и я сделал с собой то, чего не сделал бы ни с кем другим

Когда Вэй Ин проснулся, он обнаружил, что после смерти у него сохранилось не только сознание, но и воспоминания. Его воспоминания оставались совершенно нетронутыми. К его большому огорчению, теперь он помнил каждый миг своей жизни даже яснее, чем при жизни. Ментальные стены, которые он с таким трудом возводил, чтобы защитить себя от самых травмирующих событий, словно рухнули. Он чувствовал себя как открытая рана, доставляющая невыносимую боль. Его сознание и воспоминания — это одно, но Вэй Ин никак не мог смириться с тем, что он всё ещё находится в своей спальне. Какого, блять, чёрта он всё ещё в своей спальне ? Почему его дух не перешёл куда-нибудь ещё после смерти? Это и есть ад? У него ещё оставался проблеск остроумия, чтобы спросить Вселенную. Остаться здесь, в этом месте, откуда мне так хотелось уехать? Ответа не было, и это само по себе было своего рода болезненным подтверждением. Он вздохнул, действительно вздохнул , словно привычка тяжело дышать сохранилась и по сей день, и посмотрел на пол. Его бледные босые ноги твердо стояли на деревянном полу. Он не чувствовал его, не мог ощутить ни тепла, ни холода, не мог различить места, которые были более изношены и грозили расколоться на подошвах и подушечках ног, как прежде. К своему ужасу, он понял, что на нём те же чёрные брюки и футболка с принтом, в которых он умер. Футболка с принтом от Лань Чжаня. Тот факт, что Вэй Ин вообще ещё помнил это имя и все связанные с ним воспоминания, одновременно вызывал у неё облегчение и ужас. — Только не эта футболка! — крикнул он в пустую комнату. — Если я застряну здесь как… как призрак или кем я являюсь ещё, то только не в его футболке! Его голос был таким тихим. Хотя он повышал его до уровня, который обычно приводил бы мадам Юй в ярость, ему едва хватало сил, чтобы раздаться эхом по стенам. Звуки слетали с его губ, а затем, казалось, распадались, едва касаясь воздуха. — Хэй? — попытался он снова, почти крича. — Меня кто-нибудь слышит? Тем не менее, его голос оборвался, прежде чем его успели услышать. Он закричал. Это сводило его с ума, потому что он слышал свой крик очень громко в своей голове, но не чувствовал его в окружающем пространстве. Словно комната была черной дырой, созданной для того, чтобы поглотить любые его следы слов, но не его самого. — Почему не меня?— Он согнулся пополам, едва сдерживая рыдания. — Почему, черт подери?! Слез не было. Он мог рыдать, мог превратиться в неуклюжую лужу из слез, но их попросту не было. Его грудь тяжело вздымалась, но воздух не проходил через легкие. Именно эти пустые движения, эти выученные телесные привычки, сводили его с ума. Он все еще двигался, как живой, все еще вел себя так, будто управляет им как марионеткой, но, боже, как же это было ужасно, как все изменилось. Каждое его движение было мучительным напоминанием о том, что он причинил себе боль, которую уже никогда не сможет исправить. Что он совершил такую ​​ошибку, которую ему никогда не простят. Он думал, что после его смерти всё это исчезнет. Но всё это по-прежнему здесь. Он всё ещё здесь. Но теперь это каким-то образом стало намного хуже. В каком-то смысле он никогда не повзрослеет. Никогда не поменяется. Он навсегда останется таким, этим трусливым, страдающим, жалким воплощением самого себя.

*****

Вэй Ин лежал на полу, свернувшись калачиком возле кровати, как животное, когда открылась дверь. Он резко выпрямился, движение, от которого при жизни у него бы закружилась голова, а сейчас оно казалось таким же пустым, как и все остальное. Обернувшись, он увидел, как в комнату вошла его сестра. Она выглядела так же, как он ее помнил: красивая и элегантная, только теперь от нее исходило мягкое розовое сияние, словно она была окутана покровом света. Если бы у Вэй Ина было сердце, оно бы остановилось прямо там, при виде её. — Шицзе! — воскликнул он, вскакивая на ноги. — Слава богу, ты здесь! Я сходил с ума! Я… Он подошёл к ней, но когда протянул руку, чтобы прикоснуться к ней, почувствовал, будто вокруг неё образовалась преграда, словно её мягкая аура была огражденным полем, в которое он не мог вторгнуться. Его рука, некогда искренне тянувшаяся к ней, была оттолкнута, и по руке пробежала неожиданная боль. Он ахнул, широко раскрыв глаза. Цзян Яньли остановилась прямо у дверного проема. Она оглядела комнату, нахмурившись. — А-Ин? Вэй Ин резко поднял голову, оторвав взгляд от своей руки. — Яньли? — А-Ин, ты здесь? — Она все еще осматривала пустую комнату, ее глаза отчаянно искали что-то. — Я здесь, — ответил он, энергично кивая. — Я здесь, Яньли. Я прямо здесь. Он снова попытался прикоснуться к ней, схватить ее за рукав, как делал это в детстве, когда боялся, но как только его кончики пальцев коснулись блестящего розового оттенка ее ауры, от точки соприкосновения вспыхнули искры, и его пронзила жгучая боль. Вэй Ин отстранился, задыхаясь от нехватки воздуха. Цзян Яньли снова вздрогнула. По ее обнаженным рукам пробежали мурашки, когда она потерла кожу, а нахмуренное лицо стало еще более хмурым. Она повернулась. — Подожди, нет, пожалуйста … Волна безудержного ужаса захлестнула Вэй Ина, когда он увидел, как его сестра отвернулась. Однако ужас тут же утих, когда она просто протянула руку, чтобы закрыть за собой дверь спальни. Вэй Ин чуть не рухнул от облегчения. Он следовал за ней так близко, как только мог, пока она босиком шла по комнате к его кровати. Когда она забралась на нее, он тоже забрался. Он заметил, что его кровать была точно такой же, какой он ее оставил. Под одеялом валялись мятые записки и потрепанные книги. Грязная одежда была небрежно разбросана по ней, словно он рассчитывал вернуться и привести ее в порядок позже. Он наблюдал, как его сестра привычно проводила пальцами по ткани. Одеяло, которым он пользовался, когда-то принадлежало ей, когда она была маленькой девочкой. Теперь оно лежало на его пустой кровати. Она опустилась на бок. Картина того, как она лежит там, как много раз до этого, во время бессонных ночей, когда они не спали, обсуждая понравившихся им парней и мечты, которые они вместе лелеяли, — вот что окончательно сломило его. Он согнулся, лёг напротив неё, как можно ближе, прежде чем воздух вокруг неё начал искриться, и зарыдал без слёз. — О, Яньли… Что я наделал? Я думал… я думал, это и есть ответ, но… почему всё так получилось? Если бы я знал… — Он тяжело задышал, задыхаясь от собственного сожаления. — …если бы я знал, что меня ждёт вот это… Я не могу с этим смириться. Что бы он сделал вместо самоубийства… он и этого не знал. Возможно, он бы сбежал куда-нибудь, где его никто не знал. Возможно, он бы больше старался выжить. Пальцы Яньли схватили одну из смятых записок, оставленных у него на кровати. Она поднесла ее ближе и развернула. Вэй Ин смотрел на нее сквозь мучительные рыдания. Выражение её лица не изменилось, когда она читала, но по щеке скатилась одна слезинка. Он