Дуэль терзающих чувств

Две горячие кружки чая, из которых лёгким и плавным танцем выходил пар, легли на книжный столик около Владимира. Запахло чем-то летним и свежим. Скорее всего, чай был сделан на основе ягод и трав, собранных летом, потому что запах земляники приглушал собой практически все остальные ароматы. Ленский позволил себе улыбнуться и взять чашку в руку, попутно согреваясь после «прогулки» по заснеженной улице, где каждый сугроб был практически по колено человеку со средним ростом. – Вы говорили про «вещи, которые вас мучают». Что именно Вы подразумеваете, мне не совсем понятно?  Онегин, говоря это, присел в кресло напротив Владимира, также держа у себя в руках кружку горячего и успокаивающего напитка.  – Мучают, – повторил он, и в его голосе прозвучала нотка усталости, которую, казалось, не мог развеять даже аромат летних ягод, – ещё как мучают, Евгений! Мне порою кажется, что Вы – человек важный в моей жизни. Чересчур значимый и важный. Что каждое Ваше слово, каждый шаг и каждый взгляд способны разрушить меня самого в мгновение ока. И я в этой ситуации беспомощен как щенок, которого хозяин решил на улице в ночь оставить. И всё вокруг давит, жаждет получить мои эмоции и чувства. А я их для Вас оставлять намерен, чтобы я Вам лучезарно улыбался, ведь больше никто подобного не заслуживает! Будто бы Вы – единственный маяк в этом тумане моих собственных переживаний, который способен осветить путь, но одновременно и напомнить о бездне. И я боюсь этой бездны, Евгений. Боюсь, что однажды, пытаясь дотянуться до этого света, я сорвусь в неё окончательно. И тогда, даже Ваши слова и Ваше кроткое присутствие не смогут меня спасти. Это странное ощущение, не правда ли? Когда собственная душа становится самым зловещим врагом, а единственный, кто может её усмирить, одновременно и является причиной её смятения! Вы мне очень дороги, Евгений!… Он сделал паузу, словно собираясь с мыслями, и продолжил, скользнув взглядом по книжным корешкам: – Как хороший друг мне дороги, сердечно вас уверяю… Прошу простить меня за столь эмоциональную речь, меня терзают эти чувства уже около недели. Ничего не могу с этим поделать. В последнее время я стал… более чувствительным ко всему. Даже стихи пишутся лучше, правда чего-то с нотами любви я написать не могу. Тянет лишь на слёзную драму… Для меня это чуждый жанр, но… – продолжил в свою очередь поэт.  Владимир не успел договорить, его перебил расслабленный и совершенно спокойный голос Онегина. Хоть слова и излагались понятными и красивыми предложениями, глубоко в душе у юноши царил хаос. Анализируя всё то, что успел только уловить от своего друга, он запутался совершенно, однако этого не показывал. – Всё в порядке. Я постараюсь Вас понять, но для этого всё же нужно время, правда? А пока можете прочитать мне Ваши стихи, если пожелаете. В этот раз мне будет очень интересно их послушать. Обещаю оставить их без критики. Хотя бы в этот день. Вы и так сейчас не в том расположении духа.  Ленский удивился. Это было похоже на тихое признание от Евгения, на принятие той сложной, запутанной нити, что связывала их. Почему-то возникло именно такое ощущение.  Онегин слегка улыбнулся, и эта улыбка была искренней, лишенной всякого напряжения. – Благодарю, Евгений, – произнес поэт, и в его голосе появилась новая, более ровная мелодия. – Ваше предложение… для меня оно ценнее, чем вы думаете. Встав с дивана, молодой человек отпил из кружки маленький глоток, немного прокашлялся и начал чтение совсем недавно написанного стихотворения: «В морозном воздухе печаль витает, И сердце зимней грусти познаёт.  Душа, как птица, в клетке замирает,  И тихий стон из темноты идёт. Снежинки, словно слёзы, тихо тают,  На серых окнах мерзлого стекла.  Мечты о лете, как огни, сгорают,  И вьюга моё сердце замела.  Деревья голые, как души одиноки,  В безмолвной скорби смотрят в небеса.  И каждый вздох наполнен тяжкой болью,  В предчувствии неувядающего сна.  Замерзло всё вокруг, и в сердце тоже,  И тени прошлого встают из ниоткуда.  Нет сил прогнать тоску — она родней, дороже,  Как память о потерянном, что было чудом. Но где-то там, за пеленой из снега,  Хранятся искры веры и любви.  