Moth to a Flame

(Взгляд Алекса на отношения, измену Джорджа и его собственное решение любить, несмотря ни на что. Фанатское дополнение к фику «Moth to a Flame»). Алекс не помнит первого тревожного звоночка. К несчастью, тревожные звоночки часто работают именно так. В конце концов, они всего лишь странности, которые, складываясь вместе, образуют узор. А из одного-двух элементов узор не сложить. Учитывая, что они жили вместе и жизнь у каждого была сама по себе нестандартной, странностей хватало. Гул обычных, бытовых странностей заглушал шум тех, что были предвестниками беды. То, что Джордж задерживался без объяснений, могло бы кого-то и насторожить. Но их отношения с самого начала строились на понимании: они не могут выкладывать друг другу каждую мелочь своей рабочей жизни. Гул мерседесовской секретности забивал тревожный звон частых вопросительных знаков, возникавших всякий раз, когда Джордж возвращался на часы позже обещанного. Непонятные синяки на Джордже тоже могли бы вызвать вопросы. Но их карьера завязана на теле. Джордж вкладывал в свой физический облик больше усилий, чем Алекс мог бы вообразить. Его тренер был жестким, а сам Джордж вечно экспериментировал с новыми упражнениями и тренажёрами. Привычный гул этой старой, как мир, преданности — разрушать тело на тренировках, чтобы сохранить его в идеальной форме — заглушал тревожный сигнал о том, что эти синяки оставили зубы, губы и жадные пальцы. Непредсказуемые перепады настроения Джорджа... что ж, и они имели своё объяснение. Жизнь под прицелом камер означала море посторонних переменных. На настроение могли повлиять как глобальные вещи вроде переговоров по контракту или показов новых машин, так и мелочи. Известность усиливала их. Одна неудачная встреча с фанатом или редко выпадающее весёлое медиа-мероприятие — и весы уже качнулись. Постоянный гул их эмоционально насыщенной жизни глушил тревожные сигналы, когда Джордж возвращался домой, с головы до ног покрытый виной. Алекс не знал, кто. Он также не знал масштабов. Но после тех первых ужасных ночей, последовавших за догадкой — ночей, когда он только и делал, что рыдал втихомолку, — он понял, что не хочет знать деталей. Можно было попытаться представить наименее ужасный сценарий, по которому Джордж мог спать с кем-то ещё. Варианты, безусловно, были разной степени разрушительности, и незнание позволяло ему цепляться за те, что разрушали меньше. Виноват-то был он, Алекс, решивший встречаться с Джорджем. Не было никакого сюрприза в том, что их «рыночная стоимость» радикально отличалась. Джордж был ослепительно красив и принадлежал к высшему классу — прямо с обложки глянцевых журналов и страниц красивых любовных романов. Он был также на вершине своего дела, в команде, которую нельзя было списать со счетов, с результатами, над которыми никто не мог посмеяться. Алекс не был ничем из этого. Алекс был болезненно неловок и замкнут, пряча лишний жирок под ничем не примечательной командной экипировкой. Его отторгли, он провёл год вне Формулы-1, вынужденный готовить свою замену в младшей команде, вынужденный улучшать машину для своей замены в старшей. Это была пытка — тот стыд, то унижение, что шли рука об руку с простым фактом: те, кто уходил из Формулы-1, не будучи звездой, — не возвращались. Разница между Джорджем и Алексом была как между ночью и днём, и Алекс, несмотря на годы чувств, знал, что Джордж никогда его не захочет, а если и захочет, то это желание не продержится долго. Что Джордж найдёт кого-то, кто не был изгоем Формулы-1, кого не считали неудачным экспериментом, кто не стал жертвой Макса Ферстаппена, кто был больше, чем просто неловкий весёлый парень с дефицитом внимания, кто был красив так же, как красив был Джордж. Но всё перевернулось, когда Джордж начал упрямо, назойливо, яростно вымаливать у Williams, чтобы те взяли Алекса на своё место. Алекс даже не знал, что Джордж это сделал, пока ему об этом не сообщил совет директоров Williams. Это было неловко, но больше того — по нему разлилось осознание: возможно, Джордж и вправду видел в нём что-то. Джордж любил его и так сильно заботился, что каждый раз, получая в руки микрофон, сходил с ума от того, как ему не хватает Алекса на трассе. Всё это было доказательством того, что Джордж не осознаёт чудовищной разницы в их «рыночной стоимости». Джордж, который не знал, что Алекс — ничто по сравнению с ним, был Джорджем, который не оставит его, не променяет на кого-то другого. Джордж, который не знал, насколько он лучше Алекса, был Джорджем, которого Алекс мог позволить себе любить.  