не знал, на что она смотрит — вероятно, на лист с математическими задачами, над которыми он мучился на прошлой неделе, или на эскиз машины, которую он видел за окном припаркованной на улице, но, как бы то ни было, он почувствовал небольшое облегчение от того, что это она смотрит на это. Это было словно успокаивающий бальзам для его израненного сердца, что именно она соберет оставшиеся частички его самого, которые он оставил после себя. Когда она села, Вэй Ин тоже поднялся. Он наблюдал за сестрой, как она находила каждый клочок бумаги и разглаживала их на коленях, словно это были какие-то драгоценности. Собрав небольшую стопку, она переложила их на тумбочку и встала. Одним быстрым движением она сорвала простыни с кровати. Вэй Ин крепко зажмурил глаза, не зная, чего ожидать, ведь он всё ещё сидел на кровати. Он почувствовал, как по его телу прокатилась волна ощущения, странное волнение пробежало по его душе. Когда он открыл глаза, одеяло было в руках Яньли, а он сидел только на простыне. Увидев, как она бросила одеяло на пол и принялась за простыни, он в спешке спрыгнул с кровати. — Хорошо, хорошо! — воскликнул он, когда она резко отдернула простыни. — Я встаю! Встаю! Он сел на пол напротив кровати, чтобы не мешать, но при этом мог наблюдать за ней. Она быстро подготовила его постельное белье к стирке, а затем принялась собирать оставленную им на полу грязную одежду в ту же корзину для белья. Вэй Ин подтянул колени к груди и положил подбородок на них. Его переполняли смешанные чувства по поводу того, что ей придётся убирать его комнату. С одной стороны, он был рад, что это делала именно она. Она позаботится о том, чтобы не порвать его плакаты, когда будет их снимать. Она позаботится о том, чтобы отдать его фигурки кому-нибудь, а не просто выбросить их. Он расстраивался только из-за того, что в итоге не проявил большей внимательности. Он мог бы сам убрать свою комнату. Он не хотел, чтобы это легло на её плечи, не хотел добавлять к списку многочисленных обязанностей, которые от неё ожидаются в этой семье. С другой стороны, ему было грустно видеть, что его комнату вообще убирают. Это ощущалось как окончательный конец. Необратимое удаление всего, что было, всего, что жило здесь раньше. — Какая тебе теперь разница? — жестоко упрекнул он себя. — Ты мертв. Вэй Ин подумал, что он, должно быть, эгоистичен до мозга костей. Возможно, он даже немного самовлюблён, раз разочаровался, увидев, как убирают помещение, которое он всего лишь временно занимал. Он всегда знал, что покинет этот дом и что его детская комната будет отремонтирована. В отличие от его сестры или брата, чьи комнаты всегда оставались прежними, местом, куда они возвращались на лето или каникулы. Может быть, его комната снова станет гостевой, как это было до того, как он, будучи ребенком, приехал сюда с одним лишь грязным рюкзаком. Это безмерно обрадовало бы госпожу Ю. Он помнил, как она расстроилась, когда ее муж решил, что мальчики уже слишком большие, чтобы делить комнату. Теперь она сможет вернуть себе свою гостевую спальню. Или, может быть, Цзян Чэн мог бы получить тот самый тренажерный зал, о котором он всегда мечтал. Он мог бы перенести все свои гантели и оборудование из гаража, где летом становится слишком жарко. Зал мог бы находиться прямо рядом с его комнатой, что было бы удобно, и он мог бы больше тренироваться. Возможно, тогда он не был бы таким злым всё время. Это было бы замечательно. Вэй Ин больше всего надеялся, что Яньли получит его комнату. В её нынешней комнате не было ванной, как у него. Она часто вздыхала, думая о том, что она находится в задней части дома, с видом на ту часть двора, куда никогда не попадает солнечный свет. К тому же, она была прямо рядом с комнатой их родителей, поэтому ей приходилось слышать их ссоры. Было бы облегчением знать, что теперь, когда его нет, она переедет в его комнату. Вэй Ин хотел бы сказать ей это. Ему следовало сказать ей об этом раньше. Почему он не поговорил с ней о переезде в свою комнату перед своей смертью? Ему следовало убрать там все вещи, а затем перевезти туда ее, не оставив ей выбора. Теперь, когда было уже слишком поздно, он понял что должен был сделать много вещей.

****

Вэй Ин, должно быть, на долгое время терял сознание или находился в каком-то оцепенении. Он не думал, что призраки могут засыпать, но это было единственным способом описать, как время, казалось, искривлялось и скакал вокруг него. В одну секунду он наблюдал, как Яньли листает его альбомы с рисунками, в следующую — его разбудил запах свежего белья. Он открыл глаза, моргнул, и его усталое тело словно перестраивалось, как объектив фотоаппарата, пытающийся сфокусироваться. Вымыто. Полы в спальне были вымыты . Он не помнил, когда в последний раз мыли полы в его комнате. Они блестели так ярко, словно их заменили, пока он спал. В мусорном ведре не было ни единого кусочка мусора. Обычно оно переполнялось на несколько дней, а теперь было чистым. В нём даже не было пакета для сбора мусора в будущем. Как будто кто-то знал, что мусора для него больше не будет. Он заметил, что его кровать теперь чистая. Никаких мятых записок или потрепанных закладок, засунутых под страницы. Никакой грязной одежды. Простыни были накрахмалены, чище, чем когда-либо, и аккуратно сложены на матрасе, словно складки оригами-лебедя. На его столе царил порядок. Все карандаши, с обгрызенными ластиками и затупившимися кончиками, были аккуратно сложены в пачку в банке. Стопка его альбомов по искусству была так бережно сложена, так благоговейно расставлена, что больше напоминала алтарь. Как надгробный камень. Птицы пролетали мимо окон, сразу же привлекая внимание Вэй Ина и Яньли. Они обернулись и увидели, как воробьи гоняются друг за другом по головокружительным кругам. Окно, некогда заляпанное и грязное от его отпечатков пальцев, теперь было отполировано до блеска. Яньли стояла посреди комнаты, всего в нескольких шагах от него. Ее ноги, теперь обутые в тапочки, стояли на полу, и она смотрела на птиц. Вэй Ин оценивающе смотрел на нее, сидя на полу. В ее глазах читалась пустота, в них читалась боль и отчаяние, такая пустая и трагичная, что Вэй Ин не мог отвести от них взгляд. О, Шицзе… Он смотрел на её лицо — на её гладкое, милое лицо — и почувствовал такой глубокий укол сожаления, что чуть не согнулся пополам. — А-Ин, — прошептала она, глаза ее были влажными, когда она наконец повернулась, чтобы осмотреть комнату младшего брата. — Я скучаю по тебе. Вэй Ин с отчаянием сжал голову руками, но его взгляд не отрывался от ее лица. — Как бы мне хотелось… — Затем она двинулась ногами и медленно обернулась, словно мысленно осматривая комнату. — …Как бы мне хотелось, чтобы ты был здесь. Прости, что я не... Ее голос дрогнул, и она остановилась на полшага. Руки безвольно опустились вдоль тела. Вэй Ин дрожал от того, что так сильно сжал голову между ладонями. — Я должна была сделать гораздо больше, — прошептала