Сладкая ленивая тренировка

Дашины движения были смешными и беспомощными: толстые короткие ручки скользили по краям розового бархата, а гигантский живот, придавленный к матрасу плотно зафиксированной «Заботушкой», лишь колыхался, как огромное желе, но с места не двигался. Широкий ремень между ног, мягкий валик, упрямо разводил её массивные ляжки в стороны, отчего дрыганье короткими, толстыми ногами смотрелось особенно нелепо — будто у перевёрнутой черепахи. Вся конструкция — огромная, вибрирующая розовая лужайка с вышитыми пирожными на её животе — лишь подпрыгивала и гудела в эти моменты особенно громко, подчёркивая её беспомощность. Надпись «Чтоб пузико папочке на радость толстело!» прыгала у всех на глазах, как насмешливая мораль всей этой сцены. — Ммм-не-а… — заныла она, беспомощно дёргаясь. — не хочу! … не хочууу подушечку! Уберите! Анна Никитишна тут же вскинула руки в драматическом жесте. — Ой, солнышко, да что ты, ни в коем случае! Ни за что! Ты же помнишь, что было в прошлый раз, когда после пирожных и газировки мы твои капризы послушали и сняли «Заботушку»? Ночью ведь что было-то! — Ой, что было! — с лёгким, сюсюкающим смешком подключилась Ирина, качая головой. — Животик-то у тебя, как барабан, надулся от газиков! Помню, даже вибрирующую пробку-пукалку самую мягкую ставили. А потом такие сердитые, громкие пуки пошли — один за другим, прям как салют! Лежала ты наша толстушечка, вся в складках, пузо-то огромное, налитое. И давай тужиться. Щёки надуваются, лобик морщится, жир на боках ходит ходуном. А уж эти ляжки, наши пышные ляжечки, они так и напрягались, так и дрожали, когда ты усилия прикладывала. И всю ночь, ты, наша крошка, лежала, вся красная, и тужилась, бедняжечка,  ворочалась-пыхтела, ножками дрыгала, будто на невидимом велосипедике ехала, чтобы хоть как-то помочь, а ничего не получалось! Мы же тебя на  и бочок переворачивали, и на животик клали, и валик под попу подкладывали — всё бесполезно! Наша принцесса без подушечки-то всю ночь, как новорождённая, пукала! Мы с Лерой даже счёт вели, да сбились после сорокового... — Это уж точно! — покачала головой Анна Никитишна, — Наша принцесса тогда устроила настоящую канонаду! Лежит, вся раскрасневшаяся, ворочается, соска изо рта вываливается от усилий — и начинает тужиться. Аж ляжки толстенные, масляные, дрожат, попа на перине приподнимается. И раз — такой гулкий, сочный пук! Прямо как выстрел. А за ним — второй, третий, без передышки. Как из пушки! Живот-то у неё, бархатный, налитой, так и ходит волной под пижамкой. И каждый раз — с натугой, с кряхтением, с коротким дёрганьем ножек. И не мелкая дробь, а мощные, басовитые залпы. И так, представьте, пук за пуком, да громкие какие, почти до самого утра. И что самое удивительное — уснуть в перерывах умудрялась! Лежит, бывало, отдышится после залпа, в полудрёме сосёт бутылочку, которую мы ей в ротик вставляли, а через полчаса — снова за своё. Каждый раз думалось — ну всё, финал, ан нет — снова и снова. — Да-да, — кивнула Ирина, поправляя одеяло с наигранным сочувствием. — Личико аж красное от натуги стало, вся кряхтела, тужилась-тужилась, а результат-то нулевой. Одни пуки. Пришлось тебе, нашей мученице, свечку и вибрирующую пробочку специальную ставить, чтобы размягчить всё там, внутри. А потом и трубочку газоотводную, самую толстенькую, пришлось вставлять — иначе никак! Ой, сколько же газиков-то тогда вышло! И так — пук за пуком, залп за залпом, почти до самого рассвета. Тишина наступала на минуту-другую, и снова.  