуть слипшиеся глаза, легкая нервозность в уголках губ. Неужели это все из-за предстоящего визита к Лариным? Или же дело в другом, в том, что не давало покоя последние дни? Мысли о Ленском, о его странной улыбке, о глубине его взгляда, словно магнитом притягивали и одновременно отталкивали. Евгений пытался объяснить свои чувства, списывая все на усталость и зимнюю хандру. Но где-то глубоко внутри он чувствовал, что это нечто большее, нечто, что выходит за рамки привычного понимания дружбы. Он вспомнил, как однажды, гуляя по заснеженному лесу, Ленский остановился и, глядя куда-то вдаль, произнёс: "Знаешь, Евгений, иногда мне кажется, что мы живем во сне какого-то творческого человека: художника, поэта, скульптора… Мир вокруг такой прекрасный, такой хрупкий, что боишься лишний раз шагнуть или воздух в грудь набрать, чтобы не спугнуть эту красоту". Тогда Онегин лишь отмахнулся, посчитав это юношеским максимализмом. Но сейчас, вспоминая эти слова он чувствовал, что Ленский видел мир иначе, глубже, нежели остальные люди; будто ему свыше дан какой-то дар.  Евгений вздохнул. Он не мог понять, что происходит с ним самим. Его привычный мир, где все было чётко расставлено по местам, начал рушиться. Дружба с Ленским, казавшаяся такой простой и естественной, теперь обретала новые грани. И эта неопределенность пугала его, но в то же время манила. Он знал, что через пару дней, на именинах, ему предстоит встретиться с Ленским снова. И он чувствовал, что эта встреча может стать особенной. Возможно, он наконец-то поймет, что же на самом деле связывает его с этим удивительным юношей. Или же, наоборот, окончательно запутается в сетях собственных чувств, которые, словно зимний туман, окутывали его разум. – Надобно отвлечься… Меня же до смерти эти мысли доведут! – тихо, но резко звучал голос Евгения. Казалось, что всё вокруг замерло, замолчало. Завтракать парень не стал. Кусок в горло не лез ещё с прошлого вечера. Быть может, Ларины вновь позовут на ужин, там и отобедает хорошо. Вместо приёма пищи Онегин присел на диван около небольшого шкафа с книгами, где виднелись лишь корешки произведений строго классическо-французской литературы. Евгению было приятнее погружаться в мир, написанный на языке любви и спокойствия. Подобное расслабляло и успокаивало, что для Онегина было крайне важно, особенно в последнее время. Он взял с полки книгу Гюго, его пальцы скользнули по тиснёной коже переплёта. Слова, застывшие на страницах, обещали уход от навязчивых дум, от этой гнетущей пустоты, что поселилась в душе. Евгений читал, и мир вокруг словно растворялся. Шум из потока мыслей стихал, стены комнаты становились невидимыми. Оставался лишь он, книга и здравый смысл. Размышления, ещё недавно роившиеся в голове, словно стая испуганных птиц, разлетелись. Это не могло не радовать. Онегин чувствовал, как напряжение, сковавшее его тело, постепенно отступает, уступая место лёгкости и ясности. Евгений знал, что это лишь временно, но даже этот короткий миг покоя был бесценен. Он мог позволить себе забыть о том, что терзало его, погрузившись в мир, где царили разум и красота. Вдруг в дверь постучали. Евгений вздрогнул, вынырнув из книги. Звук, столь резкий в его уединении, казалось, разорвал тонкую грань обретенного покоя. Сердце, ещё недавно бившееся ровно под такт плавных французских строк, теперь забилось чаще. Кто мог явиться в столь ранний час? Неужели Ларины, решившие проверить, не забыл ли он о приглашении? Или, быть может, кто-то другой, чье появление могло лишь усилить ту самую пустоту, от которой он так старательно пытался укрыться? Онегин не знал, и это его пугало.  