она. Тем же тоном, каким она говорила, когда они тайком спускались вниз, чтобы приготовить ему еду после того, как родители ложились спать. Словно это был секрет только между ними. — Прости, что я не справилась с ролью твоей старшей сестры. Я должна была лучше тебя защищать. Я должна была сказать что-нибудь маме, должна была что-то сделать . Я… Вэй Ин вздрогнул и упал на колени. Ее лицо исказилось от боли, слезы навернулись на глаза. Когда она снова заговорила, это был уже не шепот. Она кричала из самых глубин своей души. — Мне так жаль, — прорыдала она, заливаясь слезами. — Мне так жаль, А-Ин. Это всё моя вина. Мне так жаль. Вэй Ин мог снова покончить с собой. Мог убить себя — бесполезное, жалкое подобие человека — снова и снова. Самоненависть, которую он испытывал, наблюдая, как его любимая сестра терзает себя из-за него, нарастала и нарастала, пока он не осознал, что бьет себя кулаками по голове. От ударов кулаки онемели, но он чувствовал их, и этого было достаточно. На самом деле, отсутствие боли позволило ему бить себя по голове, не сдерживаясь, и он делал это все сильнее и сильнее, пока онемение не пронзило его насквозь. Он издал гортанный крик, чувствуя, как его уродство вытекает из него вместе со звуком. — Почему? — это слово вырвалось у него из уст, он с трудом сдерживал боль, колотя кулаками по лицу, груди, ногам, всему, что попадалось под руку. В наказание. В качестве искупления, которого никогда не будет достаточно. — Просто дай этому закончиться!! Всё должно было закончиться. Всё это. Вся боль, неудобства и ужасы, сопровождавшие его жизнь. Всё это должно было исчезнуть вместе с ним. Он думал, что если он убьёт себя, жизнь естественным образом наладится для всех остальных. Так почему же его драгоценная Яньли плакала ? И почему, из всего прочего, она винила себя ? — Мне следовало вернуться домой в тот вечер, — продолжала она, и слезы и сопли размазывались по ее лицу. — Я знала… А-Ин, я знала… что-то не так после того, как услышала твою речь. Я знала это ! Так почему же я… — Ее грудь так сильно сжалась, что она ахнула, словно ее ударили. — Почему я все-таки пошла на выпускной Цзысюаня? Почему я не стала умолять папу отвезти меня домой? Почему я просто не ушла и не взяла такси? Я могла бы… если бы я была здесь… ты нуждался во мне, а меня здесь не было… если бы я была здесь… — Ничего бы не изменилось, — пытался он убедить её сквозь отчаянные слёзы, своим голосом, который был таким тихим для всех, кроме него самого. — Я бы просто подождал, пока ты ляжешь спать. Яньли! Яньли, я уже принял решение! Это не твоя вина… — Я никогда не прощу себя, никогда не забуду ту ночь, ту ночь, когда я потерял своего умного, умного брата. А-Ин, ты был таким умным. Ты знал, что мама слишком много выпьет, знал, что они предложат нам переночевать. Ты умный, глупый брат, зачем… Вэй Ин знал, что они не вернутся домой той ночью. Он на это рассчитывал. Он не хотел, чтобы кто-нибудь его нашел, пока он не будет абсолютно уверен, что уже слишком поздно. Внезапно его осенила ужасная мысль. Кто… Кто его нашел? Он больше всего надеялся, больше всего на свете, что это была не Яньли. — Кто угодно, — отчаянно молился он. — Кто угодно, только не она. Боже, как бы ему хотелось спросить её. Ему так хотелось спросить у неё. Сказать ей так много. Это не твоя вина. Я эгоист. Во всем виноват я. Кто нашел мое тело? Это сделал я. Я сломлен. Кто меня нашел??? Во всем виноват я. Я сам навлек это все. Пожалуйста, скажи мне, что это была не ты. Я больше не мог продолжать. Я сам до этого довел. КТО НАШЕЛ МОЕ ТЕЛО В ВАННОЙ?? И он мог. Он мог спросить её, но понимал, что это совершенно бессмысленно. Он больше никогда ни от кого не услышит ответа.    

*****

    Стены его спальни были пусты. Это было единственное, что заставляло его думать, что, возможно, на этот раз он пробудил загробную жизнь. Что это какая-то… другая плоскость существования, потому что он никогда бы не позволил своим стенам так опустеть. Иметь столько пустого пространства, на которое можно смотреть, лежа без сна? Категорически нет. Он искал календарь или часы. Что угодно, что могло бы подсказать, сколько времени прошло с момента его смерти. Что-то подсказывало ему, что время прошло, но он не знал, сколько именно. Дни? Месяцы? Годы ? Вместо этого он обнаружил нечто совершенно иное. Лань Сичэнь сидел на кровати посреди комнаты. Вэй Ин моргнул, на мгновение задумавшись, что учитель делает в его спальне, пока вдруг не понял, что… нет … это не его спальня. Планировка, обстановка… она нисколько не напоминала его детскую комнату на втором этаже дома Цзянов. Эта комната находилась на первом этаже. Вэй Ин знал это, потому что Лань Сичэнь сидел у изножья кровати и смотрел в большое, зияющее окно, из которого открывался вид на весь задний двор. Вэй Ин мгновенно узнал этот задний двор — это был двор поместья Лань. Он много раз пробирался через него, чтобы незаметно пробраться к окну Лань Чжаня. Лань Чжаню никогда не разрешалось выходить из дома после наступления темноты, поэтому Вэй Ину приходилось проявлять изобретательность. Проявив изобретательность, он стал бегать по мокрой траве на заднем дворе, изо всех сил стараясь избегать поливальных установок и не наступить на многочисленные дзен-сады, которые Лань Цижэнь разбил по всему двору из белого песка. Вэй Ин направился к Лань Сичэню, привлеченный мягким голубым светом, исходящим от него. Как и в случае с Яньли, тело мужчины было окутано аурой. Аурой, о которой Вэй Ин на собственном горьком опыте узнал, что прикасаться к ней нельзя, не получив удара молнии в душу. Со стороны Вэй Ина донесся странный звук, который привлек его внимание. Как ни странно, он чем-то напоминал… его собственный голос? Эта мысль показалась ему странной, пока он не подошел ближе и не понял, что это действительно его голос. Лань Сичэнь держал на коленях iPad. На экране воспроизводилась запись выпускной речи Вэй Ина. Однако Лань Сичэнь не смотрел. Видео воспроизводилось, но он смотрел в сторону заднего двора. Вэй Ин подошёл к нему ближе, и его замешательство от этой странной сцены только усиливалось. Что за странный сон? Его внимание привлек хор ликующих возгласов. Теперь, стоя рядом с Лань Сичэнем, он мог смотреть на экран и видеть видео целиком. Это был момент, когда его одноклассники бросились к нему, и все горячо аплодировали. Вэй Ин, заметив на сцене свою маленькую, тесноватую фигуру в красных одеждах, замер в недоумении. — Боже, я выглядел ужасно! — воскликнул он в шоке. — Вы что, позволили мне выйти из дома в таком виде? Как он мог этого не заметить раньше? Он знал, что совсем запустил себя к концу, но… чёрт возьми, этот облик на публике нельзя было просто оправдать словами «не выспался прошлой ночью». Меня вообще никто не видел? Ему это было совершенно очевидно. Если бы кто-нибудь из его друзей появился в школе — да ещё и в день выпускного — вот так, можете не сомневаться, он бы задавал