Надежда тихая, как тень от Бога,  Растопит лёд, и оживут цветы.» Онегин завороженно слушал своего приятеля, вникая в каждую букву сказанных строк. В этих словах, словно в зеркале, отражалась вся горечь, вся пустота, что поселилась в душе молодого поэта. Каждое слово, произнесённое с такой искренностью, проникало глубоко, задевая самые потаённые струны его сердца. Он чувствовал, как медленно, но верно, тает лёд отчуждения, сковавший его чувства, как пробуждается что-то давно забытое, что-то живое и настоящее. Резко голос Владимира перестал ласкать уши, вновь повисла тишина, хоть и не такая долгая, как в прошлый раз.  Юноша вновь сел на диван, поправляя левый рукав рубашки, не решаясь в первое время смотреть Евгению в глаза.  – Я пытался писать о другом, правда. О той легкости, что, кажется, когда-то была мне знакома. О радости, о беззаботности. Но слова не идут. Они словно отказываются подчиняться, словно знают, что это ложь. А вот когда я погружаюсь в эту… в эту пустоту, они льются сами. Я не знаю, хорошо это или плохо… – в голосе снова слышались ноты переживания.  Онегин молчал, но его молчание было наполнено пониманием. Он видел перед собой не просто друга, а человека, обнажившего свою душу, показавшего её уязвимость. И в этой уязвимости была своя, особая красота, своя правда.  – Вы говорите о лжи, – наконец произнес Евгений. – Но разве искренность, даже если она окрашена болью, не есть самая настоящая правда? Вы пишете о том, что чувствуете, о том, что Вас беспокоит. Это не ложь, Владимир. Это Ваша жизнь, Ваша боль, которую пытаетесь осмыслить и пережить. Это похвально, могу с уверенностью сказать.  Онегину в какой-то момент их диалога захотелось назвать сидящего напротив Ленского «mon amour». Желание возникло спонтанно и мельком, но юноша успел его уловить. И очень зря для него самого. К щекам поступила кровь, немного окрашивая их в розовый цвет. Это, естественным образом, не осталось незамеченным.  – Извините, – поинтересовался Владимир, – Вы, мне кажется, сами не в лучшем расположении духа. Быть может, мне стоит уйти? Вдруг горячка. В этом году зима холодная, простудились, может?  – Нет-нет! – Онегин отмахнулся, словно от назойливой мухи. Взгляд его задержался на Ленском чуть дольше, чем требовала вежливость. Розовый румянец, появившийся на щеках Евгения, был столь неожиданным, что на мгновение выбил Онегина из привычной колеи цинизма. Это было нечто новое, нечто, что не укладывалось в его представлениях о приятельстве. – Просто… размышления.  Он сделал паузу, наблюдая за Ленским. Тот сидел, слегка склонив голову, с выражением искренней заботы на лице. Эта забота, такая неподдельная, казалась Онегину одновременно и утешительной, и тревожной. Он привык к другому отношению – к равнодушию, к скрытым мотивам. А здесь – чистота и открытость.  – Вы по-детски добры, Владимир, – он отвел взгляд, устремив его куда-то вдаль, за окно, где снег продолжал падать, укрывая мир белым покрывалом. – Вы слишком склонны видеть в других то, чего, возможно, там нет.  Вновь повисло густое молчание. – Вы, скорее всего, правы… – тихо сказал поэт, вновь вставая с удобного и мягкого дивана. На этот раз не для того, чтобы прочитать написанное стихотворение, а чтобы уйти. Уход Владимира был не бегством, а скорее необходимостью. Обиды тот никакой на слова Онегина не таил, наоборот, посчитал их уместно сказанными. Он кротко кивнул, ещё раз принимая слова Онегина как штрих к портрету самого себя. Юноша подошел к двери, ощущая на спине взгляд Евгения, но не оборачивался. В его душе не было ни горечи, ни сожаления. Только легкая грусть от осознания того, что мир, который он так стремился понять и описать, оставался для него самого загадкой, которую он продолжал разгадывать, шаг за шагом, строка за строкой.  Дверь распахнулась. В зал подул лёгкий ветер, несущий в себе мороз и холод. Попрощавшись с другом через плечо, Ленский вышел из дома, сразу поворачивая направо. Видимо, направился к дому Лариных, где его всегда с нетерпением ждали. Онегин вновь остался один наедине со своими мыслями. Молодой человек тяжело вздохнул, закрывая руками своё всё ещё смущённое лицо.  – Mon amour… – тихо, с лёгким смешком сказал Евгений, вновь подмечая абсурдность своих же мыслей.