И именно это он и делал.  Всё это время. Ирония не ускользнула от него.  В начале их отношений, когда он был гораздо более склонен верить, что Джордж захочет смотреть по сторонам, не было ни единого тревожного звоночка. Но стоило Алексу оказаться достаточно глупым, чтобы позволить себе погрузиться в чувство доверия и безопасности с человеком, которого он любил, как не любил никого и ничего — как признаки полезли наружу.  Всё чаще.  Пока не стало невозможно их игнорировать. Вот чем они и были — невозможными к игнорированию. Игнорировать он не мог, поэтому поступил иначе: примирился с ними.  Он принял как факт, что Джордж видится с кем-то ещё.  Старался не зацикливаться.  В конце концов, это была его собственная вина. Он знал с детства, от своих родителей, что та любовь, которой он жаждал, — недостижима.  Он знал, что Джордж рано или поздно найдёт кого-то, кто будет больше стоить его времени, чем Алекс.  Это была халатность, чистой воды. Если бы его не ослепило то, как сильно он любил Джорджа, он никогда бы даже не подумал пригласить его на свидание. Его халатность сожгла его, пока от него не остался один лишь пепел. Проблема рук Алекса заключалась в том, что они были слишком велики, чтобы с удобством обхватить обычную кружку. Проблема широких кружек была в том, что они подставляли тёплый напиток под слишком большой объём воздуха.  Проблема Джорджа была в том, что он задерживался неприлично поздно и почти без предупреждения. Не было ни единого шанса, что Джордж вернётся домой до того, как воздух квартиры высосет тепло из напитка, а значит — из кружки, а значит — из рук Алекса. Он сидел за столом часами, его холодные ладони обхватывали полупустую, но уже полностью комнатной температуры кружку, в то время как он ждал, когда Джордж вернётся. Он тосковал по временам, когда ещё ничего не знал.  Он хотел вернуть то чувство, что Джордж любит его.  Он хотел чувствовать любовь без тяжёлой сноски-оговорки, но знал, что не может. Так же, как ему пришлось смириться с Williams, он решил смириться с тем, чтобы любить Джорджа.  Он не мог заставить Джорджа отражать ту глубину, на которой любил он, но мог продолжать любить Джорджа несмотря ни на что. Он находил радость в том, чтобы любить Джорджа. Он находил в этом своё предназначение. Он ненавидел видеть Джорджа, окутанного виной и страданием, тем более что он, Алекс, был тому причиной, — но знал, что остановить это невозможно. Если бы он заставил Джорджа признаться, выговорить это вслух, он знал — Джордж не смог бы жить с этим когнитивным диссонансом, не смог бы продолжать их отношения. А это было последним, чего хотел Алекс. Алекс не мог любить Джорджа сквозь его неуверенность, если сам Джордж не позволял ему этого. У него было чувство, что это он был единственным, кто говорил Джорджу, что он красив, что это он был единственным, кто напоминал Джорджу обо всех невероятных вещах, которыми тот являлся. Кто-то должен был это делать. И Алекс считал за честь, что этим кем-то был он. При всём при том, это было нелегко. Он изо всех сил изображал лёгкую улыбку, когда Джордж вошёл чуть позже двух. — Привет. Я оставил ужин тёплым, — сказал Алекс. Он не спросил Джорджа, где тот был. Алекс знал, что тот делал, и всё ещё не хотел подробностей. Он хотел любить Джорджа, а единственный способ сделать это — чтобы Джордж не догадывался, что он знает. Поэтому он не лез. Пока Джордж уставился в пол, избегая взгляда Алекса, Алекс размышлял: а не думает ли Джордж о том, знает ли он, — точно так же, как сам Алекс размышляет о том, кто этот человек?  