все вопросы. Но вот в чём дело. Этот жестокий голос в его голове прошептал: Никому нет дела. Не до тебя. Не так, как тебе было до них. Видео закончилось. Отвернувшись от заднего двора, Лань Сичэнь взглянул вниз и провел пальцем по iPad, перезапустив видеоролик. В начале Лань Сичэнь стоял на трибуне. Он протянул руки к Вэй Ину, и зрители зааплодировали. Вэй Ин подошел к микрофону, а Лань Сичэнь отошел в сторону. Вэй Ин раньше этого не замечал, но Лань Сичэнь улыбался ему с такой нежностью, что можно было подумать, будто Вэй Ин — его сын. Он тихонько посмеивался над глупыми шутками Вэй Ина, скрывая широкую улыбку за рукой, когда Вэй Ин упомянул о том, что нужно сбрить бороду директора Ланя. С ракурса записи Вэй Ин мог видеть, как Лань Сичэнь гордо стоит рядом с ним, не отрывая от него глаз, когда он произносил свою прощальную речь. Когда видео закончилось, Лань Сичэнь снова начал её заново. Вэй Ин нахмурился, оторвав взгляд от iPad и взглянув на лицо учителя. Выражение лица Лань Сичэня вырвало у него воздух из легких. Вэй Ин не помнил, чтобы Лань Сичэнь когда-либо выглядел таким… эмоциональным. Между бровями виднелась тревожная морщинка, настолько глубокая, что напоминала порез. Его губы — обычно сжатые в приятную, нейтральную улыбку — были опущены и напряжены, челюсть болезненно сжалась. Губы были напряжены, и он сделал прерывистый вдох, от которого они задрожали, словно листья на ветру. — Что ты делаешь? — спросил Вэй Ин, крайне встревоженный видом стоящего перед ним человека. В его голове не было ни единого осмысленного объяснения. Вэй Ин даже не был таким уж хорошим учеником. Он не мог сосчитать, сколько раз заставлял Лань Сичэня задерживаться в школе допоздна, чтобы тот следил за его наказаниями, или просил подвезти его домой, когда погода была слишком плохой для пешей прогулки. Он никак не мог понять, почему Лань Сичэнь до сих пор называет его своим любимым учеником, когда Вэй Ин четыре года подряд только и делал, что доставлял ему неудобства. — Я ничего из этого не стоил, — сказал он Лань Сичэню тем самым неслышным голосом. Он яростно махнул рукой в ​​сторону удрученной фигуры своего учителя, склонившегося над iPad. — Ничего из этого. Может быть, это просто потому, что он был лучшим другом Лань Чжаня? Может, поэтому Сичэнь всегда делал все возможное, чтобы позаботиться о Вэй Ине? Может, это была какая-то странная форма благодарности за то, что он был первым и единственным другом его младшего брата? Вэй Ин никогда бы этого по-настоящему не узнал. Лань Сичэнь всегда говорил, что ему нравилось общество Вэй Ина, что с этим непослушным подростком было приятно общаться, и он, несмотря ни на что, заставлял Сичэня смеяться. Но даже сейчас Вэй Ину было трудно поверить, что кто-то действительно его любил. Было гораздо легче поверить, что учитель сделал это из чувства долга, а не из привязанности. В конце концов, это оказалось как-то легче принять. И вот он стоял там, в состоянии полного недоумения, пока Лань Сичэнь снова и снова перезапускал видеозапись его речи. Это что, безумие? Он невольно подумал с недоверием. Неужели я являюсь свидетелем полнейшего безумия? И это со стороны Сичэня, из всех людей? Когда дверь в спальню открылась, Вэй Ин вздохнула с облегчением. — Слава богу, — фыркнул он, поворачиваясь к новоприбывшему. — Кто-нибудь, дайте смачную затрещину этому мужч… Его голос затих, когда он увидел Лань Цижэня в дверях. Его поразило не его присутствие. Не его сияющая темно-синяя аура. А его внешний вид. На нем не было его обычных сине-белых традиционных одежд, в которых Вэй Ин видел его всегда. Вместо них он надел простые белоснежные одежды. Похоронные одежды. В сердце Вэй Ина что-то мелькнуло. Его охватило необъяснимое чувство паники. Нет, умолял он, пожалуйста. Нет. Только не сегодня. Только не сегодня. — Сичэнь, — сказал Лань Цижэнь, его голос был тише, чем когда-либо слышал Вэй Ин. — Пора идти. Мужчина на кровати кивнул, но не сделал ни малейшего движения, чтобы встать. Вэй Ин окинул его взглядом, широко раскрыв глаза, и впервые заметил, что его черный костюм аккуратно сидит на фигуре. Лань Цижэнь вошёл в комнату. Он подошёл к племяннику, двигаясь с присущей ему грацией, хотя сегодня, казалось, медленнее. Сильнее тяготея. Он остановился в нескольких шагах от него, посадив Вэй Ина между ними. Старик посмотрел на iPad на коленях Сичэня, на видео, которое там воспроизводилось, на мальчика на экране. Выражение его лица стало таким печальным, что Вэй Ину пришлось моргнуть, чтобы убедиться, что ему это не показалось. — Еще не поздно попросить организаторов убрать видеозапись речи из церемонии, — сказал Лань Цижэнь своему племяннику. — Я знаю, что ее включили по просьбе его семьи в знак уважения к его памяти, но если это слишком сложно… — Это должно быть услышано, — наконец произнес Лань Сичэнь, потрясши дух Вэй Ина до глубины души. Его голос был хриплым, словно его растерли между двумя камнями. Казалось, говорить было больно, но он все равно продолжал. — Как бы трудно это ни было. Лань Цижэнь закрыл рот и просто кивнул. Сичэнь поднял взгляд от экрана, его глаза устремились во двор. Его мысли словно блуждали, теряясь между дзен-садами и узорами живой изгороди. — Мы не услышали его в первый раз, — продолжил он, его голос доносился издалека. — Было бы несправедливо почтить его память, не услышав его во второй раз. — В этом нет ничего особенного, — сказал Вэй Ин, неловко вытирая кончик носа пальцем. — Это была простая речь. — Это была нне простая речь, — продолжил Лань Сичэнь, удивив Вэй Ина. — Когда он обращался к своим одноклассникам… то, как он говорил только «вы» вместо «мы»… он уже тогда всё знал. Всё было спланировано, записано в его телефоне прямо там, на трибуне передо мной … Это было его предсмертное письмо, дядя. Голос его дрогнул, лицо исказилось от боли. Он произнес «Дядя», словно снова стал маленьким мальчиком, столкнувшимся с чем-то непонятным, что его напугало. — Он всё это время был прямо передо мной, — продолжил он, прижимая iPad к своей тяжело дышащей груди. — Он был прямо передо мной. И я его не видел. — Никто из нас этого не делал, — мягко сказал его дядя, пытаясь утешить племянника. Но это показалось острым ногтем, царапающим корочку раны. Лань Сичэнь вздрогнул, его дыхание перехватило, и из глаз потекли слезы. Вэй Ин смотрел, ошеломленный. Ему хотелось отвернуться — нужно было отвернуться, — но он не мог. Это было абсолютным нарушением личной жизни его учителя. Он знал, что Лань Сичэнь никогда не захочет, чтобы Вэй Ин видел его таким. Но Вэй Ин не мог пошевелиться . Его душа была привязана к этому месту, эмоции в комнате, словно паутина, затягивали его в психологическую паутину. — Но я же был его учителем! — внезапно вырвалось у Сичэня, рыдания вырывались из горла неловкими хрипами. Он вскочил на ноги, и iPad с металлическим звоном упал на пол, отчего Вэй Ин вздрогнул. — Я видел его каждый день. Видел его в тот день , разговаривал с ним, знал, что что-то не так … — Мы все знали, Сичэнь, — снова произнес Лань Цижэнь, его голос дрожал. — Нет, — Сичэнь покачал головой. Слезы текли крупными каплями, в которых Вэй Ин мог видеть его изумленное отражение. — Нет. Ты меня не слышишь. Я разговаривал с ним, дядя. Тем утром. В своем кабинете. И у меня была мысль, от которой я отмахнулся, боже, почему я только не прислушался, я не должен был отпускать его. Я должен был настоять сильнее! Я должен был заставить его остаться! — Ты не знал, — сказал Лань Цижэнь, шагнув вперёд и прижав ладонь к плечу племянника. Вэй Ин отступил на шаг назад, чтобы избежать удара током от его глубокой синей ауры. — Мы все чувствуем то же самое. Мы все чувствуем, что подвели его… — Но я все равно его подвел!! — закричал Сичэнь, его голос пронесся по комнате, словно клинком, причиняющим боль снова и снова. — Я обещал ему, что помогу ему, что буду рядом, и, когда он был прямо передо мной, я! Ничего! Не! Сделал!! — Ты сделал для этого мальчика всё, что мог, Сичэнь, — настаивал Лань Цижэнь, его голос становился всё жёстче. Он понимал истерику племянника, конечно понимал, но ему было больно видеть, как тот поддаётся эмоциям, которые не мог контролировать. Он воспитал его лучше. — Ты дал ему более чем достаточно до самого конца. Ты был рядом с ним ещё долго после того, как все остальные учителя, включая меня, считали это невозможным. После того, как все остальные говорили, что он безнадёжен. Именно ты доказал, что мы все были глупцами. Смех вырвался из под рук Сичэня. Вэй Ину он показался несколько неадекватным и резким, и он вдруг занервничал, не понимая, в каком направлении будет развиваться этот разговор. — Нет, — парировал Сичэнь, его голос стал ещё жёстче. — Вэй Ин сделал всё это сам. Это он доказал вам всем, что вы не правы. Он всегда был умным, умнее, чем вы могли себе представить, и ваша неспособность достойно противостоять ему злила вас только потому, что это обнажало вашу собственную некомпетентность как педагога! — Лань Сичэнь! — воскликнул его дядя, в его ярости нарастало негодование. — О, Сичэнь , — тревожно подумал Вэй Ин. — Ты же знаешь, что у твоего дорогого дяди проблемы с гневом. Не дави на него так ради меня. — Ты же знаешь, что это правда! — продолжал он. Кулаки были сжаты, волосы прилипли к мокрым щекам. iPad лежал у их ног, экран треснул, но на нем все еще воспроизводилась речь Вэй Ина на выпускном, словно проклятая кукла, повторяющая одно и то же заклинание снова и снова. — Позор тебе за твою гордость! Ты так хвастливо верил, что сможешь привести в порядок любого молодого человека, переступившего порог этой проклятой академии, а когда появился хоть один, кто доставил тебе неприятности, ты сдался в первый же день! — Вэй Усянь был не похож на остальных! — воскликнул Лань Цижэнь, его лоб покраснел от жара железа. — Его невозможно было перевоспитать! — Лишь из-за, что он немного отличался поведением? — крикнул в ответ Сичэнь. — Серьезно? Этого было достаточно тебе? — Из-за его семьи! Лань Сичэнь моргнул, ошеломленный. Вэй Ин, стоявший рядом с ним, был так же ошеломлен. — Что? — Из-за его семьи! — повторил Лань Цижэнь, как будто первого раза было недостаточно, чтобы его уличить. — Он не был похож на других мальчиков, которые выросли, зная правила приличий и этикета. Его семья — его настоящая семья — не имела ни высокого положения, ни богатства, не направила его на правильный путь. — Его настоящую семью убили, — сказал Лань Сичэнь так прямо и бесстрастно, что его слова словно переполнили комнату. — Они погибли, когда он был там, в комнате. Он был всего лишь ребёнком. Ты же это знаешь, ведь? Ты говоришь это о мальчике, который стал свидетелем убийства своих родителей. Лань Цижэнь фыркнул, не желая, чтобы осуждение племянника задержалось на его толстой коже достаточно долго, чтобы до него дошло. — И это, возможно, было лучшим, что с ним случалось. То, что его усыновили в такую ​​семью, как Цзяны, было единственной причиной, по которой у него был шанс чего-то добиться в жизни. А он этому помешал … — Ты когда-нибудь говорил ему это в лицо? — Голос Лань Сичэня был таким тихим, таким спокойным, что Вэй Ин замер. Он сразу узнал этот тон. Человек на грани срыва. — Разве ты не понимаешь, что, будучи сыном Цзянов, он получил бы больше возможностей? — Ты. Когда-нибудь. Говорил ему. Это?! Рот Лань Цижэня то закрывался, то открывался, то снова закрывался. Он смотрел на своего племянника, на этого мальчика, которого вырастил уже мужчиной, но в тот момент не видел в его глазах никакой семейной привязанности. — Я делал это неоднократно, — признался пожилой мужчина, поднимая голову. — Когда я замечал, что он слишком сближается с Ванцзи, я давал ему это понять совершенно ясно. Я должен был убедиться, что он знает свое место и не питает никаких безумных идей. Я также убедился, что Ванцзи это понимает. Значит, ты признался во всем от чистого сердца? — Вэй Ин мысленно рассмеялся. — Молодец, старик Лань. — Остаешься таким же ненавистным до самого конца. Сичэнь был менее впечатлен. Он смотрел на своего дядю так, словно тот был чудовищем. Нет, понял Вэй Ин, хуже, чем чудовище. Он был незнакомцом. Молодой человек медленно наклонился, поднимая с пола iPad. Он выключил его, сунул под мышку и оглянулся на дядю. — Вот что сегодня произойдёт, — сказал Лань Сичэнь своим обычным мягким, сдержанным тоном, словно обращаясь к ребёнку, а не к старшему. — Мы пойдём на похороны. Мы отдадим дань уважения Вэй Усяню. Мы вернёмся сюда, и мы с Ванцзи соберём вещи. Мы уедем в мою квартиру в центре города, а ты останешься здесь один. Мы свяжемся с тобой, когда будем готовы, но до тех пор ты не будешь с нами связываться. Я ясно выразился? К тому моменту, когда племянник закончил говорить, Лань Цижэнь был явно взбешен. — Сичэнь… — Ты понял? Лань Цижэнь больше ничего не сказал. Он лишь один, прерывистый кивок. — Хорошо, — подтвердил Сичэнь, кивнув в ответ. — Теперь пошли. Уверен, Ванцзи сейчас тревожится от мысли пойти туда одному. Вэй Ин не последовал за двумя мужчинами, когда они вышли из комнаты. Но какая-то болезненная, любопытная часть его самого хотела этого. Хотела пойти с ними на его похороны. Посмотреть, кто пришел и как сильно они по нему скучают. Чтобы увидеть Лань Чжаня. Но он не мог подвинуть ноги вперед. Поступить так означало бы столкнуться со всеми последствиями своих действий сразу. Было бы здорово увидеть, как его тело опускают в землю и хоронят за свежей землей. И несмотря на то, что он знал, что мертв, он не мог на это смотреть. Поэтому он остался в комнате Лань Сичэня, глядя в окно на задний двор, точно так же, как Сичэнь смотрел в окно, когда приехал Вэй Ин. — Вот и всё, чем я теперь являюсь, — с пустотой подумал Вэй Ин. — Имитацией всего, что меня окружает. Уморительно плохой мираж. Он оставался там до тех пор, пока во дворе не стемнело, после чего Лань Сичэнь вернулся, чтобы собрать свои вещи.  