Лера, расправляя между разведенных ножек толстую подушку-ремень «Заботушки», добавила своим ровным, сладким тоном, в котором лишь едва уловимой ноткой звучала улыбка: — Помню-помню! Как выдашь такой пук, что, кажется, стёкла задребезжали. Не тихий такой, а гулкий, глубокий, от самого низа живота. От напряжения вся попа, широкая-преширокая, на секунду отрывалась от простыни. Пауза на полминуты — и снова! Она опять тужится, аж коротенькие ножки  трясутся. И ещё один залп, ещё громче. И так почти до самого утра: тужится-тужится наша труженица, и каждый раз из неё вырывается такой грохочущий выхлоп, что, казалось, весь дом слышит. — Вот видишь? — заключила Анна Никитишна, нежно поглаживая бархат подушки. — А сегодня ты скушала даже больше! Целую гору пирожных, и шоколадного молочка, и газировки! Наш животик сейчас — как вулкан, полный вкуснятины. Ему обязательно нужна папина подушечка, чтобы его успокаивать, греть и не давать бунтовать. Без неё опять эти ужасные газики придут, и колики, и… всё остальное. Ты же не хочешь опять так мучиться? — С ней спать будешь, как младенец в колыбельке, — заверила Света, поправляя край подушки. — Без неё животик может забунтовать, и ты проснёшься. А мы не хотим, чтобы наша принцесса ночью беспокоилась! И снова — сладкие уговоры подкреплялись лёгким, но эффективным физическим воздействием: придержали руки, погладили, поправили, не оставив ни малейшего шанса сдвинуть «Заботушку» с её законного бурлящего трона. Лера кивнула, делая последний, убийственный аргумент: — И без подушки-то ты так и не прокакалась нормально, пока папочка утром «Заботушку» обратно не включил на «супер-интенсивный массаж и подогревом». Только тогда всё и вышло. Сразу три памперса за полчаса пришлось менять. — Можно было и не напоминать! — вдруг огрызнулась Даша, её щёки покраснели уже не от натуги, а от досады. — Дуры! Но попытки сдвинуть или снять «Заботушку» она прекратила. Ее взгляд по инерции, будто ища, на ком сорвать оставшееся раздражение, скользнул по Артёму. Взгляд был коротким, колючим и полным немого обвинения, будто во всех этих подробностях о её ночных мучениях и сменённых памперсах был виноват именно он. В этот момент вмешался Александр Эдуардович, до этого с умилением наблюдавший за сценой. Он подошёл к кровати и нежно взял Дашину ручку, поглаживая её пухлые пальцы. — Ну что ты, что ты, солнышко моё, — проговорил он мягко, — Не надо так. Нянечки правду говорят, они же тебя берегут. И подушечку снимать не надо, родная. Ты же не хочешь снова так мучиться? Мы тебя любим и заботимся. Вот и доктор сейчас то же самое скажет!  — Артём, — обратился к нему Александр, по-прежнему держа за руку Дашу. — Скажите как специалист. Я много консультировался, очень много. Читал статьи, советовался с лучшими, как помочь нашей девочке. У нашей малышки, знаете ли, часто бывают колики. У малышей до месяца это основная проблема, знаете ли. А у нашей Дашеньки… — он вздохнул, глядя на её огромный живот — у нашей Дашеньки, видимо, какая-то особая, затяжная форма. Страдает, бедняжка. Мучается, плачет, ножки поджимает, пукает — просто сердце разрывается. Все источники, все специалисты в один голос твердят: тепло, мягкий массаж, покой. Вот я и придумал нашу «Заботушку». Это же, по сути, продвинутая грелочка-массажёр, только адаптированная под… под наши, э-э-э, индивидуальные параметры. Вы же понимаете, обычные грелочки на такой… на такое пузико не рассчитаны, да и держаться не будут. А тут — и греет, и вибрацией успокаивает, и фиксируется надёжно. Как вы считаете, с профессиональной точки зрения, это верный подход? Нашей Дашеньке ведь это необходимо, правда? Он сглотнул, и голос его прозвучал странно ровно и сладко, будто его рот действовал сам по себе: — Конечно, Александр Эдуардович. При коликах, которые, как я понимаю, беспокоят Дашеньку, тепло и мягкая вибрация — классические, проверенные методы облегчения состояния. Да, такой… антиколиковый бондажик, обеспечивающий постоянное мягкое тепло и микромассаж, — это… продуманное решение. Это должно помочь пузику Дашеньки расслабиться и справиться с… дискомфортом. И в этот момент его взгляд встретился с Дашиным. Она уже не капризничала, а смотрела на него с победой. Полное торжество. Он, этот доктор с ходунками и калориями, только что сам назвал её гигантский, жирный живот — «пузиком». Вот видишь, — словно говорил этот взгляд, — ты раньше твердил про калории, а теперь говоришь «пузико» и «антиколиковый бандажик». Значит, папочка прав. Значит, я — просто большая малышка с коликами. А ты — просто слуга, который наконец-то выучил свои слова. Господи, — пронеслось у него в голове, в такт монотонным движениям рук. — «Пузику». Да у неё не пузик, а огромный, разжиревший животище, готовый лопнуть от непомерного обжорства. Он один, наверное, тяжелее, чем вся эта Лерка целиком. И не «затянувшиеся колики», а перегрузка пищеварительной системы, набитой до отказа эклерами и газировкой. Ест без остановки, а потом стонет. Запоры — потому что протолкнуть эту массу уже нереально. Взгляд Артема  скользнул по законченной картине: вот она, избалованная до безобразия обжора, только что оравшая на весь дом, — теперь обездвижена, пристёгнута к розовой бархатной грелке на собственном непомерном животе. Её толстые ноги беспомощно разведены в стороны и подперты валиком «чтобы газики отходили», демонстрируя весь чудовищный объём памперса-подушки, под которым бесперебойно вибрирует и гудит большая пробка. На шее — слюнявчик размером с полотенце, во рту — соска. И в этом есть своя справедливость. Но в этом абсурдном цирке была и награда для прислуги: тайное, сладкое удовольствие от того, что эта несносная, избалованная туша, эта жирная, ленивая принцесса, наконец-то обездвижена, пристёгнута, упакована и приведена в состояние сонного, чавкающего повиновения. «И самое то, что няньки на это смотрят с таким… удовольствием. Не со злобой даже. А с каким-то сладким, профессиональным умилением. И с таким же удовольствием рассказывают, как она ночами пердит залпами, что попа подпрыгивает. Не со злорадством — а как о милом достижении. «Наша принцесса пукает, как богатырь!». И ведь так ей и надо. Вся твоя «власть» свелась к тому, чтобы громче пукать и больше какать в подгузник. Ты же хотела быть не как Лера? Пожалуйста. Лера — худющая, проворная, сама на бок повернётся, слюнявчик ей не нужен, и спит она тихо. А ты — наша принцесса. Ты не можешь даже бочком повернуться без помощи трёх человек, слюни рекой текут, и ночью ты палишь из своей могучей задницы, как из пушки.» *** — А ведь сегодня доктор Артём, между прочим, должен был нам новую игрушечку-тренажёрчик показывать! — вдруг вспомнил Александр, с шутливым укором покачивая головой. Он аккуратно промокнул Даше салфеткой подбородок, с которого стекала струйка слюны. — Жирочек наш растрясать, ножки шевелить. Так ведь, доктор? Артем кивнул. Он думал только о том, чтоб принцесса наконец заснула и его отпустили домой.  — Но не вышло, не срослось! Потому что мы толстенькие папочкины свинюшки, до невозможности избалованные, опять так раскапризничались, такой концерт устроили, что теперь у доктора Артёма руки заняты — коляску качает! — умиленно сюсюкал Александр. — Дашенька у нас привыкла, что весь мир крутится вокруг её пухленькой попки!— добавила Лера. — ни в чём отказу не знает, всё по первой прихоти. — Да-да, потому что наша обжорка-лежебока знает: папочке проще купить сто подушек и тонну пирожных, чем один раз ей всерьёз «нет» или «нельзя» сказать. Так ведь, солнышко? — добавил Александр.  Даша, посасывая соску, лишь самодовольно хмыкнула, подтверждая эту неоспоримую истину. Её мир был идеален: можно было закатить истерику и взамен получить пирожное и убаюкивающую вибрацию на животе. — Наверное наша булочка сразу решила новому доктору Артёму весь свой капризный характер показать, — продолжал он с сладким умилением, — Пусть с первого дня привыкает, как наша принцесса умеет!  — Ну вы посмотрите на нашу хрюшечку, Артем, — заворковала Анна Никитишна,— Какое пузико у нашей обжорочки выросло! Жирочек накушали — сладенький, мягенький, целая гора! Такие складочки глубокие, такие бока круглые — ножки наши, сердечные, под ним и не видны почти! Мы же капризные, мы ленивые, наи и пошевелиться-то лень, не то что свой богатырский животик держать! Наши ножки-то такого богатства и не держат, бедняжки, сразу подкашиваются. Но ничего, ничего, папочка всё предусмотрел!