Ни один из них не хотел бы об этом думать, и ни один не знал ответа, но это не означало, что они остановятся. — Я не очень голоден, — пробормотал Джордж, и голос его был сиплым, пока Алекс подходил к нему. От него несло сексом. Алекс не выносил этого. Была разница между знанием, что это происходит, и возможностью ощутить часть этого происходящего. Сам Алекс понимал, что избегает собственного когнитивного диссонанса. Игнорировать то, что Джордж с ним делал, было невероятно просто — до тех пор, пока он этого не видел и не чувствовал. — Хорошо, — сказал Алекс, сохраняя голос мягким, — Сначала помыться хочешь? К счастью, Джордж кивнул. Алекс был сломлен — и это было что-то, что сильнее измен Джорджа, что сильнее самого Джорджа, — но лежать в постели рядом с Джорджем, чувствуя на нём запах другого мужчины, сломало бы его ещё сильнее, чем он мог вообразить. Когда Джордж ушёл в душ, Алекс вылил свой бесполезный холодный чай в раковину и побрёл к кровати. Он не хотел засыпать, хотя знал, что Джордж будет мыться долго и потом ещё задержится, доедая приготовленную им еду. Хорошей новостью было то, что он знал — не заснёт, даже будучи измотанным. Его разум не позволил бы. Он был слишком занят тем, что терзался из-за того, как Джордж, казалось, становился всё более отстранённым от него, всё более чужим, и, без сомнения, боролся сам с собой. Алекс хотел бы помешать Джорджу причинять себе боль, но знал, что такой шаг оттолкнёт Джорджа от него.  Может, однажды трусость отступит, и он скажет Джорджу, что знает.  Но до того дня он будет рядом, чтобы собирать осколки Джорджа. Ситком формально шёл на экране, но Алекс не обращал на него ни малейшего внимания. Вместо этого он кутался в один из толстовок Джорджа, ожидая момента, когда тот вернётся, чтобы любить его. Джордж, несомненно, был мыслями со своим «тайным» для Алекса мужчиной. И, несомненно, вернётся, покрытый виной, потом и чем-то ещё, о чём Албон не позволял себе думать.  Он был готов любить Джорджа, потому что знал — тому это нужно. Каждый раз, возвращаясь поздно без оправданий, Джордж выглядел всё более несчастным, всё более подавленным.  Тот мужчина, должно быть, быть достаточно своеобразно обращался с Джорджем. Алекс не мог придумать другой причины, по которой вся эта вина накапливалась бы в нём такими слоями. Передняя дверь открылась чуть за полночь. Алекс был благодарен. Ему не придётся сильно ломать свой режим сна, чтобы быть служителем Джорджа. (devotee" — «служителем» — религиозная коннотация, очень важная. Он видит себя не просто партнёром, а послушником. ) Он сделал бы это в любом случае, но когда график сна сохранялся, любить Джорджа становилось значительно менее изнурительным. — Ты в порядке? — спросил Алекс, наконец как следует разглядев партнёра. Джордж выглядел даже хуже, чем ожидалось. У Алекса свело желудок. Что произошло с Джорджем? Что продолжало с ним происходить? Почему Джордж, казалось, делал это с собой? Почему он просто не позволял себя любить Алексу? — Да, — сказал Джордж, и его слишком частые кивки выдавали ложь, — Просто… тяжелый день. Алекс вскочил на ноги мгновенно. Слёзы наполнили глаза, когда он обвивал Джорджа руками.  Он не заплачет.  Он знал это.  Он научился давным-давно, как не плакать при Джордже. Ситуацию значительно улучшало и то, что загадочный мужчина, застрявший наверняка не только в его мыслях, должно быть, разрешил Джорджу смять его с себя. Тот был чист, его кожа пахла неизвестным гелем для душа, с ярко выраженным ароматом, который Джордж не любил. Часть сознания Алекса взмолилась от торжества. Любовь Алекса, всё ещё была нужна в жизни Джорджа. Он растаял от того, как Джордж уткнулся лицом в его шею. Он мечтал, чтобы это были губы Джорджа, а не просто кожа, но знал, что это не так. Это было нормально. — Я устал, — прошептал Джордж. — Пойдём в постель. Он хотел поклоняться Джорджу, но также понял бы, если бы тот не захотел секса — чтобы не пришлось очищаться во второй раз за ночь.  Он мог бы просто целовать Джорджа, пока мозг того не переставал причинять себе боль. Джордж позволил Алексу поклоняться себе. Это опьяняло Алекса. У Джорджа не так часто находились силы или желание заниматься с ним сексом, и поэтому Алекс смаковал каждый отдельный мягкий, медленный поцелуй. Его тело хотело целовать Джорджа и касаться его так, будто он им владел, — но он не делал этого.  Он не владел Джорджем.  