*****

Присваивая себе облик призрака, Вэй Ин испытывал беспокойство, к которому ему еще предстояло привыкнуть. Это была специфическая форма пытки, разработанная специально для него: бесцельное блуждание. Он еще не нашел способа перемещаться куда хотел. Вместо этого он просыпался в новом месте, словно его призвала туда неведомая сила. Он пытался отправить свой дух в выбранное им место — к сестре, к брату, к Лань Чжаню, — но каждая попытка оказывалась неудачной. Вместо этого он просыпался в каком-нибудь случайном месте, совершенно не в силах контролировать пункт назначения. Он однажды проснулся в школе. В той же ванной комнате на первом этаже, в том же самом месте, где он спал между стеной и туалетом в последний день школы. Здание было окутано тишиной и запустением. Школа закрылась на лето, и коридоры опустели, как от учеников, так и от учителей. Вэй Ин собрался с силами, встал и вышел из своего места. Он побрел по коридорам, блуждая по стенам своих старых классов, словно совершая прогулку по переулкам воспоминаний. Он стоял перед мемориалом в стеклянной витрине. Тем самым, где была его глупая улыбка и список достижений, которых он добился в школе. А рядом — плакат с записками, написанными всеми его одноклассниками. Ты всегда заставлял меня улыбаться, даже когда мне хотелось плакать. Спасибо тебе за это. Я так рад, что знал тебя. Ты настоящая легенда, и я никогда тебя не забуду, пока живу. На самом деле, ты нравился уже очень давно. Сейчас я чувствую себя такой глупой, что никогда ничего не говорила. Жаль, что ты не знал. Ты мне очень нравился. И до сих пор нравишься. Это просто какое то безумие, чувак. Я до сих пор не могу в это поверить. Ты же только что был здесь с нами! Не знаю, мне кажется, в любую секунду ты выскочишь и скажешь: «Ха! Попались, лошары!!» Я к этому готов… когда будешь готов, можешь выходить. Я обещаю, что мы все посмеёмся над этим, как над очередной твоей дурацкой шуткой. Так что, пожалуйста, выходи. Пожалуйста... Этот момент рассмешил Вэй Ина. — Как же я хочу того же самого, чувак. Как я хотел бы... Он долго сидел и читал их все, пока не смог наизусть пересказать. Однажды он проснулся в гостиной. Если бы не дар загробной жизни — идеальная память, — он понятия не имел бы, где находится. И всё же он знал. Это было место, где началась его травма, основная причина его проблем с памятью. Гостиная теперь выглядела совсем иначе, чем когда он жил там с родителями. Она претерпела впечатляющую реконструкцию, полностью преобразилась, и теперь почти не напоминала дом, в котором он был младенцем. Наверное, им пришлось изрядно потрудиться, чтобы заменить ковры на паркет. Вэй Ин задумался, не остались ли пятна крови в фундаменте, за кедровыми досками. Их будет два, прямо посередине, одно от матери, другое от отца. Он вспомнил, что в ту ночь впервые в жизни испытал диссоциацию. Его разум отделился от маленького тела, уплыл куда-то в другое место, чтобы он не слышал их криков, а затем и их затрудненного дыхания, когда замедлилось сердцебиение. Возможно, именно тогда всё пошло не так. Его мысли унесли его куда-то в другое место, так далеко, куда-то в лучшее место , что не все они вернулись. Диван, под которым он тогда прятался, исчез. Вместо него поставили стильный футон и журнальный столик. В действительности, вся комната была роскошно оформлена, очевидно, человеком с тонким вкусом к цветам и эстетике. — И всё это, — подумал Вэй Ин, — и ничего не меняет того факта, что здесь погибли два человека. Он оглядел комнату, почти отчаянно осматриваясь, прежде чем осознал, что именно ищет. Своих родителей. Они всё ещё здесь? Ждали ли они его всё это время? Наконец-то всё закончилось, и он может уйти с ними? Гостиная была пуста. Затем он оказался в переулке. Он был там, среди груд коробок и мешков с переполненным мусором, спрятанный в укромном уголке. Внезапно он почувствовал себя пятилетним ребенком, держащимся за крошечные, дрожащие ручки, изо всех сил стараясь защититься от холода и голода, которые всегда его преследовали. Он отчетливо помнил страх, который его поглощал. Безнадежность. Мысли: почему я просто не умер с родителями? И почему я держусь, когда жизнь такая? Эти мысли тогда запятнали его и оставались с ним всю жизнь, в подсознании. Иногда даже на передой. Впервые за долгое время он задумался: что бы случилось, если бы он умер вместе с родителями? Или умер бы там, сиротой, на улице? Исправило бы это всё? Оглядываясь назад, он удивлялся, почему так долго держался, когда было совершенно очевидно, что ему суждено умереть? И тут он вспомнил, как Лань Чжань смотрел на него той ночью, как медленно он протянул руку, чтобы взять лицо Вэй Ина в свои руки, словно Вэй Ин был для него чем-то драгоценным, чем-то, чего он добился с большим трудом. Как он прижал свои мягкие губы к его лбу, заглушая все бушующие мысли в голове Вэй Ина, прежде чем крепко обнять его. И поэтому Вэй Ин подумал, что, возможно, ничего страшного, если он проживет еще немного. Несмотря ни на что, та одна ночь с Лань Чжанем того стоила. В другой раз он проснулся на кладбище. Мгновенно осознав, где он находится, он попытался уйти. Но он не знал, как. Он так глубоко погрузился в этот ужасный сон, что не контролировал, куда тот его выбросит. Кладбище было последним местом, где ему хотелось оказаться. Даже в такой прекрасный день, как сегодня, когда солнце палило надгробия, делая серый цвет белым, трава казалась особенно зеленой, цветы – чуть ярче, но это нисколько не ослабляло гнетущее чувство тревоги в животе Вэй Ина. Он не хотел здесь находиться, и уж тем более видеть того, кто оказался в этом ужасном месте. Он понимал, что у него нет выбора, и это было самым ужасным. Пожалуйста , — в миллионный раз умолял он Вселенную, — просто позволь мне умереть. Я понял! Я совершил ужасный поступок. Я ужасен. Перевоплоти меня в жука-навозника! Или в чертов камень, мне все равно! Просто вытащи меня отсюда. Всё что угодно было бы лучше, чем оставаться здесь и видеть эти места, которые он не хотел видеть. И видеть этих людей, с которыми он не мог поговорить. Но его дух прочно застрял в дальнем углу кладбища, и он знал, что ему не позволят уйти, пока он не увидит то, ради чего его туда послали. — Хреновая шутка. — пробормотал он бунтарски, наконец шагнув вперед. — Ты сучка, надеюсь, ты это понимаешь. Настоящая сучка. У него выработалась привычка разговаривать со Вселенной так, будто она его слышит. Ответа он никогда не получал, но, с другой стороны, и от людей он тоже никогда не получал ответа. Он остановился, увидев, кто его ожидает. Цзян Чэн сидел прямо перед собой, всего в нескольких метрах, на земле перед свежей могилой. — Блядская жизнь! — выругался Вэй Ин, подняв глаза к небу. — БЛЯТЬ!!! Это дерзкое голубое небо не дало ответа. Покачав головой, Вэй Ин собрался с духом и продолжил движение вперед. Ничего хорошего из этого не выйдет… Вэй Ин, приближаясь к надгробию, отказался смотреть на него. Ему было все равно, какую причудливую фразу высекли под его именем. Не хотелось видеть даты своего рождения и смерти и размышлять о том, как мало жизни он прожил между этими цифрами. Не хотелось видеть, потрудились ли они оставить у подножия гранитного камня его любимый цветок — пионы, а не розы. Он не сводил глаз со своего брата, который был единственной опорой, поддерживающей его рассудок, находясь так близко к его покойному