Он отложил книгу, ощущая легкое сожаление от того, что пришлось прервать столь желанное занятие. Взгляд его упал на корешок, словно тот ещё хранил отголоски мира, который он только что покинул. Но стук повторился, настойчивее, требовательнее. Евгений поднялся, чувствуя, как привычная тяжесть вновь начинает давить на плечи. Шаги его были неторопливы. У двери он остановился на мгновение, собираясь с духом. Всякое ожидание было лучше, чем неизвестность, но и неизвестность эта несла в себе что-то зловещее. Он глубоко вздохнул, пытаясь вернуть себе ту ясность, что ещё недавно царила в его душе, и протянул руку к дверной ручке. За открытой дверью показался силуэт молодого поэта. Чёрные и гладкие волосы, словно шёлк, аккуратно лежали у того на плечах, покрытые несколькими маленькими пучками снега. Та же самая робкая улыбка, тот же самый ласковый взгляд - всё это не осталось незамеченным самим Евгением.  Никто не решался прервать столь непривычное и дискомфортное молчание. Онегин видел, как Владимир переминается с ноги на ногу, как его пальцы нервно теребят бедную пуговицу на пальто, словно пытаясь найти хоть какую-то опору, пока самого юношу сдавливает лёгкая нерешительность. В воздухе между двумя фигурами витал запах мороза. Евгений почувствовал, как родная для него отстраненность уступает место нарастающему любопытству, смешанному с едва заметным беспокойством. Он не мог понять, что именно так тревожит юношу, ведь обычно его куда сложнее уговорить помолчать хоть пару минуток, но никак не заставлять его сказать какое-нибудь словечко.  Наконец, поэт сделал шаг вперёд, и его голос, тихий, но отчетливый, наконец раздался в тягучей и вязкой тишине.  – Евгений, - начал он, и в этом простом обращении было столько невысказанного, что Онегин невольно напрягся. – Я... я пришел не просто так. Есть вещи, которые нельзя откладывать. Вещи, которые... которые меня уже долгое время мучают!     Слова слетали с его губ медленно, словно каждое из них давалось с трудом, словно он боролся с самим собой, пытаясь подобрать нужные выражения. В его глазах, обращенных к Онегину, мелькнула мольба, просьба о понимании, о помощи, которую Евгений не мог игнорировать. Онегин понял, что эта неделя явно будет куда интереснее всей его жизни от начала до сего момента. Утренняя встреча точно что-то изменит. Может, не что-то столь важное в отношениях двух молодых людей, но всё же. Сердце вновь забилось в тревожном ритме.  – Что ж… Пройдите, Владимир. Вы, должно быть, замёрзли, пока шли. Да и некультурно разговаривать в подобной обстановке, особенно, когда гость за порогом стоит. Заходите. Чаю, может?  Онегин, сам не ожидая от себя такой любезности, отступил от двери, приглашая войти. В его голосе звучала непривычная для него самого мягкость. Владимир, словно очнувшись от долгого сна, шагнул в тепло комнаты, и в его движениях появилась хоть и робкая, но уверенность. Он огляделся. Взгляд задержался на аккуратно сложенной на столе книге. Видимо, Ленский понял, что помешал чтению и отдыху своего приятеля. Глаза потупились вниз, парень посчитал себя в чём-то виноватым, хотя постарался поскорее прогнать подобные мысли, иначе в горле образуется такой ком, что и двух слов связать не получится. Евгений же наблюдал за ним, отмечая каждую мелочь: как Владимир снимает перчатки, как его пальцы слегка дрожат, как он старается не смотреть прямо в глаза хозяину имения. Эта нерешительность, эта хрупкость, которую он видел в юноше, сейчас и только сейчас стала вызывать в Онегине странное, незнакомое чувство – смесь жалости и какого-то необъяснимого влечения. Он почувствовал, как привычная скука, его вечный спутник, начала отступать, уступая место чему-то новому, волнующему.  – Ах, насчёт чая… Я бы не отказался, благодарю Вас.  Онегин кивнул, едва заметно приподнимая уголки губ. Ленский, наконец, позволил себе расслабиться, тело его стало менее напряженное. Он прошёл к креслу, на которое Онегин указал ему жестом, и опустился в него, обретая долгожданное спокойствие. Поэт выдохнул. Через пару минут, как только чай будет готов, придётся вновь старательно анализировать каждое своё слово, чтобы не сказать чего лишнего. Совсем скоро состоится разговор.