У него не было на это права. — Ты для меня всё, — прошептал Алекс в губы Джорджа. Это не было ни первым, ни последним, что он говорил, пока Джордж был под ним. Вереницы комплиментов и слов обожания лились из его уст. Он не мог остановиться, даже если бы попытался. — Извини. Я так устал. Мне сейчас трудно говорить, - пробормотал Джордж, пока Алекс гладил его по щекам. — Тебе не обязательно что-то говорить, мне просто нужно, чтобы ты был здесь, — признался Алекс. Под «здесь» Алекс подразумевал в своих объятиях, прижатым к своему телу. Эт было всё, чего хотел Алекс. Джордж не смог бы причинять себе боль, если бы они были заперты в спальне вместе. Было непросто выдержать грань: с одной стороны, демонстрировать преданность в действиях, с другой - не быть слишком медленным. Он аккуратно приготовил Джорджа, а затем быстро подготовился к тому, чтобы войти в него. Помимо лубриканта, ему потребовалась секунда, чтобы подавить бредовую мысль в голове, которая кричала, что, может, однажды он будет достаточным для Джорджа.  Это была неправда, и она не помогала. Он вошёл в него медленно, бережно. Он поставил себе задачей поцеловать Джорджа везде, куда могли дотянуться его губы. Он не знал, когда выпадет следующий шанс.  Секс не был тем, что Алекс мог взять у него.  Это было то, что Джордж должен был разрешить.  И Алекс знал, что Джордж не часто это разрешал. Ему нравилось, как Джордж отдавался наслаждению, как тихо стонал, приоткрыв губы. Алекс старался не думать слишком много о том, что другой мужчина, должно быть, тоже наслаждается тем, как Джордж принимает удовольствие — мягко, сладко, словно это тайна, которую тот хранит. Алекс был близок к кульминации уже довольно долго, но не хотел упускать момент, поэтому временно переключил мысли с Джорджа на что-то другое, чтобы оттянуть оргазм. Вот почему он не был сфокусирован в тот миг, когда кончил Джордж.  Но не существовало такой вселенной, где он был бы настолько несфокусирован, чтобы пропустить, как Джордж выкрикивает «Макс», пока он был внутри него. Алекс был прав. Он сломался бы сильнее, узнав, кто это.  Всё его тело отключилось, пока мозг прочёсывал каждое возможное воспоминание о том, как Макс и Джордж взаимодействовали в его присутствии. Его перехватило от одной мысли: Джордж посвящал себя человеку, который принёс Алекса в жертву, который унижал его. Его задавило ещё больше от осознания, что Макс всегда был с Джорджем особенно жёсток. Неудивительно, что Джордж возвращался несчастным. Наконец он заставил себя снова двигаться и, выходя из него, приложился губами к его виску. Он не кончил, но и не полагал, что для этого найдётся подходящий момент, поэтому выкинул эту мысль из головы.  Прекратить быть возбуждённым в данных обстоятельствах было несложно. — Прости. Прости, — шептал Джордж, захлёбываясь, — снова и снова. Алекс не ответил сначала, пока не сложил несколько кусочков пазла.  «Рыночная стоимость» Макса была гораздо выше, чем у Джорджа. Джордж испытывал с Максом то же самое, что Алекс испытывал с Джорджем. Иерархия в голове четко выстроилась:  Макс > Джордж > Алекс. — Я знаю, — прошептал Алекс, прижимая Джорджа к себе крепче. Он знал, что Джордж извиняется за сорвавшееся имя. Но теперь он знал и не только это.  Он знал точно, что чувствовал Джордж: недостаточность, неуверенность, нелюбимость и пустоту. Его «Я знаю» теперь звучит как приговор и для Джорджа, и для него самого. Четыре слова, описывающих состояние: недостаточность, неуверенность, нелюбимость, пустота. Это диагноз им обоим.  Алекс был уверен, что тошнота, готовая перекрыть ему кислород, не даст ему уснуть, пока мозг пережёвывает эту новообретённую информацию снова и снова. Но вместо этого он просто закрыл глаза и провалился в глубокий сон. Глупая, до идиотизма глупая часть мозга Алекса полагала, что после этого инцидента Джордж перестанет видеться с Максом.  Но когда Джордж вернулся следующей же ночью, как всегда поздно, пахнущий сексом и виной, Алекс просто принял его в молчаливые объятия. Он больше не мог притворяться, что не знает.  Но он мог продолжать любить Джорджа и надеяться, что этой любви хватит, чтобы Джордж оставил его рядом. Пока Джордж засыпал, Алекс фантазировал о том, что тому снится, как сильно он любит Алекса, снится, как они могут попробовать снова и начать всё с чистого листа, снится, как ему было бы лучше без Макса. Сам Алекс видел сны той ночью. Ему снился Макс, сотканный из огня, и этот Макс сжигал Алекса, пока тот не становился пеплом.  Джордж в том сне моргал медленно, признавая происходящее, но без тени печали.