телу. Он не хотел думать о мальчике, лежащем в могиле. О мальчике с его глазами, волосами и ранами, которые он ему нанес. И он уставился на своего брата. Цзян Чэн смотрел в землю. Он хмурился, что было вполне ожидаемо, и отрывал головки одуванчиков от стеблей. Вэй Ин вдруг понял, как молодо он выглядит. Словно угрюмый маленький мальчик, которого отправили играть одному во дворе. Ему всего семнадцать, подумал Вэй Ин, хотя и не понимал, почему это вдруг показалось ему таким печальным. Его брат, может быть, и был на год младше, но он был выше и крупнее. Его руки были шире и рельефнее. Грудь была покрыта дополнительным слоем мышц, которые Вэй Ин много раз пытался воспроизвести на себе, но так и не смог. Даже размер обуви у Цзян Чэна был на два размера больше. Впрочем, он всегда был благодарен за это. Это означало, что госпожа Юй покупала ему новую пару обуви перед началом каждого учебного года, вместо того чтобы заставлять его носить обувь брата, как она делала со всей его одеждой. Вэй Ин всегда видел его очень большим в своих глазах. Возможно, поэтому сейчас он был так удивлен, увидев его таким маленьким. — Ну же, чувак, — сказал ему Вэй Ин, цокнув языком . — Это совсем не круто. На дворе лето. Это не круто, что ты сидишь здесь, у могилы своего неудачника брата, вместо того, чтобы наслаждаться отдыхом. Вэй Ин плюхнулся рядом с ним, покачав головой, словно был разочарован. — Вот поэтому ты до сих пор девственник, чтоб ты знал. Он криво усмехнулся брату. Цзян Чэн вырвал еще одну головку у одуванчика. Вэй Ин нахмурился. Ох, черт, — осознал он, сжимаясь в животе. — Все будет совсем по-другому. Ему придётся сидеть с ним в тишине. Он не получил бы ожидаемой реакции, потому что Цзян Чэн не слышал его оскорблений. Он не мог сказать ничего Цзян Чэну, от чего бы покраснели щеки от смущения, от чего бы вздулись вены на шее от гнева. Он не мог сказать ничего, что вызвало бы хоть какую-то реакцию. И, видит Бог, А-Чэн точно не заговорит первым. Его брат никогда не был разговорчивым. Конечно, он становился таковым, когда его подталкивали к этому. Он мог говорить до отвратительности слишком много. Но заговорить первым? Ни за что. Детство, проведенное в предупреждениях о том, к чему может привести высказывание невпопад, выжглась в памяти. Они много общались наедине. Или, по крайней мере, так было до того, как школьные годы разлучили их. Не так часто, как он и Яньли, но Ванинь тоже доказал, что умеет вести беседу, когда Вэй Ин его к этому подталкивал. Черт возьми, он был охеренным собеседником, когда был обкурен или пьян. Тогда он мог говорить обо всем на свете. О заговорах инопланетян. О языках любви. О мировой истории. Он просто не мог замолчать . Вэй Ин никогда не пытался заставить его замолчать. Он бережно хранил те немногие воспоминания, когда его брат говорил совершенно откровенно. Ему нравилось думать, что это и есть настоящий Ваньинь — любопытный, чуткий, склонный к самоанализу — под всей этой злостью. Как будто это был Цзян Чэн, если бы он родился в семье, которая действительно поддерживала бы его таким, какой он есть, а не таким, каким они хотели бы его видеть. Но сейчас Цзян Чэн не был обкурен. И он не был пьян. По крайней мере, Вэй Ин этого не заметил. Он просто… молчал. И это разозлило Вэй Ина больше всего на свете. — Не смей просто так приходить на мою могилу, чтобы осквернять обычние сорняки, идиот! — рявкнул на него Вэй Ин, неожиданно вспыхнув от раздражения. — Ты выглядишь нелепо. Серьезно, ты выглядишь просто жалко в таком виде. Это что, какая-то странная уловка, чтобы привлечь внимание? Думаешь, какая-нибудь симпатичная девушка пройдет мимо, увидит тебя таким и подумает: „ Ого! Посмотри на этого красавчика, такого грустного и загадочного! Я хочу залечить его разбитое сердце!“ ? Потому что этого не произойдет. Только такие чудики, как ты, ошиваются на кладбищах! Это была довольно меткая насмешка, если уж говорить откровенно. Жаль, что его брат ничего не слышал. Вэй Ин, застонав, откинулся на траву, положив голову прямо рядом с бедром Цзян Чэна. Возможно, это было привычкой, а может, Вэй Ин чувствовал себя невероятно одиноко. В любом случае, он начал разговаривать с братом так, словно слышал его. — Честно говоря, больше всего в жизни мне не хватает еды. И еды, и алкоголя. Боже, иногда мне так хочется двойного чизбургера. Или того вина, которое твой папа иногда покупает по особым случаям. Того, которое такое сладкое и очень мягкое? Как оно называлось? Помнишь? Он прищурился, глядя на брата, словно давая ему время ответить. Затем он игриво улыбнулся. — Я просто шучу! Конечно, я помню! Не могу поверить, что ты не запомнил! Это «Улыбка императора». Черт, я бы сейчас целую бутылку этого выпил! Он снова посмотрел на небо, наблюдая за проплывающими мимо редкими лёгкими облаками. — Честно, я уже дошёл до того момента, когда был бы рад чему угодно, лишь бы это означало что я снова мог есть. Я бы даже съел те протеиновые шайбы, которыми ты пытался питаться на первом курсе! Помнишь, какие они были ужасные? Как мел. На вкус как чистый мел! И текстура тоже как у мела. Но, чёрт возьми , я бы съел тысячу таких, если бы мог. Рядом с ним продолжало доноситься щелканье, с которыми его брат отрывал головки одуванчиков. Вэй Ин повернул голову, чтобы увидеть тот самый момент, когда цветы были оторваны от стебля. — Как думаешь, может поэтому в фильмах призраки постоянно пытаются вселиться в людей? — спросил он Цзян Чэна, когда его брат отбросил в сторону охапку ярко-желтых цветов. Они развевались на ветру, медленно опускаясь на землю и снова оказываясь на ней. — Потому что они голодны? Потому что я понимаю. Я бы вселился в кого-нибудь, чисто чтобы поесть. Даже если бы вселение длилось всего секунду… Он расхохотился, схватившись за живот, и от внезапной мысли сам себя рассмешил. — Представь… — сказал он, хотя смеялся так сильно, что не мог связно говорить, —…Представь, если бы об этом был снят фильм? Ну… типа, вот… есть дети, которые вызывают призрака, верно? И вместо того, чтобы вселиться в одного из них, чтобы убить остальных или что-то в этом роде, первое, что делает призрак, обретя тело, — это бежит в ближайшую бургерную, чтобы уплетать двойной чизбургер. Боже, это было бы чертовски смешно! Я знаю, ты не совсем понимаешь, потому что никогда не был призраком, но я думаю, что все остальные призраки нашли бы это уморительным! И это тоже важно, понимаешь, репрезентация призраков в фильмах. Я уверен, что это много значило бы и для других призраков. Вэй Ин наконец прервал свою многословную тираду. Он задумчиво постучал себя по носу. — Мне кажется, так и будет. Я вообще-то никогда не встречал других призраков. Теперь, когда я об этом думаю, это как-то странно, не так ли? Разве я, как призрак, не должен видеть много других призраков? Разве мы все не застряли здесь, на одной и той же плоскости существования? Его глаза расширились. — Подождите ка. А что, если… ладно, послушай… для каждого призрака существует своя собственная плоскость существования? То есть, множество слоев разных реальностей, где бесконечное количество духов содержится в своих собственных версиях ада на Земле? Разве это не безумие? Очень в духе «Матрицы», не правда ли? Он снова посмотрел на брата в ожидании ответа. Он подумал, что сказанное им наверняка настолько поразительно, что способно на мгновение объединить их два мира, и он получит какой-нибудь ответ от Цзян Чэна. Это не было услышано. Вздохнув, он перевернулся на живот, чтобы посмотреть ему в лицо. — Если бы я мог вселиться в кого-нибудь, это, наверное, был бы Не Хуайсан. Мне кажется, ему живется проще всех, понимаешь? Конечно, его брат довольно строг к нему, но он также ужасно его балует. Это не как с Ланями. Вот там уже строгие правила. Помнишь, у Лань Чжаня был комендантский час?? Комендантский час! В старшей школе! Я имею в виду, госпожа Юй делала много чего, но, по крайней мере, ей было все равно, чтобы устанавливать нам комендантский час! Кем бы я был без моих ночных поездок на заправку? Даже думать об этом не хочу. Он драматично вздрогнул, вспоминая, как с удовольствием пил с братом ледяные коктейли в магазине "7-Eleven", когда не мог уснуть. Он вытаскивал брата из постели, умоляя его пойти с ним, обещая, что если тот согласится, то купит ему все, что он захочет. А он всегда брал то смузи со вкусом голубики. — А потом, когда ты просыпался утром, мама спрашивала, почему у тебя язык синий! — вспоминала Вэй Ин, снова смеясь. — Ух ты, я честно говоря, так удивлен, что помню это сейчас. Это было так давно. Наверное, это единственное хорошее в смерти — я теперь все помню! Так что, больше нельзя говорить, что у меня мозги как у золотой рыбки! Скорее как у вороны! Или слона! И неважно, что его настоящий мозг находился в двух метрах ниже того места, где они сидели, и, вероятно, гнил. — Как думаешь, если я сейчас вернусь в своё тело, я оживу? — спросил он вслух, его мысли не давали ему покоя. — Я не знаю, как, но если это произойдёт, сможет ли моя душа воссоединиться с телом, и проснусь ли я? Не успел он и закончить предложение, как в голову пришло воспоминание. Это было странное, похожее на осознанный сон воспоминание, в реальности которого он до сих пор не был уверен. Воспоминание о том, как он находится в ванной, парит где-то высоко над ванной и смотрит вниз на тело в воде. Вода красная, а тело настолько погружено, что он видит только черные волосы, рассыпанные по поверхности, кружащиеся в багровом цвете, словно разлитые чернила. Видна лишь одна рука, как она свисает с фарфорового края ванны. Порезы разрисованные на ней снова и снова и снова. И она кровоточила. Вэй Ин содрогнулся от этого воспоминания. Этого было достаточно, чтобы понять, что нет, его тело не проснётся. Вэй Ин повредил его безвозвратно. Как разбитую машину, его уже не починить. Оставалось только сдать его на металлолом и начать всё заново. Я рад, что пришел в себя гораздо позже. Мне гораздо приятнее проснуться в своей комнате, чем в той ванне рядом с телом, которое я оставил. Но это вновь вызвало тот же мучительный вопрос, который мучил его уже довольно давно. Кто меня нашел? Взгляд Вэй Ина с любопытством скользнул по лицу брата. У Ванина закончились одуванчики, которые можно было обезглавить, и теперь он вырывал с корнем целые пригоршни травы. Это казалось безумным поступком для человека, обнаружившего своего брата мертвым в ванне, но Вэй Ин не мог быть уверен. Его брат всегда был немного странным в этом плане. Всегда вымещал свою боль, гнев и печаль не на тех вещах. Или же не тем людям. — Ты явно не даешь мне много реакции, да? — упрекнул его Вэй Ин, покачав головой. — Даже Шицзе расстроилась и немного покричала. Она поговорила со мной по-своему. А тебе нечего сказать, А-Чэн? Цзян Чэну было нечего сказать. Он сидел, скрестив ноги, сгорбившись, словно собирался остаться здесь надолго. От него исходила аура приятного сиреневого цвета, такая мягкая на вид, что Вэй Ин захотелось прикоснуться к ней. Но теперь он понимал, что это не так. Понимал, что эти ауры — защита для живых, отталкивающая нежелательных духов. Поэтому он этого не сделал. Он просто лежал на животе, глядя на изгибы челюсти брата, наблюдая, как мышцы там напрягаются и расслабляются, словно брат снова и снова сжимал её. — Не нужно сдерживаться, — прошептал ему Вэй Ин, его голос был настолько мягким, что удивил даже его самого. — Я знаю, что тебе ужасно хочется на меня накричать. Мне всё равно, если ты это сделаешь. Здесь же нет никого, кто мог бы осудить тебя за то, что ты кричишь на мёртвого человека. Но Цзян Чэн лишь снова напряг челюсти и опустил взгляд на землю. Кожа на его пальцах и ладонях позеленела от травы, поэтому он потер их о джинсы. Затем он снова поднял взгляд, и Вэй Ин заметил, как его брат намеренно избегает смотреть на надгробие. Точно так же, как и он сам. Внезапно из уст Вэй Ина вырвался смех. — Упрямый ублюдок… — Он проследил за взглядом брата до места, где край кладбища переходил в лесную полосу. — Ты что, отрицаешь очевидное? Ха, это даже довольно мило с твоей стороны. Было забавно и трогательно, насколько это соответствовало характеру его брата. Яньли всегда была более доверчивой из их тройцы. А вот Цзян Чэн воспринимал все, что ему говорили, с долей скептицизма. Как будто все сказанное ему было шуткой, и он постоянно готовился к развязке, чтобы не быть застигнутым врасплох. — Я даже не думал об этом, — сказал Вэй Ин, его взгляд все еще скользил по теням листьев и ветвей на опушке леса. — Я много думал о Шицзе и о том, как она воспримет эту новость — я очень сильно переживал по этому поводу, знаешь? Но, наверное, я никогда не думал о твоей реакции. Дело не в том, что я не думал, что тебе будет все равно. Просто я… думал, что ты воспримешь это лучше. Брови Вэй Ина нахмурились, когда он попытался понять истину, которую пытался сказать. — Честно говоря, я думал, ты почувствуешь облегчение. Ветер проносился сквозь деревья, заставляя ветви раскачиваться. Волосы Цзян Чэна тоже взметнулись вверх, на мгновение поддавшись порывам ветра, а затем снова опустились на его сгорбленные плечи. Вэй Ин ничего не почувствовал. Ни движения волос, ни ветра. — Ты рад, диди? Тебе стало легче? Думаю, мне бы стало намного спокойнее, если бы я знал, что тебе стало легче. Он оглянулся на брата, пытаясь разглядеть в его затуманенных глазах хоть какие-то эмоции, которые могли бы выдать его чувства. Но в глазах читалось лишь это явное непонимание. — По крайней мере, это стоило бы того, если бы ты был счастлив. Но даже не получив ответа от брата, Вэй Ин знал правду в глубине души. Счастливый семнадцатилетний юноша не стал бы проводить летний день, сидя на могиле. Он бы не оказался здесь, если бы не испытывал глубокой душевной боли. Это не принесло Вэй Ину утешения, а лишь добавило отчаяния к его и без того многочисленным переживаниям. — Поторопись и дай себе всё обдумать, А-Чэн, — нетерпеливо сказал ему Вэй Ин. — Чем быстрее ты это сделаешь, тем быстрее сможешь разозлиться и двигаться дальше. Он устало вздохнул и перевернулся на спину. — Поверь мне, ты последний человек, которого я хотел бы видеть здесь в роли призрака. Хоть он и сказал это, Вэй Ин оставался рядом со своим братом до конца дня. После ухода Цзян Чэна Вэй Ин наконец набрался смелости взглянуть на его могилу. Не на камень — боже , он не мог вынести мысли о том, какой лозунг или фраза были написаны под его именем и как это не отдаёт должного его наследию, — а на основание, где люди оставляли свои подношения. Вэй Ин удивленно рассмеялся. — Этот засранец! — воскликнул он, голос его был полон восторга. — Что же мне с ним делать? До чего же он милый! Потому что у основания его гранитного надгробия, обернутый пурпурным кружевом, лежал букет пионов.